Имажинали

— Рядом.

— Где?

— На улице Сатиров, это в двух шагах отсюда.

Я знаю эту улицу, потому что часто ходил ею по пути на Центральный почтамт. В некотором роде, я этим обязан тебе…

— Я немедленно отведу вас туда, — бесстрастно добавил эльф.

Он поигрывал своим волшебно зеленым бокалом, давая мне понять, что желает сначала допить его. Понятно, я счел это совершенно неуместным и чрезвычайно пагубным. Разрушительное воздействие алкоголя могло подорвать его и без того весьма сомнительные способности, о чем я ему сообщил в следующих выражениях:

— Я бы вас настоятельно просил допить вашу бутылку и проводить меня к брату, пока вы еще в состоянии ходить. Мне нельзя терять времени, и тем более — на то, чтобы глядеть, как вы гробите те немногие остатки соображения, которыми вроде бы обладаете.

— Я пью, чтобы набраться храбрости.

— Храбрости?

— Выдать вам вашего брата.

— Не понимаю.

— Допустим, я поделюсь с ним кое-какой историей. Нет, не тревожьтесь, я с ним даже не разговаривал… Моя точка зрения шире. Я предпочитаю выступать в защиту всевозможных изгнанников.

Никто из тех, кто меня знает, полагаю, не назовет меня наивным. Кроме того, сначала я и сам было подумал о притворном сопротивлении, о своего рода шантаже, чтобы вздуть цену, которую он потребует за свои услуги. Но — и я должен признаться, что меня это тронуло, — его оливковое лицо в тот момент выражало искреннюю печаль. Этот эльф страдает, друг мой. От внутреннего зла, именуемого меланхолией. Мне знакомо оно, это зло. Оно поселяется глубоко внутри вас, ядовитым шипом в ваших потрохах. И кое для кого, кому запретили возвращаться, оно неизлечимо.

Надо думать, именно оттого меня и подтолкнуло спросить:

— Как давно вы покинули свой лес?

— Уже не помню, — солгал он. — Двадцать… Тридцать лет… Я больше не считаю.

Он осушил третий бокал.

— Я понимаю, — прошептал я. Господи, тридцать лет!

В моем сознании пронеслись вечера в долине, ледяная вода горных ручьев, стада, взбирающиеся на пастбища в хорошие деньки, запах сосен, цвет нашего летнего солнца… И некоторые из этих мыслей, без сомнения, пропечатались у меня на лбу, в глазах, потому что эльф уставился на меня с новым выражением.

— А вы? — спросил он.

— Я? Три года, всего лишь.

Но подумал: три года — уже, и он услышал это. Вам это покажется странным, но каким-то образом мы с эльфом поняли друг друга. На какое-то мгновение. Но это длилось недолго.

— Приступим… — вздохнул он с едва заметной улыбкой. — Теперь все сказано, и мы, в некотором роде, среди своих… Не будем больше тратить ваше время. В конце концов, время — действительно деньги.

Мы вернулись к делу.

— Сколько? — спросил я.

— Двадцать ливров.

— Договорились.

Он чуть не поперхнулся, настолько был удивлен, что я не торгуюсь. Я потянулся за своим большим бумажником, достал четыре пятерки и положил их одну за другой на стойку перед ним. Его глаза чуть не выскочили из орбит, и я подумал, что он искусает губы до крови. Ах, Джизу, в каких жалких он был обстоятельствах, никакого сомнения… Думается, он никогда в жизни не видел столько денег. И, конечно, сожалел, что не запросил больше с самого начала.

— Мне нужно еще раз на минутку зайти в свою комнату, — сказал я. — Будьте готовы, когда я спущусь.

Он кивнул, и я поспешил наверх, чтобы экипироваться. Я надел свой плащ с пелериной, под которым кое-как спрятал арбалет и шлем, а куклу сунул в один из карманов. Заодно я взял два отцовских «Аммета». Это дуэльные пистолеты, правда, довольно устаревшие, но лучших я не знаю.

Когда я вернулся в бар, эльф допивал очередной бокал абсента.

— Теперь идемте. Боюсь, мой брат нас не станет дожидаться. Если он исчезнет…

— Это не грозит. В настоящий момент он крайне занят игрой в тонк без потолка ставки. Значит, если я правильно разобрался в характере, он не собирается никуда трогаться.

Трудно было не узнать неумеренного пристрастия Люциуса к азартным играм, а также его полного отсутствия ограничителей. Эльф не мог такого выдумать.

— Собственно, — продолжал он, — он играет против двух моих друзей. Я обещал им, что они разделят банк и деньги, которые ваш брат может оставить на столе… Вы не возражаете?

— Нисколько. Деньги меня не заботят.

— Счастливый вы человек.

Саббат д’Опаль — шумная улица. Вдоль нее все отправляются на главные бульвары в центре или, наоборот, в северные кварталы разгула, особенно в Мигаль с его публичными домами. В этот час, при последнем искусственном свете дня, тротуары чернели от публики, а проезжая часть была полна экипажей, карет, кэбов и авто с дымящимися трубами. Видишь ли, панамская ночь богата на зрелища, в особенности на театральные; можно выходить в город каждый вечер, и не остаться без развлечения. Что хорошо — среди всех этих зевак меня не замечали, несмотря на арбалет у меня на боку.

Дойдя до Фантастического Музея профессора Берлюпена, мы повернули на восток по маленьким улочкам. Ты, несомненно, сочтешь безрассудством, что я отважился отдалиться от бульварных огней в компании незнакомца, да еще и нечеловека, но можешь быть уверен: если бы у меня были хоть малейшие сомнения в его намерениях, я бы ни за что не пошел за ним. Нет, серьезно, я считаю, что он не способен на коварство. Он простодушен, в нем нет ни капли двуличия. Поэтому я бесстрашно следовал за ним, прижимая к себе под накидкой свое снаряжение. Должно быть, это придавало моему силуэту курьезный вид, но если он что-то и заметил, то не проронил ни слова.

Вскоре мы оказались на улице Сатиров, магистрали оживленной, хотя и в стороне от главных дорог столицы. Народец там шляется примерно тот же, что и в соседнем квартале Мигаль, а потому обстановка, как ты понимаешь, мало чем отличается от тамошней. Несколько не доходя до мрачноватого кабачка без возраста и вывески, эльф Сильвен остановил меня, положив ладонь мне на предплечье:

— Ваш брат внутри. В одном из альковов, прикрытых портьерами, справа от входа. В третьем от двери.

И врос, казалось, в землю, ожидая моей реакции. Я уставился на него, ничего не отвечая. Обычно это быстро рождает у собеседника неловкое ощущение, что ставит меня в выгодное положение, но он стоял не моргнув, а его желтые глаза без зрачков смутили меня до такой степени, что я отвел взгляд.

— Я в вас более не нуждаюсь, — бросил я, недовольный собственной слабостью.

— Вы уверены? Нет, я об этом говорю, потому что Люциус вовсе не хочет, чтобы вы его нашли, как мне сказали. И после стольких лет погони за ним было бы поистине обидно, если бы он снова проскользнул у вас между пальцами…

Поганец не ошибался. Я спросил:

— Сколько?

— Да совершенно нисколько! Просто пытаюсь оказать любезность. Скажем, это дополнительная услуга, уже включенная в стоимость….

Надо ли говорить, что он даже не постарался придать своему притворству хотя бы тени убедительности, и я ни на секунду ему не поверил. Скорее всего, он договорился со своими подельниками, играющими в тонк, разделить банк и сумму, которую Люциус обязательно оставит на столе, если его изловят. Так что он был заинтересован в моем успехе.

— Есть ли второй выход из этого… притона?

— Да, рядом с туалетом есть дверь. Она ведет в переулок.

— Значит, займите позицию там и смотрите, чтобы мой брат не сбежал.

Я не счел нужным предупреждать его о природе того, что нам противостояло.

В любом случае, его шансы преградить путь Люциусу были практически равны нулю. Я надеялся исключительно на то, что он чуть приостановит моего брата, если все пойдет не так, как я планировал. Он исчез в грязном, подозрительном переулке, а я подошел ко входу в забегаловку. На двери корявая надпись, начертанная неверной рукой, гласила: «Здесь торгуют табаком». Я склонился к узкому окошку, мутному от грязи, не имея возможности разглядеть, что ждет меня внутри. Да и какое это имело значение? Я был готов. Я надвинул на уши шлем: наступила тишина. Далее я проверил карманы, на месте ли кукла и пара пистолетов, а затем крепко стиснул под плащом арбалет. Затем недрогнувшей рукой я толкнул растрескавшуюся деревянную дверь.

Все взоры в зале этой табачной-распивочной на улице Сатиров обратились ко мне. Вокруг деревенского вида столов сидели несколько неказисто одетых орков и людей — рабочих и работниц; эти зашли оглушить себя выпивкой — как они ходят на фабрику, так же механически. В углу, у нерастопленного камина, пара пьяненьких клюриконов[30] вяло упражнялась на скрипке и шестидырочной флейте, окропляя это убогое сборище никого не веселящим подобием музыки.

Полы моей пелерины колыхнул сквозняк. В желтоватом свете немногочисленных масляных ламп я по трем ступенькам медленно спустился на некогда белую плитку. Под шлемом стояла полная тишина, мне слышались только шумы внутри груди от собственного дыхания, биение крови в висках и тусклое, искаженное эхо ударов моих шагов. Через полуоткрытую дверь в тыльной части заведения до меня доносился запах дешевого винища, жира и скверного табака — если только он не шел от пола или от самой мебели. Стоящий за стойкой бармен, старый одноглазый орк, у которого остался только один клык, вызывающе уставился на меня и что-то крикнул, не отрываясь от протирания кружек. Я проигнорировал его и, пересчитав висевшие на правой стене портьеры, направился к третьей.

— Люциус!

Забавное было ощущение, как почти беззвучен в моих же ушах мой собственный приглушенный голос. Распахнулась под встревоженной рукой занавесь, и из комнатки появился мой брат… то, что когда-то было моим братом… Оно увидело меня, на этот раз не удивившись. Его губы шевельнулись, и трое мужчин, неприязненно глядя на меня, поднялись. В одно слово, в один жест я забросил посредине между ними «Хаос», и они тяжело осели, не соображая ни бельмеса. Какая жалость, что против Люциуса заклинания Дейзоля всегда были так неэффективны! Люциус побледнел бы при виде своего хулиганья, мямлящего и пускающего слюни на стульях, — если бы мог. Он отступил на несколько шагов назад, опрокидывая столы и сидящих за ними, а затем, почувствовав себя загнанным, решился применить ту силу, которая безусловно выдает его как скверну, каковой он и является, и которую поэтому он пускает в ход только в крайнем случае. Он завопил. Я видел его широко разинутый рот, губы, задравшиеся над гнилыми зубами, и грудь, наполненную воздухом, который он теперь использует единственно для испускания звука. Но не слышал ничего. Шлем, хвала Богу, хвала тебе, — само совершенство. И пусть все в зале дико извивались, затыкая кулаками уши, прежде чем попáдать, как один, — застыв и побелев как свечи, — я устоял на ногах.

Люциус, не веря, окинул меня своим ледяным взглядом и отступил назад. Тогда я распахнул огромный плащ и, подняв арбалет в своих карающих дланях, прицелился и спустил курок; тетива сухо щелкнула, в моих пальцах отдался удар. Люциус, конечно, не испугался — ни одно оружие не способно причинить ему серьезного вреда, и он это знает. Но такого он не ожидал. С живостью горного льва моя Дымящаяся Сеть развернулась и взлетела через всю комнату, чтобы с размаха ударить по нему. Шары-боло и канаты обернулись вокруг него, обмотав его несколько раз по всему телу, он закачался на пару мгновений, затем рухнул, как упавшее дерево с яростным выражением на бледном лице. Я без промедлений пересек комнату, бросив арбалет на столе, вместо него взявшись за куклу и черные как смоль иглы.

Я присел рядом с тварью… Ах! Джизу! От ее запаха у меня забилось сердце!.. и я выдернул у него три волоска. Она не реагировала, она будто бы отказалась от борьбы, слишком плотно запеленутая в Сеть, которая слабо курилась желтоватой, походящей на серу пылью. В алькове, из которого выскочил Люциус, вместе со всеми стали жертвами воя два сообщника эльфа, усатый колосс и один из этих рыжеволосых пикси, но меня это не печалило: хорошенькая головная боль, которой наградит их этот неприятный эпизод, быть может, заставит их вести себя более добродетельно. Я закрепил три волоска на кукле, как ты объяснял в своем письме, и воткнул первую иглу в ее матерчатое горло. Создание у моих ног икнуло, словно поперхнулось. Я внимательно осмотрел его, опасаясь какого-нибудь подвоха, а затем снял шлем. Оно уже не кричало, и по его глазам, где смешались искренняя ненависть с паникой, я понял, что оно более не могло этого сделать. Маг не солгал, видишь? его святотатственная магия оказалась эффективнее всех экзорцистских чар Дейзоля. Стоит ли удивляться? Ведь именно он превратил Люциуса в этот бездушный ужас, позволил ему играть со мной и избежать справедливого возмездия… Но, в конце концов, оказанная нам помощь искупает его вину, и по возвращении, как ты обещал ему в обмен на сотрудничество, я позабочусь о том, чтобы его казнь была быстрой.

Обезвредив самое жуткое оружие монстра, я ухватился рукой за желтую сетку, подальше от его зубов и ногтей, и потянул к задней части кабачка. В конце длинного темного коридора я распахнул ногой хлопнувшую о стену маленькую дверь. Там ждал меня последний сюрприз.

О да, эльф, прислонившийся к омерзительной кирпичной стене, был тут. Но он держал в руке свой котелок и разговаривал с ним. Вернее, он разговаривал с кем-то в своем котелке… Я знаю, тебе трудно будет в это поверить, как и мне самому, но клянусь Господом нашим Джизу, я видел кого-то, или, по крайней мере, что-то, что из нее торчало: пару миниатюрных ножек в старых синих штанах и с босыми ступнями, болтающих в воздухе, как у забравшегося на сук ребенка! И от маленького создания внутри шляпы исходило мягкое оранжевое сияние, которое освещало снизу лицо склонившегося над ним эльфа… При звуке распахнувшейся двери котелок погас. Эльф поспешно вернул его на свои большие заостренные уши и принял деланно-невинное выражение лица, небрежно засунув руки в карманы. Но развитие событий показало, что я не обознался.

Сделав шаг в мою сторону, он спросил:

— Я слышал что-то вроде крика… Все прошло так, как вы хотели?

Я вытянул свой улов наружу. Он слегка приподнял бровь:

— Сдается, что да…

Не удосужившись отозваться, я сосредоточился на кукле. Мне хотелось управиться по-быстрому, на случай, если полиция — или кто бы то ни было — явится помешать мне. В ячейках Дымящейся Сети зашевелился беспомощный Люциус. Не глядя на того, кто когда-то был моим братом, я воткнул первую из пяти оставшихся игл в крест, вырезанный на маленьком деревянном туловище пупса. Когда металлическое острие вонзилось, он выгнул спину, словно от мучительной боли. Эльф вынул руки из карманов. Следуя буква в букву твоим указаниям, я воткнул вторую иглу. Люциус напрягся еще сильнее, ломая себе хребет.

— Что вы делаете? — бросил мне эльф, внезапно встревожившись. — Прекратите!

Он сделал шаг ко мне в скудном свете из оставшейся открытой двери.

— Не вмешивайтесь, — велел я ему, поднося к кукле кончик третьей иглы. — Вы понятия не имеете, в чем тут дело.

— И мне плевать! Я не могу вам позволить мучить этого беднягу!

Приостановив свое занятие, я быстро достал из плаща один из «Амметов» и направил его на эльфа.

— Ничто и никто не остановит меня, предупреждаю вас.

— А я отказываюсь быть пассивным свидетелем… и тем более соучастником… убийства.

— Тогда уходите. Немедленно. Не оглядываясь. Или я тебя убью.

Он задумался на секунду, потом поклонился, приложа руку к сердцу:

— Сожалею, не согласен ни на одно из этих предложений…

Мне, разумеется, следовало бы насторожиться. Но ты должен понять, что в ту минуту, когда я уже достигал цели, когда мои поиски были близки к завершению, я мог совершенно естественно совершить этот промах. Ибо, когда эльф устроил фарс с почтительными поклонами, его котелок буквально ринулся этаким импровизированным снарядом с его черепа, и попал мне прямо в лицо. Сию минуту, когда я пишу эти слова, мой нос до сих пор его не забыл — как и мое запястье, которое эльф, переступив через спутанную тварь, бесцеремонно вывернул, чтобы отобрать пистолет.

Когда плясавшие перед моими глазами звезды померкли, он уже стоял улыбаясь, с котелком снова на голове и с моим «Амметом» в руке, и ствол целился мне в грудь. Только подумай, как я был расстроен и разгневался на самого себя, и каких усилий мне стоило сохранить спокойствие в голосе:

— Вы совершаете трагическую ошибку.

— Сожалею, не могу дать вам убить этого человека, независимо от ваших к нему претензий.

— Он убийца! Преступник гнуснейшего пошиба!

— Рассейте мои сомнения… Разве вы сами не собирались его убить?

— Я вершу справедливость!

Эльф пожал плечами.

— Убийца, мститель… От меня часто ускользают нюансы.

— Прошу вас. Есть такое, что вам неизвестно, и о чем я предпочел бы умолчать.

— У вас есть право хранить молчание. Так вам и скажут фараоны, когда приедут.

— Однако вы должны меня понять, — заявил я, глядя на его котелок. — У всех нас есть свои маленькие секреты.

Он разгладил пальцем поля своей шляпы.

— Очко в вашу пользу.

— Кроме того, имейте в виду, что убить Люциуса для меня попросту невозможно, потому что, по правде говоря, я уже сделал это три года назад.

Эльф принял это к сведению. Дуло пистолета уже не глядело так недвусмысленно в мою сторону.

— Мне некогда вдаваться во все подробности. Поймите, что мой брат был развратником, игроком и богохульником, и что он причинил… много вреда… кое-кому, дорогому моему сердцу. Как того требовало мое происхождение, я велел ему исправиться и искупить свои грехи, но он отказался, рассмеявшись мне в лицо. Тогда я бросил ему вызов и убил его на дуэли, которую все из свидетелей сочли во всех отношениях благородной и честной.

— Это правда, выглядит он не очень свежим, — согласился эльф, бросив скептический взгляд на Люциуса в его Дымящейся Сети. — Но все равно ему смерть не так уж повредила…

— Вы смеетесь, вас-то это не затронуло. Вы смеетесь над страданиями, над святотатством, над моими поисками… Но вы не на той стороне воюете. Сегодня мой брат уже не человек: колдун с Востока позволил ему избежать смерти, превратив его в мерзкого упыря.

Эльф моргнул:

— Упырь. В Панаме.

— Да.

— Мы говорим о такой твари, которая ни мертва, ни жива, которая откапывает на кладбищах покойников, чтобы сожрать их, и которая криком тотчас парализует любого, кто ее услышит?

— Да.