Елизавета Петровна в любви и борьбе за власть

А вот Петра III умертвили, и всё тут. Откуда же эти данные? Ведь его охраняли всего несколько человек, которые одни имели возможность знать о происшедшем. Впрочем, о том, что произошло в Ропше и каковы были последние часы свергнутого с престола Петра Фёдоровича, знает только Всемогущий Бог. И какой ещё могла быть судьба этого человека, вызванного в Россию и облагодетельствованного императрицей Елизаветой Петровной, катавшегося как сыр в масле, но при этом пьянствовавшего беспробудно, сколь душе угодно. Что заслужил человек, не знавший ни в чём отказа, сирота, имевший возможность при ином, неповреждённом нраве и характере, обрести в Елизавете Петровне вторую мать, но в «благодарность» едва не пустившийся в пляс при кончине своей благодетельницы?!

О более чем непристойном поведении Петра у гроба усопшей императрицы Елизаветы Петровны свидетельствуют все дошедшие до нас источники. Разночтений нет – он не скрывал торжества по поводу смерти благодетельницы и уже только за это достоин Божьей кары. Смерть же его была крайне невыгодна Екатерине II, хотя многие историки обвиняют её в том, что она якобы дала тайное указание умертвить его, хотя и не имеют на то никаких документальных подтверждений, кроме своей болезненной интуиции.

А вот животный страх перед своим будущим вполне мог свести в могилу слабого здоровьем Петра. Высокомерные и своенравные деспоты, чему подтверждением немало примеров, низвергаясь с высоты, становятся трусливыми до отчаяния и жалкими. Так, Пётр III, пытаясь поймать и облобызать руку Панина, который привёз повеление императрицы, показал, что мужества в нём не было ни грамма.

«Я считаю, – писал Панин, – несчастием всей моей жизни, что принуждён был видеть его (Петра III. – Н.Ш.) тогда; я нашёл его утопающим в слезах».

Много труда стоило Панину, чтобы не дать бывшему императору поцеловать ему руку. Таково низвержение гордыни. Преподобный Ефрем Сирин недаром писал: «Гордость подобна высокому, согнившему дереву, у которого ломки все сучья; и если кто взойдёт на него, тотчас обрушится с высоты». «Гордость и дерзость лишают здравого разума человека», – учил святитель Иоанн Златоуст.

То, что Пётр Фёдорович был убит по приказу Екатерины, не доказано. Более того, Ольга Елисеева в книге «Потёмкин», в которой впервые создан столь полный и правдивый портрет светлейшего князя, убедительно опровергает причастность только что вступившей на престол императрицы к убийству свергнутого Петра. Она доказывает, что смерть его была ей действительно совершенно невыгодна, о чём императрица в отчаянии сказала Дашковой, когда пришло о том известие. Но зато эта смерть была просто необходима Никите Панину и его окружению для возведения на престол Павла в возрасте, в котором он оказался послушной игрушкой в их руках. Ольга Елисеева указала, что убийца был послан именно Паниным, что проник он в помещение, где содержался Пётр, тайно, а граф Теплов умело отвлёк внимание Алексея Орлова, вызвав его на улицу для разговора. Впрочем, высказывая эту версию, Ольга Елисеева замечает, что тайна смерти Петра «до сих пор остаётся раскрытой не до конца».

Последняя капля романовской крови?

После смерти свергнутого с престола Петра Третьего остался лишь один отпрыск рода Романовых, хоть и по женской линии, но имевший значительно большее отношение к династической ветви, нежели даже Пётр Третий, относительно деда которого у историков есть большие сомнения в том, что он действительно сын Алексея Михайловича.

Отпрыском же этим являлся Иоанн Антонович.

К нему проявляли интерес и Елизавета Петровна, и Пётр Третий, и Екатерина Вторая. Он не мог не волновать тех, кто находился на престоле.

Пётр Третий в марте 1762 года посетил Иоанна Антоновича в Шлиссельбургской крепости.

После того посещения английский посол Букингем во время аудиенции прямо у царя поинтересовался у императора: правда ли, что заточённый в крепость Иоанн безумен?

– Нет-нет, – ответил Пётр Фёдорович, – я нашёл его в уме здравом, на вопросы отвечал вполне складно, встрече был рад.

– Говорят, он косноязычен, что заикается…

– Мы беседовали несколько часов. Я этого не заметил, – возразил Пётр Третий.

То же самое подтвердил и барон Корф, генерал-полицмейстер Санкт-Петербурга, сопровождавший императора в Шлиссельбург и присутствовавший при встрече.

Барон Николай Андреевич Корф, пятидесятилетний царедворец, генерал-аншеф, действительный камергер, был уроженцем Курляндии и на русскую службу попал в период царствования императрицы Анны Иоанновны. Довелось ему и в столице послужить, и до звания премьер-майора в кавалерийском Копорском полку дойти по службе. А потом посчастливилось и с царским домом породниться. Он женился на племяннице императрицы Екатерины Первой – Екатерине Карловне Скавронской, дочери её родного брата.

Именно ему было поручено императрицей Елизаветой Петровной доставить в Россию выбранного ею наследника престола герцога Карла Петера Ульриха, что он и исполнил 5 февраля 1742 года и за что удостоился чина действительного камергера. Затем он управлял прибалтийскими губерниями, а во время Семилетней войны – областями, занятыми русскими войсками в Пруссии. В конце 1760 года получил назначение генерал-полицмейстером Петербурга. При восшествии на престол Петра III был осыпан наградами – получил чин генерал-аншефа, орден Святого Андрея Первозванного, чин подполковника лейб-гвардии Кирасирского полка, в котором полковником состоял сам император, а вскоре Пётр III назначил его главным директором над всеми полициями. Корф проявлял максимум осторожности и даже не пытался произвести розыск, хотя не мог не иметь данных о готовящемся перевороте. Будучи облагодетельствован Петром III, он равнодушно взирал на подготовку к его свержению, уверившись в неизбежной победе императрицы, и, едва переворот свершился, сразу стал на её сторону. Когда Екатерина Алексеевна выступила во главе гвардии в Петергоф, она оставила Корфа охранять Павла Петровича. То есть судьба и здесь свела его с Никитой Паниным. Панина волновало то, что в Шлиссельбургской крепости содержится узник, который может стать в мятежных руках знаменем переворота. Нужно было окончательно решить вопрос с последним отпрыском Романовых.

Специально на приём к государыне Корф проситься не стал, но когда она вызвала его по поводу создания Комиссии о каменном строении Санкт-Петербурга и Москвы, которая должна была продолжить дело уже исчерпавшей себя Комиссии о Санкт-Петербургском строении, созданной ещё в 1737 году, Корф, улучив момент, сказал:

– Есть, матушка государыня, интересная информация. Приходил ко мне воспитатель великого князя и наследника престола граф Панин. Выспрашивал об Иоанне Антоновиче. Каков он? В здравом ли уме?

– И что ты ответил ему?

– Как есть!

– А как есть?! Зачем ему это всё?

Стало ясно: Панин что-то замышляет.

Многие считали, что императрица Екатерина владеет престолом незаконно. Даже поговаривали, что для узаконения этого нужно бы ей вытащить из заточения Иоанна Антоновича, привести в порядок да обвенчаться с ним, дабы упрочить трон. Всё ж государь законный.

Н. А. Корф. Неизвестный художник

Вряд ли императрицу заинтересовала таковая перспектива, но всё же она решила посмотреть, в каком состоянии находится Иоанн Антонович. Заявлению Петра Фёдоровича о том, что он в здравом уме, веры мало.

Получив данные о том, что Никита Панин проявляет особый интерес к узнику, императрица поручила ему организовать ей встречу с ним и присутствовать при сём.

Никита Панин предложил устроить встречу в Мурзинке, тихом уединённом месте неподалёку от столицы. Туда было приказано доставить узника. Привезли его офицеры охраны – капитан Власьев и поручик Чекин. Они из Ингерманландского пехотного полка, на который возложена охрана узника. За несколько лет ревностной службы показали себя надёжными. Привезли под видом колодника Григория. Путь таков. На лодке через Ладогу. В лодке установили будку, чтобы гребцы знать не знали, кого везут. Ну а затем пересадили в закрытую кибитку и привезли по лесной дороге в Мурзинку.

Поездка та надолго запомнилась государыне. Да что там надолго?! Почитай на всю жизнь. До того дня она полагала столь жёсткое отношение к живому человеку, совсем неповинному в том, что родился наследником престола, грехом императрицы Елизаветы Петровны. Ну а теперь ей решение предстояло принять после разговора с ним. А это уже становилось её личным грехом. Ох как трудно принимать решения такого порядка. Вот ведь, с одной стороны, надо судьбу человека определить, причём человека безвинного, – либо в каземат, либо на волю, а то и в наследники престола. Да на трон?! Но от этого решения зависят жизни миллионов людей. Ведь этот претендент на трон может стать знаменем для всяких людей и обществ, жаждущих бунтов и переворотов.

Императрица немного посидела в тишине пустого зала, отдыхая после дороги и настраиваясь на эту нелёгкую встречу, затем сказала Панину:

– Ну так давайте его сюда!

Панин вышел. Через некоторое время дверь снова отворилась и на пороге появился худощавый, вздрагивающий от страха человек. Он был одет в кафтан, суконные панталоны, переходившие в чулки. Нелепо сидели на ногах башмаки большего, чем нужно, размера. «Готовили к встрече, а одёжу не подогнали, – поняла Екатерина, стараясь отвлечься на посторонние предметы. – Вот он каков, несостоявшийся император. Лицо бледное. Вид болезненный. Под глазами синие разводы. Что за чучело?! Да он ли это? Иоанн ли?»

– Иди ближе, не бойся. Посмотреть на тебя хочу да спросить кое о чём, – мягко сказала императрица, и её тёплый, приветливый голос ободряюще подействовал на узника.

Тот сделал несколько шагов. Остановился, всё так же вздрагивая всем телом и опасливо озираясь.

Императрица поначалу хотела говорить наедине, полагая, что есть о чём говорить. И Панин уже направился к двери, но она сказала:

– Останься, Никита Иваныч. Тут секретов никаких нету – неоткуда им взяться.

А сама, как впоследствии отметила в «Записках…», подумала:

«Да уж, муженёк так муженёк. Придумали же… венчаться и венчать на царство. Но полно. Действительно ли это Иоанн Антонович? Уж не подменили ли?»

А ведь всё могло быть. Всё! Борьба за власть – дело страшное. Подмену-то и тайно от императрицы Елизаветы могли совершить. И сделать подобное могли те, кто стоял рядом, в ближайшем окружении, кто был освещён её лучами и опасался потрясений, могущих погасить эти лучи.

– Кто ты, мил человек? – очень мягко спросила государыня. – Имя своё назови. Я тебе зла не желаю.

Узник испуганно посмотрел на неё, закрыл тощими ладонями лицо, ставшее ещё белее, хотя, казалось, что уж белей и некуда.

– Я, я… Я не ведаю кто. Я… – Он силился что-то вспомнить, видимо то, что ему постоянно внушала стража. – Я не тот, за кого меня считают. Отпустите меня, отпустите. Я ни в чём не виноват.

– Так кто же ты? Кто?

– Я не тот. Принца извели, а меня заместо него держат.

Вот это поворот. Императрица посмотрела на Никиту Панина. На лице графа отразилось удивление. Он тоже не ожидал подобного ответа.

– Но кто же, если не принц? – уже твёрже спросила императрица, но твёрдые нотки в голосе только напугали узника, и с ним сделалась истерика.

– Ну, успокойся! – снова мягко проговорила государыня, но успокоить было уже невозможно.

Узник рыдал.

– Проси, что ты хочешь, – ласково сказала Екатерина. – Проси же. Свободу дать не могу. На то нет у меня права. Проси…

– В монастырь, в монастырь! – заговорил он скороговоркой. – Постригите Феодосием.

– Хорошо. Я подумаю! – сказала она. – Я подумаю, – повторила снова и кивнула Панину, мол, разговор окончен.

Панин вышел, чтобы распорядиться, и в комнату ступили караульные офицеры.

Узник шарахнулся от них, он словно хотел броситься под защиту той дамы, которая беседовала с ним так тепло, как, наверное, никто не беседовал никогда. Но его уже крепко держали капитан Власьев и поручик Чекин.

– В Шлиссельбург? – зачем-то спросил Панин, хотя и так было ясно, куда отправлять Иоанна Антоновича.

Императрица молча кивнула и стала собираться в обратную дорогу. Было о чём подумать. В таком состоянии, в коем находился этот узник, который то ли был Иоанном Антоновичем, то ли являлся действительно сменившим по чьей-то злой воле давно убитого или умершего Иоанна, он опасен значительно более, нежели человек, состоящий в здравом уме. Ведь человек в здравом уме, по крайней мере, будет адекватен в принятии решений, пусть и преступных по отношению к власти, а этот – этот просто может оказаться удобной ширмой в руках проходимцев, куклой, которую будут выставлять, чтобы от её имени творить преступления.

И отпустить нельзя, и держать грех. В монастырь? Один выход. Повелела подготовить перевод «в не весьма близкий и в не весьма отдалённый монастырь», да имя надо переменить. Назвать Геврасием. Слышала Екатерина, что Елизавета Петровна сжалилась над узником и установила добрый паёк, который небось и охране приглянулся. Уж больно исхудал узник.

Опасен он был разве что при попытке освобождения ради возведения на престол. Что ж, тогда выход один – ликвидация. И как бы ни милосердна была императрица, допустить смуты в государстве она не могла, просто не имела права. А потому наутро повелела ужесточить инструкцию, по которой строго предписать охране, что делать в случае вооружённой попытки освобождения…

Приказано было при любых попытках вывезти из крепости арестанта даже с предъявлением документов, «онаго никому не отдавать и почитать всё то за подлог или неприятельскую руку. Буде ж так оная сильна будет рука, что опастись не можно, то арестанта умертвить, а живого никому его в руки не отдавать».

Панин участвовал в составлении инструкции, и уж поскольку был посвящён в сии дела, передал её в крепость коменданту. Передал и сделал один важный для себя вывод. Освобождения узника следовало опасаться не только самой императрице, но и ему вместе с его воспитанником. Это же ведь потомок иной, чем Павел Петрович, ветви, потомок Иоанна Пятого.

Панин, получая сведения о разговорах по поводу Иоанна Антоновича, понял, что над великим князем, как, собственно, и над его матерью Екатериной Алексеевной, нависают тучи. Он снова вспомнил о Петре Фёдоровиче, у которого был в отношении узника какой-то свой, пока неразгаданный план. Уж не против ли Павла Петровича направлен? Ведь других наследников престола не было. А не взял бы в один прекрасный день да и не объявил бы император наследником своим Иоанна Антоновича? Нелепо? Да! Но разве не нелепо то, что сам Пётр Фёдорович оказался наследником престола в ненавистной ему России? Что только не случалось в дворцовых интригах!

Вполне понятно, что сам Иоанн Антонович ни на что не способен, но так ведь не ради него же и переворот замышляется. Кто там за его спиной? Панин понимал, что это какая-то тайная группировка, а если точнее, то какая-то иная тайная ложа, чем та, в которой состоял он. Кто руководил всем этим, кто дирижировал протестом против Екатерины? Видно, уже заметили, что она не хочет плясать под чужую дудку, и ищут способы поменять направление политики.

Панин безоговорочно выступил во время переворота на стороне Екатерины Алексеевны. На этом этапе ему было с нею по пути. Ну и конечно, её восшествие удалило из соперников Павла Петровича Иоанна Антоновича. Вполне понятно, что государыня считала единственным своим наследником именно сына.

Но вот первый этап позади. Вышел из игры и Пётр Фёдорович. Теперь настала пора продвигать к престолу юного наследника, Павла Петровича. Совсем ещё юного. И тут снова возникла тень Иоанна. Надеяться на то, что Екатерина ликвидирует его, было бесполезно. Он понимал, что милосердие и великодушие императрицы не знают границ. Так надо подрывать веру народа в эти добрые её качества. Как хорошо вышло с Петром Фёдоровичем! Всё на неё списали, хотя она и неповинна вовсе, хотя кому-кому, а уж ей смерть бывшего императора и бывшего мужа никак не была выгодна.

Повидала императрица Иоанна Антоновича. Выводы сделала, но пока никаких кардинальных решений не приняла. На очереди стояли задачи иные, задачи важнейшие.

Пётр Фёдорович был в какой-то степени преградой для вступления на престол Павла Петровича. И его Панин считал необходимым убрать. Ну а Иоанн Антонович? Выходило, что тоже преграда. Тоже помеха. Значит, лучше было бы, если бы его не было.

Панин знал, что Иоанн Антонович охраняется не так уж и серьёзно. Ну что такое три десятка солдат, которые были в распоряжении обер-коменданта полковника Бередникова. Командовали ими капитан Власьев и поручик Чекин. Это уж и не такая большая сила. Правда, инструкция у офицеров была строгая – в случае попытки освобождения Иоанна Антоновича немедленно убить его. То есть какие силы ни приводи, успеха не добьёшься – не получишь узника живым. Чтобы держать руку на пульсе, Панин сумел установить контакт с Власьевым.

Установил, надеясь, что как-то удастся воспользоваться утверждённой в отношении узника инструкцией, обязывающей немедленно ликвидировать его при любой попытке освобождения. Уж не организовать ли такую попытку? Для этой цели нужен какой-то фанат, который поверит в возможность возвыситься благодаря содействию в возведении на престол Иоанна Антоновича.

Значит, надо подобрать такого офицера и сделать так, чтобы он начал нести службу во внешнем карауле крепости.

Никита Панин получал многие важные для него сведения через братьев по масонской ложе. В ответ он ориентировал «братьев» на поиск подходящего офицера на одно важное дело, о котором, разумеется, не говорил, офицера, обиженного на императрицу. Вскоре доложили, что уже неоднократно подавал прошение на имя императрицы некий подпоручик Смоленского пехотного полка Василий Мирович. Просил он о возврате конфискованных у его отца фамильных имений.

После этого уже не составляло большого труда узнать и всю родословную Мировича.

Агент доложил:

– Подпоручик Мирович является внуком изменника, переяславского полковника Фёдора Мировича, выступившего в войске Мазепы на стороне шведов и после разгрома Карла Двенадцатого под Полтавой, бежавшего в Польшу. Отец подпоручика Яков Мирович был уличён в тайной поездке к Польшу к своему родителю, за что сослан в Сибирь с конфискацией имений. Там, в Тобольске, и родился в 1740 году Василий Мирович.

Панин размышлял.

Смоленский пехотный полк был в подчинении брата, Петра Ивановича Панина. Никита Иванович решил с его помощью перевести Мировича в Шлиссельбург.

В 1863 году такой перевод удалось выполнить. Никита Панин начал осуществление грандиозного тайного замысла. Сначала перевод, затем причисление к караульным подразделениям, несущим внешнюю охрану крепости. Если бы речь шла о попытке освобождения, нужно было бы выбрать кого-то из охраны внутренней. Но для исполнения коварного плана необходима именно внешняя охрана, которая может действиями своими принудить внутреннюю к исполнению инструкции.

Наконец удалось ввести Мировича в число офицеров, несущих по очереди караульную службу. А вот теперь настала пора поработать с подпоручиком. Объект более чем удобен. Он ведь знал, как богат был его малороссийский род до известных событий. И вот отпрыск этого рода живёт на скромное жалованье подпоручика.

Мирович продолжал обивать пороги госучреждений, пробиваться на приём к высокопоставленным вельможам. Посоветовали ему обратиться к Кириллу Григорьевичу Разумовскому, мол, он тоже малоросс, то есть земляк! Ну как тут не помочь? Ведь всего-то стоит Разумовскому замолвить словечко, и глядишь, милосердная государыня пойдёт на уступки. Не знал он, сколь презирала Екатерина Алексеевна изменников и предателей. Не знал, а потому надеялся на успех.

Кирилл Григорьевич Разумовский встретил приветливо. Расспросил о родовых краях Мировича, о его предках. Тот ужом закрутился, когда надо было говорить о деде. Стал выдумывать на ходу. Не ведал, что Разумовский, прежде чем принять его, повелел собрать все необходимые сведения и был в курсе измены и деда, и отца.

Выслушав Мировича, Разумовский сказал:

– Слишком тяжко преступление деда твоего, молодой человек! Предать царя, да ещё в такую трудную минуту, и переметнуться к изменнику Мазепе? Не думаю, что государыня простит, не думаю. А твой отец? Что ему нужно было? Зачем тайно ездил в Польшу? Заговор готовил?

– Я-то в чём виноват? – возразил Мирович. – Почто за отца и деда отвечать должен?

– Э-э, молодой человек, отвечать, гутаришь, не должен, а богатством нажитым пользоваться должен? Не-ет… Уж коли от отца и деда отрекаешься, то и от их богатства тоже. И вот что скажу тебе! Ты, молодой человек, сам себе прокладывай дорогу. Старайся подражать другим, старайся схватить фортуну за чуб и будешь таким же паном, как другие.

На том и окончился разговор. Разумовский дал понять, что не задерживает более, – словом, выпроводил просителя, хоть и был тот земляком. Земляк-то земляк, да из роду крамольного. А Разумовские оба – и старший брат Алексей, тайный супруг императрицы Елизаветы Петровны, и он, Кирилл, твёрдо встали на сторону Екатерины Второй. Она же изменников не жаловала.

Мирович стал искать богатую невесту. Да куда там. Отпрыск опального рода никого не интересовал. Шарахались от него родители богатых и знатных невест.

Единственная удача – перевод в Смоленский полк. Он даже не знал, кого благодарить за этот перевод. Послужил, освоился. Ходил в караул, не ведая, почему такая охрана организована и что там в крепости уж такое важное.

И вот наступило лето 1764 года. Люди Никиты Панина начали свою коварную работу. Первым делом сообщили Мировичу, кто находится под столь тщательной охраной в крепости.

В харчевне, за чаркой, незнакомый офицер осторожненько рассказал всё это. Рассказал без риска. Если бы Мирович поднял шум и стал возмущаться, разговорившегося офицера бы «схватили» люди Панина. Правда, в этом случае пришлось бы начинать всё сначала.

Разговор удался. Мирович и так безмерно страдал от безденежья, от необходимости постоянно на всём экономить.

– И ты чего-то ждёшь? Освободи Иоанна, и будешь при нём первым человеком.

– Так он же, сказывают, невменяем.

– Вполне вменяем и находится здесь, в двух от тебя шагах – твоё богатство, твоя знатность у него в руках!

Не сразу, конечно, но Мирович стал заговаривать о таком лёгком пути к богатству и к власти со своими подчинёнными. Искал соратников. Обратил он внимание и на капитана Власьева. Как будто тоже подходил для подобных дел.

К нему подкатился очень осторожно.

А тот неожиданно заявил, что и сам не раз подумывал о том же.