Жаворонок Теклы (СИ)

— Слушай, Нери, ты бы хоть поаккуратнее себя вела, не так демонстративно! Я же тебе не со зла говорю: курортный роман дело житейское. Только твой парень-то такого не простит! А другого ты не найдешь, такие дураки, что готовы за неграми доедать, встречаются только в порнографии.

Нерина все это время набирала какой-то текст на своем планшете, но наконец посмотрела на девушку и неторопливо ответила:

— А тебе не все равно, что со мной будет? Ты сама на Айвара заглядывалась?

— Еще чего! — отозвалась та. — Приключения на одну ночь и в Питере можно найти, а ни для чего другого он не годится.

Ничего не ответив, Нерина пространно взглянула в сторону и усмехнулась.

Студентка грубо передразнила ее и сказала:

— Чего ты смеешься-то? На твоего парня знаешь сколько желающих? А на тебя? Будто этот Айвар на тебе женится! Они на своих женятся, или ищут иностранок побогаче, а с тобой он просто из жалости закрутил. До чего ты дожила-то, Нери, — уже черные оборванцы тебя жалеют!

— А если женится? — вдруг спросила Нерина холодно и жестко.

Сам Айвар ничего не знал об этом разговоре и о ее размышлениях. Ему нравилось общаться с этой умной, тонкой, мечтательной девушкой вне постели, но он философски относился к тому, что она скоро уедет на родину и мало что запомнит о нем кроме интимной плоскости. Нерина останется приятной частью его прошлого, но у нее своя дорога, а ему нужно думать о собственной, которая никогда больше не пересечется с этим баром, с этими туристами, их требованиями, порой издевками, и уж особенно с проституцией. Вот надо проводить Нерину — и все, только его здесь и видели. А ей не нужно слишком к нему привыкать.

Тем более неожиданным для Айвара стал момент, когда незадолго до отъезда Нерина вдруг сказала ему:

— Айвар, а приезжай-ка ты ко мне, в Россию.

Он удивленно посмотрел на нее:

— Ты имеешь в виду в гости? Я бы с радостью, но у меня пока недостаточно денег. И потом, не хотелось бы ставить тебя в сомнительное положение. Все-таки тут были твои знакомые, так что без нехороших разговоров не обойдется.

— Нет, Айвар, ты не понял. Я хочу, чтобы ты приехал навсегда, чтобы мы там были вместе. Ну не смотри так, я говорю серьезно.

Он действительно некоторое время молча глядел на нее, будто искал на ее лице признаки неудачной шутки, и наконец сказал:

— Ну и поворот! Это что же получается, мне теперь надо позвать тебя замуж?

Айвар говорил полушутливым тоном, но Нерина вполне серьезно ответила:

— Как ты сам хочешь: я не помешана на идее замужества, в отличие от многих. Представь, в доме моей бабушки, маминой мамы, хранилось несколько огромных чемоданов, и я в детстве гадала, что за сокровища она там прячет. А в них были подвенечные платья — самой бабушки и ее предков, по тем временам очень дорогие. И теперь лежали мертвым грузом, можно было только ими любоваться. А другая бабушка, по папиной линии, хранила старинные корейские шпильки для свадебного наряда и настояла, чтобы я приняла их в наследство. Мне только жаль этих женщин, у которых замужество было единственным ярким и важным событием в жизни, и я так не хочу.

— А чего же ты хочешь? — спросил Айвар, внимательно на нее взглянув.

— Обрести себя, — задумчиво отозвалась Нерина. — Я пойму, если ты не захочешь уезжать, но все-таки подумай! Здесь у тебя почти никого нет, и нечего в такой стране делать с твоим умом, а в России мы оба начнем новую жизнь. Если хочешь, можно жить вместе и без штампа, дать друг другу обещание здесь, рядом с этой святыней на дикой земле, и не отчитываться ни перед Россией, ни перед Эфиопией.

Нерина говорила все более воодушевленно, ее лицо совсем преобразилось. Айвар сам не знал как это объяснить, но ее последние слова почему-то его раззадорили.

— А что это ты не хочешь отчитываться? Тебе за меня неловко, что ли? — сказал он с улыбкой, но решительно. — Нет уж, я парень честный, а значит, выходи за меня замуж. При других условиях я не поеду.

— Ох, не обижайся, — вздохнула Нерина, но тут же улыбнулась и потрепала его по волосам. — Конечно, я скажу да, Айвар. Ты не думай, я понимаю, что африканских страстей между нами нет, но по-моему, это даже здорово. Где-то я слышала, что скорее друг может стать хорошим мужем, чем муж — хорошим другом.

— Я рад, что ты сказала все как есть. Ты очень хорошая, Нери, мне никто еще до тебя не делал такие подарки, не рассказывал семейные тайны, не выслушивал всякие ужасы из моего прошлого. А главное, никто в меня по-настоящему не верил, в лучшем случае думали: какой, мол, прикольный парень, даром что негр. Да и судьба у нас в чем-то совпадает: оба одинокие, оба не вписываемся, у обоих за плечами печальные истории… Так что, наверное, ты права: мы с тобой и без страстей вполне друг другу подходим.

— Вот именно! — обрадовалась Нерина. — Приезжай сразу как сможешь, только мы все сделаем по-своему. Распишемся в джинсах и футболках, в крайнем случае я надену летнее платье, в кроссовках, посидим в каком-нибудь маленьком арт-кафе, а потом до утра будем гулять по спящему городу, — как тебе такое?

— Нери, Нери, — мягко пожурил ее Айвар, — ты сейчас говоришь о тех же свадебных нарядах или ритуальных шпильках, только вывернутых наизнанку. Главное все-таки не декор, а самостоятельность. Мне надо устроиться на работу, накопить денег, снять квартиру или хотя бы комнату, а потом получить вид на жительство. За один день это все не сделается.

— Я тебе помогу, — заверила Нерина. — Будем работать вместе, ты сможешь пойти, например, в какой-нибудь общинный центр и водить экскурсии для африканцев, или устраивать мероприятия. Кстати, скажи: а мне придется менять фамилию?

— Не придется, у амхарцев вообще нет фамилий: Теклай — это имя моего папы, мы все носим отеческие имена до смерти, и мужчины, и женщины. Но когда я жил в России, оно, конечно, считалось фамилией, и я с детства к этому привык.

— Странный у вас обычай, — заметила Нерина. — А как звали твою маму?

— Маму звали Гелила, но в Питере она для всех была Гелей. А меня, когда я учился в школе, взрослые называли Ивар, а ребята — просто Иви. У нас там была славная компания.

— И никто тебя не обижал?

— Нет, почти никогда. Вот ребятам из смешанных семей иногда доставалось, а меня не трогали, хотя я был не только черный, но и полненький. Родители тоже со всеми ладили. В России не так уж много расистов, просто страшные и скандальные истории всегда на слуху, а про добрососедское отношение никто не говорит.

Они сидели на ступенях маленькой круглой церкви вблизи Собора Святой Троицы, главного пристанища православных паломников в Аддис-Абебе, — Кидист Селассие, как, по словам Айвара, его называли амхарцы. Безмятежная синева дневного неба сменилась перламутрово-серой палитрой, которой был окрашен весь город в сумерки, но храм по-прежнему был овеян сиянием.

Айвар откинул голову назад, прикрыл глаза, словно подставляя лицо уже почти невидимому солнцу, и Нерине на секунду показалось, что юноша пребывал в каком-то ином мире, где обитают безымянные духи, охраняющие святилище. Одной рукой он придерживал на плече спадающую шамму, но казалось, что он прислушивается к собственному дыханию.

Нерина почувствовала прилив восторга, но в то же время ей почему-то стало немного страшно. Подумав, она сказала:

— Я бы хотела познакомиться с теми родственниками, которые у тебя остались. Мне кажется, это будет правильно.

— А по-моему, не стоит, — нахмурился Айвар. — Ты пойми, это другие люди, и наши пути потом неизбежно разойдутся. Свое содержание я сполна отработал, а в Россию они не поедут: самолет им представляется чем-то вроде крыльев дьявола. Я их не брошу, буду помогать, когда они состарятся, но зачем эти игры в семью?

— Они твоя единственная родня, и я тоже обязана сказать им спасибо за то, что они опекали и воспитывали моего будущего мужа. Я ведь представлю тебя своей семье, так почему у них должно быть меньше прав?

— Ладно, может быть, ты и права. Во всяком случае тебе как взрослому человеку стоит увидеть все своими глазами, чтобы делать выводы.

Он пообещал взять пару отгулов на работе, чтобы съездить в деревню, и Нерина, вернувшись в кемпинг в приподнятом настроении, позвонила в Питер своей давней подружке Оле Коноваловой, дочери старых приятелей семьи, чтобы на условиях секретности поделиться новостью.

Та, как и предполагала Нерина, сначала была в шоке:

— Нери, да ты что, спятила?! Нет, я понимаю: твой Костя, конечно, пренеприятный тип и понторез, но зачем же из крайности в крайность кидаться? Нормальные парни на свете резко закончились?

— Он нормальный, Оля, — решительно ответила Нерина. — Да это даже не то слово! Когда он приедет, ты сама убедишься. Айвар ласковый, мудрый, чуткий, и вообще какой-то, знаешь… возвышенный, что ли…

— Какой-какой? — усмехнулась Оля. — Это где же его возвышенности научили? Вот уж от тебя я такого затмения не ожидала! Он хоть слова-то какие-нибудь знает, кроме «бэлая сучка»?

— Да ну тебя! Я же говорю, Оль: он в Питере родился и рос, по-русски до сих пор прекрасно говорит, стихи читает наизусть получше нас с тобой. И пожалуйста, ты его не обижай, не смотри заранее вот так враждебно. Он ранимый, ты потом узнаешь, как у него жизнь сложилась.

— Все они такие ранимые, когда им что-то надо, — строго сказала Оля. — Не знаю, Нери, я как-то уже заранее боюсь твоего Айвара. Да и ты будь осторожнее, присмотрись к нему, прежде чем судьбоносные решения принимать.

Вскоре Айвар действительно свозил Нерину в провинцию — часть пути они проделали на стареньком, но исправном автомобиле ВАЗ, на котором их подвез один знакомый, а часть по железной дороге. Дорогу преодолели вполне спокойно и легко: в дорогу они захватили воды и фруктов, Нерина с удовольствием рассматривала виды из окна, похожие на авангардные полотна, и улыбалась другим пассажирам.

Наконец они добрались до деревни, состоящей из домов, которые были построены из веток и палок и покрыты листовым металлом. Хижина, в которой обитала родня Айвара, была рассчитана на две разные семьи, — как пояснил юноша, эфиопы часто так строили ради экономии. Стены, смазанные известью, хозяева кое-где украсили плетением из травы и листьев.

При виде самих местных жителей девушка растерялась — их одежда в основном состояла из футболок и грубых кусков ткани, обернутых вокруг тела, кожа натерта тальком и охрой, на коротко стриженых головах красовались повязки или нитки яркого бисера. Ходили здесь босиком или в резиновых шлепанцах. Все они хмуро посмотрели и на Айвара, и на его необычную спутницу.

Айвар поприветствовал их по-амхарски и представил им Нерину, а затем вкратце объяснил ей на русском, кто есть кто, но она никак не могла сосредоточиться. Обстановка казалась ей мрачной и завораживающей одновременно. Она не ожидала, что кровные родственники жениха будут так разительно от него отличаться.

Хозяева сохраняли угрюмый вид, но все же накормили молодую пару кукурузной похлебкой, сваренной на открытом огне, и напоили козьим молоком. Нерина даже осторожно понаблюдала за приготовлением супа — над огнем священнодействовала одна из старших женщин в семье, худощавая, рослая, с белым платком на голове. С необычайной ловкостью она перетерла зерна в ступке, нарезала лук, чеснок и острый перец и обжарила их на масле. Когда она бросила смесь в котелок, от него сразу пошли аппетитные запахи. И все же Нерина отметила, что в телепрограммах про экзотические путешествия местные жители выглядели совсем не так: они всегда излучали доброжелательность и панибратство, будто актеры этнического шоу.

А эта хозяйка эфиопского дома была совершенно другой: темные губы плотно сомкнуты, глаза без особого выражения лишь поблескивали белками в кровяных прожилках, ноздри настороженно расширялись, будто у дикого животного. «Вот таков здесь, по-видимому, образ богини домашнего очага» — подумала Нерина.

Однако понемногу все более-менее освоились, и Нерина с помощью Айвара рассказала о себе, а потом вспомнила, что у нее с собой были карандаши и бумага. Устроившись прямо на земле, она стала рисовать окрестности и людей, и местная детвора сразу этим заинтересовалась.

Заодно девушка заметила, что Айвар в это время разговаривал с местными женщинами, а потом обработал руки хлоргексидином из бутылочки и стал осматривать детей, которых те носили с собой, — ощупал животики, перебрал волосы и даже осторожно заглянул в беззубые рты. Потом к нему подошли и ребята постарше, которые были гораздо приветливее взрослых, и у них завязалась долгая дружеская беседа.

Нерина поднялась и нерешительно подошла к одному из детей, мальчику лет пяти-шести, дала ему несколько монет и с помощью жестов объяснила, что хочет нарисовать с него набросок. При виде денег тот заметно оживился и кивнул. Его фигурка в цветастой майке и длинной юбке из полотна оказалась очень фотогеничной на фоне грубой серой почвы и неба, которое на горизонте окрасилось в бурый оттенок, и Нерина рисовала с удовольствием.

Вдруг ребенок широко улыбнулся, открыв мелкие неровные зубы и десны, испещренные уродливыми белыми язвами. Девушка невольно вздрогнула и выпустила из рук карандаш и бумагу.

Она не заметила, как сзади подошел Айвар и осторожно взял ее за плечи.

— Спокойно, все в порядке, — тихо сказал он, и когда Нерина поднялась на ноги, подошел к мальчику. Судя по тому, что тот быстро успокоился, Айвар подобрал нужные слова, но девушке все еще было не по себе.

— Мне очень жаль, — промолвила она, когда вечером они, сидя у хижины, пили привезенный с собой лимонад. — Что с этим мальчиком?

— Да ничего особенного для этих краев, — вздохнул Айвар, — обычные болезни грязных рук и равнодушия. Не переживай, я тебя прекрасно понимаю, и они тоже простят. Только деньги лишний раз не давай: это к добру не ведет.

Он решил не смущать больше девушку, и на следующий день они отправились в обратный путь. Нерина была в этот раз менее разговорчива и только спросила:

— Айвар, а почему родственники тебя не любят?

— Они и не обязаны меня любить, — задумчиво ответил парень. — Могу сказать, что из всего христианства, что есть в Эфиопии, они уяснили только одно: «избави нас от лукавого». А истолковывают это каждое племя на свой лад. Но я больше не ломаю над этим голову и тебе не советую — нам же не придется жить здесь вместе.

Нерина не стала больше бередить тяжелую тему, и перед ее отъездом в Россию они попрощались очень тепло.

— Обещаю, я сразу поговорю с родителями, — тихо сказала она и заговорщицки улыбнулась.

Айвар не очень-то ей поверил и отпустил со спокойной совестью — мысль о том, чтобы жениться ради переезда в Питер, все-таки его тяготила. Но спустя неделю он получил сообщение, в котором она написала, что все рассказала родителям и они дали добро на его приезд и на знакомство. Так что Айвару оставалось, по ее словам, рассчитаться с прежним работодателем и получить частное приглашение, которое позволит ему прожить в России несколько месяцев, пока решатся последующие вопросы.

Эти слова настолько окрылили его, что мысль о браке с Нериной перестала угнетать так, как прежде, — он не загорелся этой идеей, но и не считал ее совсем безнадежной. «Чем не жена, и получше, чем у многих эфиопских мужиков? Добрая, нежная, умная, — так почему не полюбить ее со временем? И она меня полюбит, когда узнает получше. А секс… Я и не такое терпел, и не надо иллюзий, что бывает как-то иначе. И вообще, вдруг это действительно судьба? И это несуразное свидание, за которое до сих пор почему-то неловко, было не зря?»

Впоследствии Айвар много раз думал, как бы все повернулось, прими он другое решение, но в тот момент общая молодая тяга к вызовам и противоречиям взяла верх. Он все же решил, что обязан спросить Нерину в ответном письме: «Ты точно уверена? Тебя устроит все, о чем мы говорили?»

Когда пришел утвердительный ответ, Айвар понял, что перемены не развеются как приятный сон, что они в самом деле вот-вот станут его новой реальностью. И уже не колеблясь, стал мысленно прощаться с Эфиопией.

6. В родном городе

Айвар так и не узнал, как прошел первый разговор Нерины с родителями и каким образом она убедила их познакомиться с неожиданным возлюбленным из Африки. Но настроившись на перемены, он решил ехать независимо от того, что ждало его в этой семье. Оставалось только решить, где можно будет устроиться в России на первое время.

Жить вместе с Нериной он пока не рассчитывал, но к счастью, в Питере у него до сих пор оставался друг — Даниэль Гиди, с которым они были неразлучны с раннего детства и продолжали общаться по интернету. Они сильно отличались по темпераменту и взглядам на жизнь, и временами каждый из них казался другому чудным. Но также это был единственный оставшийся у Айвара человек, который называл его просто Иви и регулярно писал с грубовато-шутливыми просьбами «отчитаться, жив ли там еще».

Поэтому Айвар сразу написал Даниэлю, или, как он звал его на африканский манер, Данэ, с просьбой оформить для него частное приглашение и временно приютить у себя на Богатырском проспекте, где друг по сей день жил вместе с матерью. Отцом Даниэля был эфиопский хирург, а мать — коренная петербурженка, операционная медсестра. Их семьи всегда дружили, потом отец Даниэля уехал работать на родину, а мать отказалась следовать за ним, но с семьей Айвара осталась в добрых отношениях.

Товарищ очень обрадовался грядущему приезду Айвара. Бюрократические процедуры требовали определенных энергозатрат, но он согласился помочь другу и заодно сообщил, что есть отличный вариант с трудоустройством на первое время. И когда Айвар наконец прилетел в Петербург (Нерина не смогла его встретить из-за каких-то неотложных дел в институте), друг приехал за ним на собственной потертой, но остающейся предметом гордости иномарке. После африканских бурных объятий и обменов «пятерками» Даниэль взял свой обычный насмешливо-добродушный тон:

— Нет, ну тебя реально не узнать, Иви! Что ты на себя навешал-то? Ты где тут в таком виде собрался гулять?

— А ты не умничай, — в подобной манере отозвался Айвар, слегка пихнув приятеля в плечо. — Хочу это носить и буду, такой вот я дикарь, которому без стеклянных бус жизнь не мила. К тому же, уши я проколол еще в школе, если ты помнишь.

— Да уж, и влетело же тебе тогда, — подтвердил Даниэль и просиял совсем по-детски. — А на шее у тебя что?

— Это? Ну, называется красиво — абиссинская хагения, ритуальный цветок, который когда-то использовали для обрядов очищения души. На самом деле очищать он действительно умеет, только в другом смысле, а в Эфиопии часто едят зараженное какой-нибудь гадостью мясо. Но я, когда подался в Аддис, был молоденьким придурком и мало что знал, а в этом возрасте пацан, отбившийся от рук, будет экономить на еде, но накопит на тату-салон.

— Зачем?

— Чтобы пару дней ходить гордым, а потом опомниться: на кой она мне? Самому смешно вспомнить…

— Ясно, выпендриваться ты всегда умел, — заметил друг. — Но до чего же я тебя рад видеть! Тут ведь из наших больше никого и не осталось, все разъехались кто куда — одни вслед за родителями, которые решили карьеру на Западе продолжить, другие сами подались на учебу или на заработки. Но вот в Эфиопию только тебя забросило! Я, честно говоря, не надеялся, что ты оттуда живым вернешься. Жаль, что Найляшка из Москвы тоже уехала, тебя не дождалась…

— Это ты о ком?

— Что значит о ком? Ты чего, прикалываешься? Да о Налии Мэхдин, у которой родители из МИДа. Будто не помнишь? Она же всегда по тебе сохла, сколько мы были знакомы. И чем ты только ей приглянулся, не пойму! Сейчас-то, наверное, сама уже замужем за каким-нибудь послом или министром.

— Да ну тебя! Налия… Помню я ее, конечно, но смутно, как все прошлое, слишком уж много воды утекло. Я сам не знаю, что она во мне нашла, но сейчас я бы ей точно разонравился, так что дай ей бог счастья, — сказал Айвар, слегка нахмурившись. — Но вообще-то я сюда к девушке приехал, если ты еще не забыл, так что это все равно значения не имеет.

— Да поглядим еще, что там за девушка. Надеюсь, ты теперь надолго?

— Не знаю, Данэ, время покажет, а в Африке привыкаешь жить настоящим в самом паскудном смысле — в том, что будущее может и не наступить. Так что она, эта наша историческая родина, только в поэзии такая прекрасная и загадочная…

— Да забей ты на это навсегда, друг, — сказал Даниэль и ободряюще потрепал его по плечу. — Ты же счастливчик, другие там навсегда останутся, а ты вырвался. Так что давай, налаживай теперь жизнь. Поехали к нам, мать дома ждет — само собой, с хлебом-солью, в русских традициях!

— Кстати, я об этом и хотел сказать, — поспешно ответил Айвар. — Ты не думай, я на вашем иждивении жить не собираюсь. С работой только помоги, тогда я за себя смогу сам платить, а потом и родне надо будет прислать, в благодарность. Неудобно вас обременять, но на съем пока денег нет — я там, как ты догадываешься, немного за эти годы настриг.

— Да какое там обременять, и думать забудь! Наоборот, ты мне сейчас ой как пригодишься! Сейчас по дороге расскажу, какая тут у нас движуха.

Айвар больше десяти лет видел друга только на присланных по интернету фото и только теперь заметил, как тот изменился со школьных лет. У него, в отличие от акварельного, хоть и более темного Айвара, внешность имела крепкий оттенок южного мужского обаяния, написанного сочной масляной краской и такого опасного для женщин.

Оба парня унаследовали природную красоту эфиопов, но у каждого она была своей — у Даниэля брови были безмятежно плавными дугами, нос, щеки и подбородок имели уютную, сдобную округлость, а взгляд при глазах чуть навыкате был томным и расслабленным. У Айвара же брови пролегали резкими прямыми стрелами, нос имел почти римскую форму, скулы четко прорисовывались. И он всегда смотрел с легким прищуром, но ясно и внимательно.

И тот, и другой отличались высоким ростом, физической силой и статью, но если Айвар всегда был, по его выражению, «с формами» и нисколько этим не тяготился, то его друг тщательно следил за красотой пресса. Как и многие темнокожие молодые люди, Даниэль любил легкие цвета в одежде, подчеркивающие природный оттенок, и даже мелировал свои роскошные кудри. Так что Айвар без вопросов понял, что личная жизнь у друга все эти годы была весьма насыщенной.

Предложение по работе в самом деле было заманчивым. Пока они ехали на север города, Даниэль поведал, что клуб, в котором он сам сейчас работает арт-менеджером, ищет человека для рекламы и промоакций на мероприятиях. А поскольку заведение имело модную в Питере этническую направленность, Айвар со своей, как сказал Даниэль, экстравагантной внешностью мог стать просто находкой. К тому же, пока он не получит вид на жительство, здесь позволят работать внештатно.

— Но ты понимаешь, оплата будет зависеть от труда, так что придется попахать, — заметил Даниэль. — Это только звучит так: клуб, творчество, а на самом деле конвейер еще тот. Но знаешь, пока в молодости есть силы, их надо тратить. На старость-то все равно их отложить не сможем!

Айвар заверил:

— Что надо пахать, я и не сомневаюсь, иначе что мне тут делать? Не беженца же из себя изображать. Ты мне только скажи: каких-нибудь левых услуг в этом клубе не предусмотрено? Никто «уединиться» не захочет? А то я в Эфиопии этого уже наелся по горло.

— Да ладно? — тут Даниэль даже отвернулся от дороги и внимательно посмотрел на него. — Ты?.. Ну дела…

Однако он сразу тактично свернул неприятную тему и успокоил друга, что здесь ничего подобного не предвидится. Вскоре они приехали к Даниэлю домой, и его мать встретила Айвара с трогательной душевностью. Конечно, все это время он думал о Нерине и опасался, что в ее доме столь же теплого приема ему не окажут.

Когда они наконец встретились, девушка сказала ему, что все в порядке и вскоре родители непременно пригласят его в гости. Пока в свободное время (работа у Айвара была посменной), Нерина предложила ему осмотреть город и познакомиться с ее немногими товарищами.

Преобразившийся Петербург поразил Айвара после стольких лет отсутствия. Весь парадный фасад города, окрашенный в пастельные тона зданий, был испещрен отблесками витрин, но и серые рубленые черты окраин мерцали огнями торгово-развлекательных центров у метро. Айвар сразу обратил внимание на то, что почти на любой улице красовалась яркая будочка с помпезным кофейным меню, а в центре подобные заведения были на каждом шагу. Когда у него завелись собственные деньги, он уже мог приглашать Нерину провести время в какой-нибудь кофейне, но местные вычурные напитки, «с лепестками роз и лавандой», с рисунками на кофейной пенке и стаканчиками из печенья и вафель, его откровенно забавляли. Они не шли, на взгляд Айвара, ни в какое сравнение с крепчайшим эфиопским напитком с оттенком чистого, как природный алмаз, шоколада — он любил разводить его прямо в чашке вместо сахара.