Неждана

У Сороки всего два глаза, она за своими донечками будет бегать с кухни на двор- доглядывать. Так что, на задний двор к Неждане мачеха будет изредка только посматривать, чаще Богданчика посылать с проверками.

Утки сегодня лепились особенно толстыми и смешными. Неждана помнила, как дед Василь ее учил, — чтобы свистулька ладно пела, надо больше места для воздуха внутри оставлять. Она знала уже верные формы и размеры, но иногда хотелось попробовать что-то новенькое.

Баб верхом на козликах она лепила все с длинными шеями. Козлики удавались крепенькими приземистыми да с крутыми рогами, а бабы, наоборот, тянули свои любопытные рожи повыше. Ножки у бабы из-под юбок торчали коротенькие-по росту козленка, а голова на длинной шее стремилась к облакам. Нравилось Нежданке баб нескладными лепить, чего уж там, — обижали они ее много.

Сзади кто-то негромко свистнул — так, чтобы Сорока в избе не услыхала, а до Нежданки донеслось.

Девчонка обернулась и поначалу, кроме старого забора, ничего за собой не приметила.

Свист повторился.

Неждана снова повернула голову и подняла глаза повыше — на соседской яблоне по ту сторону забора сидел взрослый парень, уже годов двадцати. Нос у него на солнце обгорел и облупился, уши лопухами торчали, губы пухлые черникой перемазаны, а глаза зеленые — вроде добрые.

— Ты что ль Неждана Даренкина, Власа дочь? — в упор спросил парнишка, свесив босые пятки с толстой ветки.

— Коза я холмогорская, не видно что ли? — надерзила девчонка да отвернулась.

Не любила она, когда про мать говорят, имя ее упоминают. Болело в этом месте на сердце нестерпимо, каждое лишнее слово иглой кололо.

Обычно Неждана обиды молча терпела. Бывало, губу до крови закусит, чтоб Сороке не наговорить, что думалось, но молчала.

И откуда только слова такие смелые сейчас ей на язык подвернулись?

Парень загоготал, но не обиделся.

— Коза, а че ты волосья как чудно путаешь? — придумал он еще что спросить.

— А у нас в Холмогорах все такие, — Нежданка уже хихикнула и повела плечиком, откинув лохматые прядки с косами.

Косы были все разные — потолще, потоньше, тугие, слабые, из трех прядок, из четырех, а еще узелки какие-то на волосах накручены, а часть волос и вовсе патлами висела.

— А меня Ванькой звать, — доложил парень. — Соседский я, Надейкин сын.

— Кааак? — девчонка вытаращила глаза. — Не бывает такого имени. Брешешь!

— Ага, я пока один такой, как гостинец византийский, — снова загоготал сосед.

Он кувырнулся на ветке и спрыгнул прямо во двор к Сороке.

— Иван — имя мое, — пояснил он, без приглашения присаживаясь на скамью. — Мамка Ванькой зовет, еще Ваняткой, Ванечкой, Ванюшкой.

— Брешешь, — упрямо повторила Нежданка.

— Неа, истинная правда, — помотал кудлатой башкой Иван и протянул Неждане куколку из дерева, на верстак поставил.

— Где ж твоя мамка имя такое взяла? — Неждана склонила голову на бок и хотела допытаться правды.

— А ей приснилось, — довольный ответил Ванька. — Пришел ей во сне монах греческий в капюшоне и велел: «Нареки сына Иваном».

— Какой монах? — Неждана даже бросила лепить зайца и подперла щеку грязной ладошкой. — Ой, заливаешь ты…

— Греческий, — упрямо повторил Ванька. — Ты кашу гречневую любишь?

— Люблю, — оторопело согласилась девчонка.

— Ну, вот, ее к нам монахи из Греции завезли — страна есть такая тридевятная за морем, — Ванька важно поднял вверх указательный палец. — Поэтому каша гречневая, а монах греческий — чего тут неясного?

— А почему монах этот твоей мамке приснился? — Неждана сыпала вопросами, как камушки в пруд пуляла.

— Откуда ж я знаю, — развел руками Иван. — Я за мамкины сны отвечать не могу.

Незваный гость подкинул куколку на ладони и снова поставил ее перед Нежданой.

— Соседка, давай меняться? — предложил он. — Я тебе кукленка, ты мне свисток? Складно они у тебя поют, третий день слушаю.

У Нежданы враз испортилось настроение. Она замотала лохматой головой.

— Не, Сорока заругает, — хмуро буркнула она.

— Ну, ладно, куколку тогда так возьми, — улыбнулся Ванька. — Все равно я ее для тебя вырезал.

— Для меняяяя? — у Нежданы опять округлились глаза.

Никто еще ничего вот так не делал — именно для нее. Ну, кроме, дедуся.

— Ага, — пухлые черничные губы расплылись в улыбке. — Меня твой дед научил по дереву резать, когда я еще малой был.

Неждана снова помрачнела, вспомнив про деда.

— Как он? — Ванька кивнул в сторону избы.

— Помирает — говорят, — девчонка зашмыгала носом. — У него зубов совсем не осталось, кашей его кормлю жидкой. Надоела она уже ему, — верно, совсем есть перестал… А Сорока больше ничего не дает.

— Хошь, я мамкиного студню принесу? — сорвался с места Ваня.

— Студню? — Нежданка задумалась. — Студень он, пожалуй, размусолит…

Сорока почему-то никогда холодца не варила, и деда всегда кормили кашей, иногда пареной репой. Мяса или рыбы Василь давно не пробовал.

Ванька в миг перемахнул обратно на свой огород, и скоро доски забора на заднем дворе у Сороки раздвинулись, и через них просунулась рука, перемазанная черничным соком. Рука протягивала Неждане плошку, в посуде таял нарезанный большими кусками холодец.

— Спасибо, — выдохнула Дарена, подхватив плошку.

Она побежала кормить деда, побросав всю работу.

Следующий раз Ванька появился через два дня под вечер. Опять он висел на яблоне болтая в воздухе босыми пятками.

— Коза, дело делается? — смешливо спросил он.

— Ой, Ванечка! — Неждана всплеснула руками и испачкала кожаный фартук синей краской. — А я тебя все ждала-ждала…

— Ну, тогда переименую тебя из Козы в Жданку, — засмеялся сосед.

— Вань, а я дедусе про тебя рассказала, что ты студнем угостил, — скороговоркой выпалила девчонка то, что хотела сказать уже два дня. — И он, он…Моргнул! Он понял! Представляешь?!

— Да, я такой, — смущенно хмыкнул Ваня. — Меня раз встретишь — вовек не забудешь.

Правда про деда была такой горькой, горче полыни, что проще было продолжать дурачиться. Нежданка поняла и не обиделась.

— Когда мне семь-восемь годков было, старый Василь учил по дереву вырезать, — вспомнил парень. — Мне нравилось.

— А потом? — спросила Неждана. — Куда ты потом подевался? Почему я тебя раньше не видела?

— Да, меня мамка к сеструхе своей отправила за реку жить, — уже как-то нехотя пояснил Иван. — Дела там всякие семейные, то да се…

— Ой, Ваня! — снова что-то вспомнила девчонка. — Я ж тебе какую хошь свистульку подарю, выбирай.

— А Сорока? — прищурился Ванька. — За косы не оттаскает.

— Не маленькая я уже, не боюсь ее, — гордо заявила Неждана и задрала повыше дрожащий подбородок. — Если захочу, я к дядьке Ерохе жить уйду, он меня давно к себе кличет.

— Ероха-то… Ероха — годный мужик, — согласно кивнул Иван. — Только никуда ты от Василя не уедешь, будешь мачеху терпеть, пока дедусь жив.

Неждана отвернула лицо, чтобы Ваня не рассмотрел блеснувшие на глазах слезы. Если повыше задирать подбородок, то иногда можно заставить слезы закатиться обратно.

— Ты там что-то про свистульку обещала, — посмеиваясь напомнил Иван.

Он понял уже, как поворачивать нехитрый ручеек их беседы в нужное русло. Про мамку и дедуся лучше не говорить, Сороку не поминать, и все заладится.

— Да! — снова обернулась к нему Нежданка. — Ты какую хочешь?

— Вообще-то я лошадей страсть, как люблю, — задумчиво протянул парень. — Но, если что, — и на зайца согласный.

— Будет тебе конек, самый-самый, — охотно закивала Неждана. — Погоди.

Она убежала в избу и скоро вернулась, прижимая к фартуку завернутого в тряпицу расписного конька.

— Он так поет переливчато… — похвалилась она. — Даже у меня дух захватывает, Другого такого не получается сделать.

— Спасибо, — Ваня снова сиганул с яблони на Сорокин двор и бережно принял из рук маленькой соседки дорогой подарок.

Неждана запомнила то лето как самое счастливое в своей жизни. Лопоухий соседский Ванька продолжал их с Василем подкармливать — то кринку с творогом на верстаке оставит, то студню мамкиного снова через забор передаст, то яблочко моченое для деда разотрет в кашицу. Неждане петушков на палочке да пряников приносил, грушами угощал и черникой с малинкой. Некогда ей теперь было в лес за ягодами бегать. Да, и груши во дворе больше не росли с тех пор, как молния спалило Даренкино дерево.

Неждана грызла петушков по ночам или когда сидела у деда за печкой. Медленно смаковать леденцы не получалось, не хотелось, чтобы Сорока заприметила. Как мачехе объяснять потом дружбу со взрослым парнем? Тем более, что Сорока с соседкой Надейкой давно не знались и даже не разговаривали.

Последний раз Ваня с Нежданой виделись в конце липня.

— Попрощаться я пришел, — грустно доложил Иван, снова свалившись спелым яблочком на двор.

Неждана только ойкнула и засопела носом.

— Опять за реку к тетке? — наконец, спросила она.

— Не, — Ванька замотал кудлатой башкой. — В княжий терем на конюшню дядька меня пристроил, конюху помогать.

— Понятно… — протянула девочка.

Она закусила губу и качнула головой так, чтобы лохматые пряди с косичками упали на лицо. Девчонка давно привыкла так прятаться от своих бед.

— Не грусти, Коза, может, еще свидимся, — голос у Вани прозвучал бодро, но как-то надтреснуто.

Хотя, может, Нежданке то просто показалось

— Прям о сию пору уезжаем, уже телега запряжена стоит, — Ваня нехотя признался и в этом. — Дядька говорит, торопиться надо, покуда другого заместо меня не взяли.

— Поезжай, чего уж там, — кивнула Неждана. — Может, и вправду свидимся.

Глава 6. Тринадцатая зима начинается

В начале зимы Нежданке тринадцать лет исполнилось. Ох, недоброе то число для нее… Что ж будет-то?

Вытянулась девчонка еще выше — куст шиповника на дворе переросла. По возрасту — уже невеста. Только кто ж на такую позарится? Тощая, вечно лохматая, локти- коленки, как у кузнечика по-прежнему во все стороны торчат. Там, где у девицы грудь должна быть, нее передник кожаный повязан на рубашонку, глиной и краской перепачкан, и никаких на нем округлостей не видать.

Косы все так и плетет по-ведьмачьи, да каждый раз по-разному. То с одного боку две тоненьких тугих косички оплетают отдельную прядь, и под ними лохмы распущенные, а с другого боку — одна коса слабая, да пряди из нее выпадают во все стороны- как ржаной колос

Когда Неждана мала была, понятное дело, почему она вечно лохматая ходила, — росла девчонка без матери, как могла — так и плела косички, куда дотянется, там и напутает себе волосы неумелыми пальчиками.

А со временем научилась нарочно это делать интересно, с выдумкой — то бусины вплетет, то веточки. Может, в заморских теремах и оценили бы красоту такую, но не в Поспелке. Тут испокон веков девки строго одну косу плетут, замуж выходят — на две переплетают.

Много раз уже Сорока порадовалась, что не обихаживала девчонку сызмальства, не научила, как правильно косу заплетать. Что в три годка Нежданка чертенком лохматым по деревне бегала, что в тринадцать — взрослая девица, а патлы в косу собрать не может.

На такую ни один жених на засмотрится, убоится. Сороке того и надобно — пока Неждана в семье живет, будет она ради деда свистульки лепить с утра до вечера. А как Василь помрет, Сорока еще что-нибудь удумает, как не выпустить из своих рук этого куренка, несущего золотые яйца.

Раньше и мечталось только о том, как выживет девчонку из дому. А теперь нет, теперь нужна ей падчерка, так просто она ее не отдаст.

Все у мачехи давно отлажено. Неждана свистульки певучие лепит да расписывает. Влас с Добросветом их на ярмарку возят, продают втридорога. Сорока богатеет — масло на сыр намазывает, сундук на сундук уже ставит. Иногда к колодцу выходит — бабам новых «секретов» про привороты подкинуть. Не каждую седмицу — не перебарщивает.

Дед Василь за печкой совсем в тень превратился, бегает к нему Неждана больше все украдкой. Иногда задумается она, что могла бы уйти из дома, отец, поди, и не заметит. Дядька Ероха ее давно уже зовет к нему перебираться. Он, конечно, со своим интересом — хочет выведать секреты, как она свистульки приворотные делает. А она что? Она никаких заговоров не знает, просто все, как дедусь показал, так и делает.

И кто только те слухи распустил, что колдует дочь Власова над глиной? Да, понятно кто, — Сорока! Все прибытки от торговли в ее сундуки шелками да жемчугами складываются.

Ушла бы на самом деле Неждана уже куда глаза глядят. Хоть бы вон — к дядьке. Только кто ж тогда за дедусем ухаживать будет? Не оставит она Василя Сороке на растерзание. Так и живет пока с мачехой, как жеребенок стреноженный.