Уйти или остаться?

— Ну и каким же местом ты сам думаешь? — оборвал я Осю, не желая дольше слушать его брехню про уважаемых людей.

— А я на вас на всех вот это самое и положил, — деловито ответствовал Ося, долизывая майонез.

В конце концов, и то верно, не пропадать же соусу. Ну а пока я раздумывал о том, что дальше предпринять, Ося продолжал свою брехню:

— Кстати, а что это ты один сегодня? Прежде не замечал у тебя пристрастия к одиночеству.

— Да вот, с подругой разошлись во взглядах на современное кино.

Ося снова хлопнул ладошками по бёдрам и прокричал:

— Так я и думал! Вовчик, ты безнадёжно отстал от времени, не понимаешь нынешних приоритетов. Бери то, что пока дают, а то и этого не будет. Да и вообще, теперь в фаворе телевидение, интернет и прочее развлекалово. Всё потому, что жизнь слишком сложна, а людям нужен отдых, причём такой, чтобы, по возможности, не напрягать мозги.

— И в результате все превратятся в идиотов.

— А ты предпочёл бы жить среди Достоевских, Эйнштейнов и Чайковских? Да ты и дня в обществе этой публики не выдержишь, такое там занудство. В общем, выбрось эту муть из головы!

Он исчез так же неожиданно, как появился, а я так и не решил, что лучше — возмущаться тем, что дурят людям головы, либо принять происходящее как данность без всяких рассуждений на тему «зачем и почему», и на этом успокоиться. А Ося что ж, видимо, вообразил, что он теперь моё «второе я», и потому так просто не отвяжется.

Глава 2. Житие святых

Меня давно занимал вопрос: почему люди сходятся, а потом расходятся? То ли характерами не сошлись, то ли муж приревновал жену и поставил крест на семейной жизни, либо просто нашёл другую, помоложе. И вот о чём подумал. Максим Горький и Алексей Толстой были женаты по три раза, Михаил Булгаков также следовал этому неписанному правилу. Пушкину гораздо меньше повезло, а Лермонтов так и остался холостым, но оба ушли в мир иной, не дожив до сорока, да и времена были другие, не то, что нынешние, когда никого не удивишь бракосочетанием в пятый раз, а бывает, что счёт доходит до семи. Но что становится причиной разрыва и можно ли создать счастливую семью, если речь идёт о людях творческих профессий?

Попалось на глаза интервью в недавнем прошлом очень популярной актрисы. Талантом и красотой не обделена, да и любовников, если верить слухам, было предостаточно. Так вот, актрисе непонятно, зачем прилагать столько усилий, чтобы выйти замуж, если в наше время так легко развестись. Свобода для неё на первом месте, а брак — это ещё одно ограничение, которых и без того в нашей жизни больше, чем хотелось бы. Возможно, на её мнение о браке повлияло предостережение Гёте, который знавал немало женщин, одарённых в разных областях искусства, однако с замужеством всё это заканчивалось — слишком много времени приходилось уделять своему супругу и заботе о малых детях.

Но вот узнаю, что актриса вышла замуж — избранником стал актёр, вовсе не бездарный, но ей, увы, и в подмётки не годится. Дай бог им создать счастливую семью, хотя от разрыва отношений никто не застрахован — тому есть немало примеров, особенно в артистической среде. Не повезло «радистке Кэт» из «Семнадцати мгновений весны» — сначала из семьи ушёл отец, известный архитектор, а затем и муж, выйдя за которого «Кэт» надеялась вернуть былое благополучие, когда исполнялись все её желания. Вот и героиня сериала «Куба» от измены мужа пострадала. Не хотелось бы заканчивать рассказ о замужестве молодых талантливых актрис на столь печальной ноте, поэтому приведу слова из романа Тургенева — это что-то вроде изложенного в завуалированной форме совета молодым супругам: «Анна Сергеевна недавно вышла замуж, не по любви, но по убеждению… Они живут в большом ладу друг с другом и доживутся, пожалуй, до счастья… пожалуй, до любви».

Понятно, что кому как повезёт, а в идеале требуется и общность интересов, и совпадение характеров, что не всегда случается. Но самое главное — супругов всё должно «устраивать» в том смысле, что на большее рассчитывать нельзя! Что я имел в виду? Попробую пояснить на одном примере.

Представьте, что познакомились двое молодых людей. Он балагур, душа любой компании, к тому же хорошо разбирается в кулинарии, что в семейной жизни может пригодиться. Помню, приготовил баранью ногу с зелёной фасолью — пальчики оближешь! Но есть недостаток — рано начал лысеть, то есть внешне не похож на прекрасного принца, о котором мечтают многие девицы. А вот его подруга на загляденье хороша — вылитая Марина Влади, правда, не столь изящная, однако это дела не меняет. В общем, они друг друга полюбили, и всё бы хорошо, но тут пришла беда — выяснилось, что у неё проблемы со здоровьем. Жизни пока ничто не угрожает, даже сможет родить ребёнка, и всё же у её избранника возникли немалые сомнения. И тут решающую роль сыграл тот самый недостаток в его внешности — попробовал найти другую симпатичную подругу, но ничего не получилось, и через полгода возобновил отношения с «Мариной Влади». Вскоре после женитьбы у них родился сын, и жили они счастливо ещё лет двадцать. Рискну предположить, что в глубине души оба понимали — как ни обидно это прозвучит, на лучшее трудно было бы рассчитывать. Ну а потом болезнь обострилась, и её не стало. Пожалуй, это тот самый случай, когда можно говорить хотя бы о недолгом, но семейном счастье.

Мне так и не удалось увидеть ещё одну столь же счастливую семью — разве что с чужих слов знаю об их существовании, хотя таким свидетельствам не склонен доверять. Впрочем, как-то ехал в электричке, а чуть впереди меня сидела молодая пара с ребёнком: женщина лицом ко мне, а её муж — спиной. Я никогда больше не видел такого счастливого лица, оно сияло каким-то нездешним счастьем, эту женщину совершенно не волновало то, что происходит вокруг — есть только муж, ребёнок и она. Признаюсь, позавидовал мужу белой завистью и порадовался за неё. Но вот на следующей остановке они направились к выходу, и тут я увидел лицо мужа — равнодушное и даже чем-то недовольное. Сказка кончилась, толком не начавшись.

Вот и с Львом Толстым не всё понятно — то ли удалась семейная жизнь, то ли нет. В письме своему другу, двоюродной тётке Александре Андреевне, Толстой пишет, что счастлив, что не имеет никакого желания, кроме того, чтобы «всё шло по-прежнему». Ну а в дневниках совсем другое: «Ужасно, страшно, бессмысленно связать своё счастье с материальными условиями — жена, дети, здоровье, хозяйство, богатство…»

Тут что-то вроде раздвоения личности. Муж и отец вполне доволен жизнью, а вот писатель и философ страдает, поскольку семейные отношения тяготят, мешают его творчеству, тем более что философских идей Толстого никто в семье не понимал. Иван Бунин в книге «Освобождение Толстого» ссылается на разговор, свидетелем которого он не был. Так вот, Толстой якобы тогда сказал: «Ненавижу Софью Андреевну, да и всех женщин! Умру, положат в гроб, закроют крышкой, а я вдруг вскочу, скину её и крикну Софье Андреевне: "Ненавижу!"». Так нередко получается — от любви до ненависти один шаг, и хорошо, если всё заканчивается без трагических последствий для обоих. Самое простое в этой ситуации — одному из них уйти. Вот и Лев Николаевич ушёл куда глаза глядят.

Ну а теперь от семейных неурядиц и душевных переживаний актрис, актёров и российских классиков вернёмся в ту реальность, которая мне ближе и понятнее. Сам я не женат и всего два раза делал предложение руки и сердца — не то, чтобы всерьёз, то есть стоя на коленях и в одной руке держа букетик алых роз, а в другой заветную коробочку с обручальным кольцом, предназначенным моей избраннице. По сути и по содержанию, это был всего-навсего намёк, поскольку в первом случае оба были подшофе, так что нет смысла придавать моим словам какое-то значение, а во втором всё свелось к обсуждению — стоит ли оформлять наши отношения и будет ли от этого какой-то прок. Впрочем, друзья и знакомые много раз пытались наставить меня на путь истинный, но я не дался. Пожалуй, основная причина в том, что у меня аллергия на стандарты и шаблоны. Когда говорят, что надо делать так и так, причём только потому, что это принято в приличном обществе, в моих жилах словно бы закипает кровь и я с трудом сдерживаюсь от того, чтобы сказать что-нибудь обидное. Слава богу, в писательском труде стандарты не поощряются, разве что при оформлении рукописи перед тем, как отдать её в издательство.

Помнится, подруга одной девицы, с которой у меня был длительный роман, пыталась убедить, что никого лучше мне «ни в жисть» не найти. Да я и не искал, в столь важном деле полагаясь лишь на волю случая. А вдруг встречу такую, что забуду обо всём, даже о том, что творчество с семейной жизнью практически несовместимо. Но не сбылось — может быть, оно и к лучшему. Всё потому, что теперь уже не встанет передо мной трагический в своей неразрешимости вопрос: уйти или всё-таки остаться?

Бывает и так, что от возлюбленного ждут вовсе не высоких чувств, а высокого должностного положения и материального достатка. Вот и Полине требовался доктор каких-то там наук с личным автомобилем и целой кучей почётных степеней и званий. Признаюсь, её фантазии, наполненные ясным смыслом и заботой о совместном процветании, поначалу увлекали и меня.

— Ты будешь делать карьеру, а я тебе буду помогать! — нежно шептала мне на ухо Полина, будем называть её здесь так. И я млел от восторга, прижимаясь к её белой, такой желанной, такой восхитительной груди.

В тот год Полина предложила отдохнуть вдвоём в Мисхоре.

— Ах, как чудесно было бы! — воскликнула она, пытаясь при этом повиснуть у меня на шее. Видимо, запамятовала, что я этого не люблю, и уж совсем не переносит таких нагрузок моя поясница.

Впрочем, против поездки я не возражал. Пришло то самое время, когда надо расставаться с прежними привычками, с раздольной жизнью где-нибудь на диких пляжах под Судаком или недалеко от Коктебеля. И шампанское впору уже научиться пить только из бокалов, а консервированным сосискам made in Denmark следует предпочесть более солидное меню. Вот именно так мы тогда и порешили.

После нескольких попыток нам удалось снять приличную квартирку — не очень близко к морю, но зато уж в относительной тишине. Помнится, как-то в Гагре мы с ребятами жили в доме, неподалёку от которого вниз по склону горы располагался ресторан, весьма популярная, особенно по вечерам, достопримечательность местного курорта. «…За жизнь нашу цыганскую, за жизнь нашу армянскую…» — вот эта знаменитая, бессчётное число раз, на самые разные лады повторяемая фраза из известного романса возникала в моих ушах каждый раз, стоило увидеть где-нибудь на черноморском берегу даже самое захудалое кафе. Возможно, именно поэтому я с тех пор и предпочитал отдыхать преимущественно дикарём, вдали от мест скопления курортников и кочующих по городам оркестров. Но это был особый случай.

Надеюсь, все согласятся с утверждением, что свобода лишней не бывает. Свободой надо пользоваться, пока она есть, пока дают. Поэтому стоит ли удивляться тому, что, наскоро подкрепившись после утомительной дороги, мы первым делом, не дожидаясь ночи, решили опробовать кровать. Двуспальная, деревянная, она на первый взгляд производила весьма благопристойное впечатление, обещая много приятных дней, часов, ну или хотя бы несколько минут…

Скрип несмазанных колёс телеги и даже скрежет рессор изрядно перегруженного тягача, слейся они в унисон и воедино, не смогли бы сравниться с тем, что огласило ближайшую округу и вершины окрестных гор. Стаи чаек поднялись над гаванью и скрылись в отдалении, ласточки и стрижи попрятались на чердаках. Местные жители и тихо-мирно отдыхающие квартиранты высыпали из домов и из курятников на улицы, ожидая катастрофы — что поделаешь, если у всех одновременно возникла мысль, будто эти звуки издавала нависшая над побережьем огромная гора, которая совсем некстати, то есть по какой-то кошмарной, никем не предусмотренной причине вдруг пришла в движение.

На самом же деле, это не земля разверзлась, и крымские горы тут были явно ни при чём, и незачем было возводить на них напраслину. Эти неприличные звуки издавала наша великая труженица, наша производительница, наша заботливая попечительница — деревянная кровать.

Самое время было это безобразие прекратить, но что-то не вполне понятное творилось в эти мгновения с Полиной, я даже подумал, уж не потеряла ли она на время слух. Трудно было поверить, чтобы в её сознании, а может быть, где-то глубоко в подкорке именно эти звуки ассоциировались с таким понятием, как «секс». О тонких и возвышенных чувствах я вообще не вспоминаю.

И тут Полина прокричала:

— Это же чудо какое-то!..

В этот момент словно бы что-то стукнуло меня, причём самым непозволительным образом — так, наверное, бьют исподтишка. Э, нет! А вот об этом мы не договаривались. Так ведь, чего доброго, ляжешь в постель совсем свободным, а наутро проснешься закованным в стальные кандалы в полном соответствии с разработанным ею планом. И тогда всё — пиши пропало!

Но видимо, оголтелый скрип кровати способен напрочь заглушить те робкие сомнения, которые время от времени рождаются в нашей голове. Тем более что голове при этом деле положено быть в довольно длительном невразумлении. А может, всё гораздо проще, то есть я был пьян, вот только не вполне уверен — от любви или от вина местного разлива. Ещё менее вероятно, чтобы в тот вечер стрелы Амура по нелепой или кем-то подстроенной случайности все до единой пронзили только Полину и меня.

А наутро она меня спрашивает:

— Вовчик, ты помнишь, что говорил вчера? — и делает такие проницательные, такие умные и такие наивные глаза.

И что я мог ответить? Если честно — я был просто ошарашен! Нет, ну в чём бы я ни признавался накануне, какие бы романтические предложения ни высказывал, нельзя же словно бы нож к горлу приставлять — скажи да скажи, ты правду говорил или же опять… Ну как так можно? То есть, может быть, я что-то и говорил ещё вчера, но вот сейчас именно — ничего, ну просто абсолютно ничего не в состоянии припомнить. И вообще, в чём собственно дело и почему я обязан что-то вспоминать?

Ах, эти нежные, милые создания! Уж так они любят красивые и ласковые слова. Их хлебом не корми, дай только послушать. Я ещё могу понять, когда дело происходит в колумбийской мыльной опере. Но если мужчина изрядно подшофе, да ещё оба находятся в известных обстоятельствах, когда ни она, ни он не имеют возможности оценить реальность беспристрастно, можно ли доверять сгоряча высказанному мнению? Приятно слышать — тут я с вами соглашусь. И верить в искренность намерений тоже можно. Даже нужно! Но ведь и то необходимо понимать, что всё, что при этом было сказано — это же не для протокола!

После всех описанных здесь перипетий вывод стал предельно ясен. Поэтому и Полина осталась в далёком прошлом, по крайне мере для меня.

На следующий год я снова приехал в Крым, но уже один — как раз накануне мы с Полиной решили поставить крест на наших отношениях. В небольшом посёлке под Судаком меня поджидала весёлая компания — однокурсники, ну и конечно несколько девиц. Да с Полиной ни одна из этих не сравнится! Так что извините, милые, ничего вам здесь не светит, даже не надейтесь. Это если кто-то положил глаз на меня. Ведь всё предельно ясно — я в тоске, страдаю от разлуки, поэтому не приставайте, а не то… Тут даже объяснять не нужно, каждая поймёт. Но оказалось, всё не так.

Как-то незаметно, потихоньку одна из них словно бы приклеилась ко мне, не отходила ни на шаг, а на пляже как бы невзначай усаживалась рядом. Стоило мне войти в воду, как она тут как тут — плавает ничуть не хуже меня, так что от такого соседства не избавиться. А вечером, когда пели под гитару, прижалась к моему плечу — я грубости по отношению к девицам себе не позволяю, поэтому вежливо попросил немного отодвинуться. И правда, играть на гитаре, одновременно кого-то обнимая, — по-моему, это никому ещё не удавалось. Самое неприятное началось после того, как допили последнюю бутылку вина. Тамара, так её звали, буквально повисла на мне, давая понять, что не отпустит до самого утра. Ну как не стыдно! Я ещё не пришёл в себя после разрыва с Полиной, а она… К счастью, выручил приятель — чем-то отвлёк её, а я тем временем сбежал. Ну вот и что теперь прикажете мне делать? Плыть брассом прямо в Турцию или же вернуться в Москву? Одно было ясно — во всём виновата настырная Тамара!

С тех пор прошло немало лет, и вот теперь пытаюсь разобраться, в чём был тогда не прав…

— Ладно, Вовчик! Кончай придуриваться.

Эти простые и задушевные слова прозвучали под сводами комнаты как голос свыше, которого я так долго ждал, хотя куда уместнее было бы сказать мне: «С добрым утром!». И всё же он прав. Пора! Пора положить конец прежним увлечениям, то есть заняться по-настоящему полезным делом. Не всё же угождать своим инстинктам? Впрочем, тут уж как получится…

Тем временем, Ося продолжал:

— Вот посмотри ты на меня, — к счастью, он на этот раз вполне одет. — Я дважды был женат. Но третьей избранницы уже не будет, Толстой и Булгаков не станут для меня примером. А всё потому, что я достиг всего, чего хотел, и в этом есть немалая заслуга моей Лёлечки.

Я не удержался от того, чтобы «подколоть»:

— Так это она основала банк, которым ты руководишь, или тесть сподобился?

Ося зыркнул глазами так, будто собирался придушить или хотя бы запустить в меня тем, что оказалось под рукой.

— Вот так всегда! Хочется по душам поговорить, без всяких там недомолвок и намёков, и тут какой-нибудь невоспитанный гражданин придёт и всё окончательно испортит.

Я понял, что слегка переборщил:

— Извини! Спросонья чего только не взбредёт в голову.

— Ладно уж, проехали! Так вот я и говорю, надо подыскать тебе такую жену, у которой ты будешь, как у Христа за пазухой. Она и обед будет готовить, и в постели ублажать, и, что немаловажно, будет направлять твою мысль так, чтобы обеспечить процветание семье.

— То есть приберёт меня к рукам?

— Опять ты извращаешь мою мысль.

Ося взглянул на меня так, как смотрят на безнадёжно больного, но потом, видимо, усмотрев кое-какие признаки «положительной динамики» в состоянии пациента, продолжил свою мысль:

— Пойми, Вовчик, будь у тебя хоть семь пядей во лбу, в одиночку ты не вырвешься из нищеты…

Пришлось сразу возразить:

— Да я не жалуюсь! Есть кое-какая заначка, могу даже пригласить тебя в шикарный ресторан.

Осе эта мысль понравилась:

— И то верно, не сидеть же нам всё время в «однушке», построенной в эпоху развитого социализма. Пора тебе выйти в люди, Вовчик, взглянуть на мир широко раскрытыми глазами, а там и невесту подберём…

Я даже подпрыгнул на кровати:

— Вот только этого не надо! Женить меня пытались много раз, но роль плюшевого мишки в подарочной упаковке меня совершенно не устраивает. Не выношу, когда на мой счёт кто-то вынашивает грандиозные планы. Я как-нибудь сам разберусь, какие книги мне писать, кого любить и с кем дружить.

С этими словами я встал с постели, накинул халат и пошёл чистить зубы. Когда вернулся, его и след простыл — понял, небось, что невозможно меня переубедить. Всё дело в том, что я сам способен обратить кого угодно в свою веру, хотя и то следует признать, что мне это редко удавалось до сих пор.

Глава 3. Театр марионеток

С Алексом заочно познакомились ещё в те годы, когда его бабушка и моя мама выгуливали нас на аллеях у Патриаршего пруда. Оба возлежали в колясках, так что, увы, не имели возможности пожать друг другу руки. Позже учились в одной школе, потом оказались в одном классе, а трудовую практику проходили в Доме звукозаписи на улице Качалова. Там и приобщились к джазу — у сотрудников ГДРЗ была неплохая фонотека. Пери Комо, Пэт Бун, Фрэнк Синатра, не говоря уже о Луи Армстронге и Элле Фитцджеральд — эта музыка сближает людей самых разных взглядов и мировоззрений.

Вскоре мы поступили на Физтех. Но тут судьба нас развела — меня зачислили на радиофизический факультет, а вот Алекс, вопреки его желанию, попал на физико-химический. Причины этой огорчительной разлуки так и остались неизвестны — то ли декан РФФ был антисемитом, то ли он следовал указаниям свыше, гласившим: евреев не пущать на факультет, который в те времена считался наиболее престижным! Как бы то ни было, в Долгопрудный, где до сих пор располагается Физтех, мы добирались вместе, да и свободное от учёбы время проводили как правило в одной компании, но не с однокурсниками или одноклассниками, а в обществе весьма привлекательных девиц, с которыми познакомились в Крыму.

В те времена в посёлке Новый Свет, что близ Судака, отдыхающих было очень мало. Это и понятно — ни столовой, ни танцплощадки, ни иных удобств. Однако нас это вполне устраивало. Я бы не возражал, если бы так осталось навсегда. Нет ничего удивительного в том, что утром на пляж выходили всего две компании. Это были мы и три симпатичные девицы, с которыми, познакомившись однажды, мы больше уже не расставались, по крайней мере, в Новом Свете. Впрочем, встречались и потом в Москве. Я в ту пору помимо физики был увлечён кино, поэтому сразу же подыскал девчонкам прототипы. Одна, студентка театрального училища, чем-то напоминала Джульетту Мазину, правда была намного привлекательней. Другая своею статью и формами походила на Софи Лорен, даже походка у неё была почти софилореновская. Ну а третья была вылитая Марина Влади, впрочем, о ней уже чуть раньше рассказал.

С Алексом мы вскоре разошлись, но не следует принимать это утверждение буквально — всего лишь работали на разных предприятиях, да и территориально отдалились, поскольку он купил себе квартиру в Тёплом Стане. Но через несколько лет я вступил в ЖСК, который собирался строить дом в Новых Черёмушках, среди яблоневых садов, у нынешнего Воронцовского парка. Когда Алекс узнал об этом, к тому времени успев жениться, он предпринял титанические усилия, чтобы вступить в этот ЖСК — место уж очень привлекательное, поближе к центру Москвы, да и я, что называется, под боком. Впрочем, в Тёплом Стане я его частенько навещал в те годы, когда оба считались закоренелыми холостяками.

И вот на собрании членов-пайщиков разыгрывают, кто на каком этаже займёт квартиру. И выясняется, что мы вытянули один и тот же этаж, хотя и в разных подъездах. Судьба? Алекс тут же предложил мне сменяться со своими соседями, что называется, махнуть не глядя — это можно было сделать без труда, поскольку моя «однушка» была лакомым кусочком, с окнами на парк. Но я решил, что это уже слишком — не хватало ещё, чтобы Алекс подглядывал за тем, как я вожу к себе девиц, а ведь среди них могли оказаться общие знакомые. Интуиция меня не подвела — эту квартиру вскоре обчистили, к счастью, до заселения жильцов, но кое-какие вещи всё-таки пропали.

К чему бы все эти подробности? Да всё к тому, что общие интересы, физтеховское образование и приятные воспоминания об отдыхе в Крыму могут стать залогом прочной дружбы, даже несмотря на то, что кое в чём мы с Алексом не совпадаем, но об этом расскажу чуть позже.

Явным антиподом Алексу был Майк, так его когда-то называли. Во время учёбы в МГИМО бренчал на электрогитаре, несколько лет провёл на Ближнем Востоке, работая военным переводчиком. Парень вовсе не глупый и весьма начитанный — у отца была богатая библиотека, созданная за время длительных командировок за рубеж. Несколько книг, из разряда запрещённых в то время, и мне удалось прочитать — труды Зигмунда Фрейда и сборник стихов Николая Гумилёва. Ну а Майк в это время был предоставлен сам себе, имея в своём распоряжении отцовскую квартиру. Неудивительно, что на первом месте для него были развлечения, а вот мысли о том, что будет после окончания МГИМО, мало занимали. Короче, общительный, компанейский, но как бы без внутреннего стержня — видимо, в юности привык полагаться на папу, а когда пришлось принимать решения самому, оказалось, что сие совсем непросто, если багаж знаний недостаточно велик.

Познакомились мы в Крыму, несколько лет «тусовались» в одной компании, но уже в другой, не в первой новосветской. Как-то вместе поехали на Рижское взморье, где отдыхали знакомые ребята. Там Майк и запил — к тому времени он женился, но что-то у него не заладилось с женой. Вместо того, чтобы уйти и забыть, он начал пить, причём налегал на пиво. До запоя дело так и не дошло, но смотреть на это было противно. Попытался его вразумить, но всё без толку. Тогда-то я понял, что мне здесь делать нечего — взял билет на самолёт и улетел в Крым. Позже переписывались в интернете, но однажды получил такой текст, что стало ясно — Майк с прежним усердием «вдарил по пивку». Тогда-то разошлись мы окончательно. Ну а чем бы я ему помог?

Надо заметить, физтеховская группа № 22, в которой я оказался, видимо, по воле случая, считалась тогда привилегированной, элитной. Из этой группы вышли многие известные физики-теоретики, а прикреплена она была к Институту физических проблем, где директором был Пётр Леонидович Капица, а теоротделом руководил Лев Давидович Ландау. Привилегия наша состояла в том, что мы уже со второго курса, а не с третьего, один день проводили в Физпроблемах — слушали лекции, пытались освоить роль подмастерьев в лабораториях, где позже делали дипломные работы. Теоретиками стали только двое, Тим и Серж, ну а я стал как бы ни тем, ни другим — «теорминимум Ландау» не сдавал, поэтому не вполне теоретик, а вот эксперимент мне после защиты дипломного проекта до того наскучил, что я решил поступить в аспирантуру, намереваясь по прошествии трёх лет защитить диссертацию по теоретической и математической физике. Руководство института моё намерение поддержало — надеялись совместить под кепкой шестьдесят первого размера «коня и трепетную лань», читай, теоретика и экспериментатора. Но дело осложнилось тем, что некто Мусик, так называли Моисея Исааковича, доктора физмат наук из Харькова, всё никак не мог переехать в Москву — в Харькове у него была пятикомнатная квартира, а здесь предлагали «усечённую» до четырёх комнат. Пока Мусик торговался, поезд мог уйти, и мне назначили научным руководителем другого теоретика. Впрочем, теоретиком он предпочитал себя не называть:

— Я счётчик! А не кто-нибудь, — как бы в подтверждение своих слов он сунул мне в руки толстенную пачку черновиков в формате А3, добавив приказным тоном: — Изучайте!

Когда же я ему приносил свои расчёты, он, бегло просмотрев пару страниц, восклицал:

— Ёксель-моксель, ничего не понимаю!

Так мы и работали. Однако диссертацию я всё же защитил.

У Тима было по-другому — сдал теорминимум, защитил диссертацию и пошёл вперёд семимильными шагами. Стал доктором физмат наук, а вскоре после этого он занял пост заместителя директора одного из институтов академии наук. Что называется, большому кораблю большое плавание! Это его стезя, к этому стремился — всё потому, что он фанат науки. Не то, что я — в физики пошёл, поскольку это была, пожалуй, единственная возможность творить, не обращая внимания на решения последнего съезда партии. От нас нужен был только результат, идеологического обоснования никто не требовал.

Сержу гораздо меньше повезло — он оказался как бы между жерновами, став жертвой борьбы двух соперничающих группировок теоретиков. А ведь был самым талантливым из нас! На мой взгляд, причина подобных драматических, а иногда и трагических коллизий в том, что все мы марионетки, в той или иной степени. Кто-то дёргает за ниточки, а мы стараемся этого не замечать, иногда даже делаем вид, что получаем удовольствие. И только дружеские и близкие приятельские отношения позволяют сохранить себя, не уронив достоинства и не став разменной монетой в чьей-то нечистоплотной, безнравственной игре. Впрочем, выбираться из конфликтной ситуации приходится как правило в одиночку, за исключением тех случаев, когда влиятельный родственник поможет.

Возможно, поэтому Док, ещё один из нашей физтеховской группы, едва закончив институт, женился на дочери генерала и даже вскоре подарил ему наследника. Однако то ли генерал ушёл в отставку, то ли с женой характерами не сошлись, но семья распалась. И вот после долгого перерыва встретившись с однокурсниками на даче у Дока, обнаруживаю, что у него всё в порядке — привлекательная и весьма рассудительная жена, дочь и три внучки-очаровашки, мал мала меньше. С тех пор я регулярно участвовал в этих ежегодных посиделках — всё потому, что сердце радовалось, когда смотрел на эту счастливую семью.

И вот однажды узнаю, что счастья больше нет — потому что нет семьи. В качестве причины развода Док называл измену своей супруги, но никто из нас в это не поверил — не тот возраст, чтобы искать себе любовника на стороне. Скорее всего, всему виной стали идеологические разногласия — Док по своему мировоззрению был ультралибералом, а жена, как всякий нормальный человек, не желала слушать изрекаемую им галиматью, и вот спорили до хрипоты. А потом кто-то из них произнёс такие слова, после которых уже невозможно было жить вместе. Наверняка решение уйти принял Док — это в его характере, там мысль подвержена влиянию эмоций. Однако разрушить счастливую семью в угоду своим принципам — это уже явный перебор! Вот, скажем, Алекс всегда голосовал за партию Явлинского, но с женой никогда не устраивал политических разборок, да и нам эта его «привязанность», вера в непререкаемый авторитет своего кумира не помешала поддерживать дружеские отношения.

Но что поделаешь, если кто-то дёргает за невидимые ниточки? Вот и Тим в 90-е ушёл из российской науки — предложили работу за границей, желая заполучить талантливого физика. Хотя возможно, что за ниточки он дёргал сам себя, точнее, это было его неутолённое честолюбие…

— Вовчик, ты категорически не прав! — это Ося опять прорезался, словно бы выпорхнув с дисплея моего ноутбука. — Тим нашёл своё счастье в мире, где все свободны, где каждый может реализовать себя, да и зарплата там гораздо выше. А ты… Вот смотрю и мысленно лью слёзы, глядя на тебя. Работал за гроши, теперь вот живёшь на скудную пенсию, а книги твои распространяются бесплатно. Да где это видано, чтобы за свой труд писатель не получал достойного вознаграждения? А ведь у тебя талант, я это авторитетно заявляю!

Эти дифирамбы меня несколько смутили, что называется, выбили из колеи, хотя директор издательства когда-то говорил примерно то же самое. Однако с тех пор немало утекло воды, многое в нашей жизни изменилось. Что уж тут скажешь, если каких-то блогеров носят на руках, а вот о новых Достоевских и Булгаковых ничего не слышно.

— Ну ладно, Ося, ты зачем явился? Не для того же, чтоб расхваливать меня?

Ося сидел на диване, положив ногу на ногу, и рассуждал:

— Вот ты вроде бы писатель, а это значит, что в психологии обязан разбираться. Понятно, что Сержу ты ничем не мог помочь, но почему не вразумил Майка, почему Доку позволил совершить непоправимую ошибку?

— А как бы ты поступил на моём месте? Помирил бы Майка с женой? Да эта дура мне на шею вешалась! Не знаю, чем ей приглянулся, но Майка я предать не мог. Избавить его от вредной привычки тоже не сумел — сам был когда-то грешен. К тому же Майк ссылался на то, что это у него по наследству, от отца. А кто в те времена не пил?

Похоже, Осю я в своей правоте убедил, поэтому с Майка он переключился на Дока:

— Я вот чего не пойму! Ты говоришь, что испытывал наслаждение, видя счастливую семью, однако и пальцем не пошевелил, чтобы помешать разводу. Как мог ты так постыдно поступить? — для пущего эффекта Ося воздел руки к небу и возопил: — Господи! Хоть ты ему скажи, что за такой проступок гореть ему в аду!

Это уже слишком! Но не успел я ответить Осе, как в ноутбуке что-то заухало и заверещало.

— Смотри-ка! Сообщение по интернету пришло. Это от адвоката! — оживился Ося, но прочитав послание весь как-то сник. — Что за чепуха? Оказывается, Лёля подала на развод, надеется отсудить у меня половину состояния. Ну уж это дудки! Шиш с маслом ты получишь, да ещё заставлю заплатить компенсацию за моральный и физический ущерб.

Я еле сдерживал смех — не потому, что хотел позлорадствовать, но очень уж к месту оказалось это сообщение. Тем временем Ося продолжал:

— Нет, ты подумай! Десять лет её холил и лелеял, ни в чём ей не отказывал, и вот теперь такая чёрная неблагодарность. Господи, за что? — и после паузы: — Я понял! Наверняка подруги надоумили. Вот стервы, уж я им покажу!

— Надеюсь, в её решении нет политических мотивов.

— Да куда там! — тут Ося призадумался. — А впрочем… Если так, тогда её голой по миру пущу, в асфальт закатаю, кузькину мать ей покажу!