Начальник райотдела

— Случилось, Петя, случилось. Я не прощу себе варварского отношения к самой себе, это надо же, — она покачала головой, внимательно рассматривая носки своих изящных ботиночек. «И ботиночки куплены на деньги Андрея, это надо же так обмишулиться», — подумала она и перевела взгляд на Ждановича. — Что там у нас, майор? Куда он запропастился?

— Майор всегда майор, — отмахнулся от вопроса Жданович, — хочу предупредить вас, Гюзель Аркадьевна, что Михайлов ни в чем не виноват.

Юмашева опустила голову, внимательно посмотрела половицы на дубовом паркете, словно изучала их, затем медленно достала портсигар, вытащила сигарету и закурила, вбирая в себя дым, и стараясь не выпускать его из себя. Она хотела заглушить в себе совесть. Забить дымом. Сжечь. Лишь бы не мучаться.

— Что-то я не пойму тебя, Петр Яковлевич, как это не виноват? Так не бывает! — она выпустила дым из сжатых губ и процедила: — А ты не выпил лишнего?

— Вообще не пью! — радостно сообщил Жданович. — На дух не переношу алкоголь. А Михайлов не виноват. Они с Карповым старые друзья, вместе служили в армии.

— Опять Афган, Чечня, боевые позиции, — поперхнулась Юмашева, — тьфу, в зубах навязло.

— Нет, не Афган. И не Чечня. Они вместе служили в правительственных войсках, ну, в тех самых, что охраняют Кремль и членов правительства. Карпов попросил Михайлова помочь ему спрятаться от преследования Лесина. И Михайлов помог, но придумал версию, якобы Карпов умер, скончался, и вместе с женой Карпова они похоронили какого-то бомжа, а потом Михайлов познакомился с вами. Вот и все!

— А Лесин что? Дурак? Или идиот? — Юмашева затушила сигарету, ей сразу расхотелось курить, да она и не могла курить, боясь пропустить хоть одно слово.

— Лесин? Лесин точно идиот. Он нанял Карпова к себе на фирму, каким-то образом узнал, что тот бедствует, сначала Карпов у них работал, как программист. Затем Лесин склонил его к противоправной деятельности, ну и они начали мочить всех подряд. Лесин наяву и во сне видел, как подчиняет себе весь бизнес в нашем городе. К власти рвался. Сначала убрали конкурентов фирмы по приказу Кучинского. Затем Лесин решил убрать с дороги Кучинского. А когда Карпов пристрелил Сергея Петровича, Лесин задумал расправу над Карповым. Ведь это единственный свидетель Лесина, Карпов, вот Лесин и решил покончить с ним. Но ему не удалось, возраст, понимаете ли, староват оказался Лесин для киллерской деятельности. Самое смешное, он сам пошел на мокрое дело, приклеил бороду, усы, взял «Стечкина» и они вместе с Коваленко уговорили Карпова сесть к ним в машину. Лесин начал стрелять прямо в «мерседесе», но промахнулся. Карпов выскочил из машины и побежал, а Лесин за ним, но не догнал. Это был единственный прокол Лесина. Потом Лесин узнал, что Карпов умер. Он проверил, все сошлось, могила, кладбище, родственники. А Карпов испугался и позвонил в Москву Михайлову, тот приехал и решил помочь другу.

Гюзель смотрела на Ждановича и не верила своим ушам, казалось, что говорит кто-то другой, не молодой и красивый следователь, а импровизатор, сказочник, фокусник и манипулятор. К тому же очень талантливый, как правнук Игоря Кио.

— Ты хочешь сказать, что Михайлов не знал, чем занимается Карпов? — спросила она, загодя зная, какой ответ услышит.

— В том-то и дело, что не знал, — Жданович радостно замахал обеими руками. «Сейчас он похож на мальчишку, но не из детского сада, который так и не научился снимать пальто, — подумала Юмашева, глядя на восторженного следователя, — а на мальчишку из пионерского лагеря, впервые запустившего воздушного змея. Он радостно испускает вопли от одного вида взлетевшего вдруг чудовища, смастеренного собственными руками», — он думал, что Карпова преследуют за экономические махинации. И тогда он придумал гениальную идею, заживо похоронил своего друга. Кстати, Карпов подтвердил на допросе непричастность Михайлова к преступной деятельности.

— А Лесин, Лесин-то что? Неужели он поверил? — спросила Гюзель Аркадьевна, опять-таки зная заранее ответ.

— Поверил. Наталья Леонидовна весьма талантливо разыграла роль безутешной вдовы, Лесин ей даже деньгами помогал. Их часто видели вместе, особенно в первое время после похорон. Потом ему надоело ссужать ее деньгами, и он прекратил благотворительную деятельность. А жена Карпова вела двойную игру. Всего-навсего.

— А сын Лесина, Фима знал? Об отце знал? — она нагнула голову, зная, что ответит Жданович.

— Нет, ничего не знал. Фиму Лесин не посвящал в тонкости российского бизнеса, оберегал родное чадо. А вот Коваленко был подмастерьем у него, разрабатывал комбинации, снабжал информацией, убирал из милицейских учетов все, что касалось расследования, в итоге получалось, что все результаты расследования исчезали из компьютеров, учетов и дела зависали вечными глухарями. Так бы все и осталось на десятилетия, если бы не вы с капитаном Резником. Кстати, Коваленко и Лесин работали только с женой Карпова, а мать его ни разу не видели. Когда Коваленко узнал в Анне Семеновне мать Карпова, он чуть не умер. Она же у него была, заявление хотела написать. А он не захотел бабкой заниматься, даже фамилию у нее не спросил, не узнал, в чем суть дела, теперь волосы на себе рвет. И к Полетаевой Коваленко приходил. Она его уже опознала.

— А почему поменяли следователя? Почему Прошкин работал по делу вместо тебя? — спросила она, заранее зная ответ. «Наверное, Петя заболел или учился, вот Прошкин и подменил его на время».

— Я уезжал. — Жданович покраснел. — В свадебное путешествие.

— А-а, понятно, — сказала она, рассматривая румянец на щеках следователя, — а где Резник? Почему его до сих пор нет? — забеспокоилась Юмашева, оглядываясь на дверь.

— А он за майором-контрразведчиком поехал, сейчас приедут. — Жданович радостно кивнул на дверь, словно Резник вместе с майором уже стояли на пороге.

— Ну, Славочка, ну, карьерист. — Юмашева восхищенно округлила глаза. — Наш пострел везде поспел, кажется, это так называется.

— Капитан — молодец, он задержал Коваленко и жену Карпова. Не спит уже третьи сутки.

Жданович повертел в руках пластиковую бутылку из-под минералки и сунул ее в переполненную урну, доверху забитую мусором. Юмашева проследила за его движениями и подумала, что она устала так, что, кажется, проспит целую неделю.

«А пропади все пропадом, и эта собачья работа, и любовь с надеждами, и деньги, и их отсутствие, — подумала она, — завтра у меня все будет: новая жизнь с деньгами, новая любовь, новые надежды. Завтра, все будет завтра, а сегодня, пожалуй, надо поехать домой, отоспаться, как следует, и больше не думать ни о чем, только о подушке, о розовых снах, тех, что снились в раннем детстве. Мне хочется запускать воздушного змея в поднебесье, радоваться новым росткам в моей истосковавшейся душе, и вообще хочется жить, как живут миллионы женщин, знающих, что такое семейное счастье».

— Насколько я понимаю, допрос окончен? — спросила Юмашева, заранее зная ответ Ждановича.

— Какой допрос? — возмутился он, толкая урну под стол. Мусор рассыпался под его ногами, и Жданович полез под стол, он хватал обрывки бумаги руками и заталкивал их в урну, пытаясь создать видимость порядка. — У нас уборщица — сущая ведьма, ее не бывает целыми неделями, — сообщил он Юмашевой из-под стола, — потом является и всегда на меня ругается. А куда я дену мусор? У меня и без мусора дел полно.

«У него и без мусора дел полно, а всех ментов обзывают “мусорами”, пожалуй, мне здесь больше делать нечего, к тому же встретить днем бесстрашного майора — дурная примета. Всю ночь черти будут сниться».

Она достала пудреницу и посмотрела в зеркало, глаза сияли, словно кто-то неведомый вдохнул в них жизнь, Юмашева скорчила рожицу и высунула язык, провела пуховкой по щекам и носу, слегка тронула помадой губы.

— Петр, приятно было познакомиться. Пожалуй, я не буду ждать майора, поеду домой. Кстати, как там Прошкин? — она застряла на мгновение в дверях, вспомнив про незадачливого следователя.

— Карпов почему-то не убил его, пожалел, что ли? Скорее всего, кто-то вспугнул его, — задумался Жданович, оставив бесплодные попытки навести порядок под столом. — Прошкин выживет, он уже пришел в сознание, но еще в реанимации. Сильный характер! Сегодня поеду к нему, надо его опросить.

— Передавай ему привет от правильных ментов. — Юмашева аккуратно прикрыла дверь. Перед выходом за дверь она бросила взгляд на книжную полку и незаметно усмехнулась. На полке, прямо над столом Петра Яковлевича, стояли две книги: «Прокурорский надзор в его устройстве и деятельности» и «Кандидаты на судебные должности». Уже в коридоре Юмашева вспомнила фамилию автора трудов — Муравьев, да, кажется, Муравьев Николай Валерианович, видный государственный деятель, обер-прокурор, а в начале двадцатого века он был назначен министром юстиции Российской империи.

«Салага Жданович пальто еще не научился снимать, зато живо интересуется полузабытыми трудами великого прокурора прошлого века», — Юмашева немного погордилась способностями Ждановича, но тут же забыла о нем, эмоции переполняли ее, казалось, что в груди у нее бушует большой пожар, и ей совершенно недосуг обращать внимание на юного прокурора, мечтающего о великой государственной карьере.

«Все осталось позади, — вздохнула она, — расследования, разборки, выговоры и разносы, сроки и операции, ведомственные интриги и склоки, впереди сплошной туман и будущее без всяких перспектив. Наверное, руководство не простит мне романа с Михайловым, как же, попала под самый обстрел наружного наблюдения в весьма сексуальных сценах и позах, хоть кино снимай. Вот кино и сняли, — сама себе возразила Юмашева, — можно в прокат запускать».

Она посмотрела на небо, высоко задрав голову, модная кепка блином шлепнулась на асфальт.

«Какое солнце! Какое небо! Скоро весна, март, промозглый февраль наконец-то закончился. Все проходит на этом свете», — Юмашева подняла кепку, отряхнула с нее грязь и, держа кепку в руке, пошла по Невскому проспекту, глядя сквозь толпу прохожих широко открытыми глазами. Гюзель никого не видела, она смотрела в будущее, и в нем не было сплошного тумана, покрытого пленкой безнадежности. Там, вдали, поверх колышущихся от движения голов, она видела любовь и надежду, и они, как два маяка, освещали ей путь.

* * *

Майор устало отстегнул кобуру и вытащил обойму из пистолета. Михайлов молча смотрел на майорские пальцы, ловко пересчитывавшие патроны: раз-два-три. «Кажется, у него одного патрона не хватает в обойме», — подумал Андрей, он сидел в кресле, закинув ногу на ногу, обхватив рукой лоб. Они давно выяснили обстоятельства дела, и Андрей ждал, когда за ним прибудет машина.

— Надо бы к Ждановичу съездить, — нерешительно заметил майор, — неудобно.

— Неудобно штаны через голову надевать. — Андрей стряхнул пепел на пол. — Учти, следователь не должен знать о наших ведомственных делах. Прокуратура вообще ничего не должна знать. Все по легенде — вместе служили, потом учились… Ясно?

Он потер бритый затылок: «Что-то слишком быстро волосы отрастают, надо бы в салон наведаться», — подумал он, ища взглядом пепельницу, но ничего подобного в кабинете не наблюдалось. Майор вел активный и здоровый образ жизни.

— Ясно. Давай съездим к Ждановичу? — предложил майор, засунув обойму в магазин. — Все равно без дела сидим. Объясним вместе, что и как, все-таки преступление раскрыли.

— Не могу. — Андрей Игоревич швырнул окурок в угол кабинета. — Мне еще в парикмахерскую нужно заскочить. Ты лучше скажи, куда пленку дел?

— В сейфе, — майор кивнул на металлический сейф, — очень надежное место.

— Самое ненадежное место — это сейф. Из него кассета может куда угодно попасть. Давай ее сюда, — Андрей Игоревич протянул руку, но рука повисла в воздухе.

— Не могу. Служебные инструкции не могу нарушить.

Наступило тягостное молчание. Оба тяжело дышали, не зная, чем заполнить паузу; криком, матом, руганью.

— Зачем вы снимали на пленку? — спросил Михайлов, продолжая сидеть с вытянутой рукой.

— А кто знал, что ты работаешь по заданию? Кто? Мы вышли на Карпова, потом появился ты, вот и получилась неувязочка. Если бы ваше ведомство не скрыло от нашего, что вы тоже работаете по этому делу…

Они замолчали, явно находясь в замешательстве. «Вот урод, — беззлобно подумал Андрей Игоревич, — снял меня на видео, а теперь сидит и делает вид, что ничего не случилось. Интересно, а у него случались такие истории? Судя по его внешнему виду, вряд ли, кто из женщин позарится на сухого и бесстрастного ипохондрика? Нет такой женщины на свете».

— Почему вы не поставили нас в известность, что тоже вышли на Карпова? Тогда не случилось бы неувязочки, — майор кивнул на металлический сейф, выступом выпирающим из-за угла.

— С каких пор разведка промышленного мониторинга должна ставить в известность ФСБ о своих разработках? Мы вышли на киллера? Вышли. Мы работали и все! Нужно посвящать кого-либо о разработках? — вопросом на вопрос ответил Михайлов и замолчал.

— Пожалуй, нет, — нерешительно ответил майор. — Так вы тоже подозревали Юмашеву? — спросил майор.

— Да, было дело. Подозревали. Ее в Москву вызвали для того, чтобы поставить за ней наблюдение. — Андрей Игоревич откинул голову назад и обхватил ее руками, сцепленными в замок.

— Так вы неслучайно встретились на Московском? А мы до последнего дня были уверены, что ты случайно ее нашел на вокзале, — майор выдавил из себя смешок, нет, не смех, именно смешок, некое подобие смешка.

— Таких случайностей не бывает, майор, — строго сказал Михайлов и замолчал.

Майор понял, что он больше ничего не скажет, ни единого слова. Что-то жесткое появилось во взгляде Андрея Игоревича, жесткое и суровое, что-то не очень понятное, но это «что-то» останавливало майора от дальнейших расспросов с пристрастием.

«Надо же, так облапошить бедную женщину, — подумал майор, снова вытаскивая ни в чем не повинную обойму из магазина и вытряхивая из нее патроны. — Ну, Юмашева тоже хороша, доверилась мужчине с первого взгляда, разве так поступают порядочные женщины? А вот как моя жена поступила бы? Так же? Или нет?»

Майор тупо смотрел на патроны, забыв пересчитать их по третьему разу. Михайлов медленно поднялся из кресла, накинул куртку и вышел из кабинета, не удостоив майора взглядом. Он вышел из серого неприметного здания и посмотрел на небо. «Господи, какое солнце, какое небо! Скоро весна, март, февраль закончился, неужели, эта нудная зима закончилась? Все проходит на этом свете и, слава богу, — обрадовался он, — было бы хуже, если бы все оставалось на своих местах».

Михайлов не знал, что после его ухода майор пересчитал патроны по третьему разу и набрал номер телефона. Он долго ждал, когда абонент соединится, услышав голос, радостно пропел: «Товарищ генерал! Разрешите доложить?».

Потом он долго слушал невнятный голос и, дождавшись, когда трубка умолкла, майор спросил, зажимая мембрану сухой бесстрастной ладонью: «Михайлов ушел. Наблюдение оставить?» Услышав ответ, майор радостно закивал головой, ну, совсем, как китайский болванчик, что явно означало — наблюдение за Михайловым необходимо продолжить и даже усилить.

* * *

— Пригнись! — рявкнул Резник. Жигалов послушно сполз, скрючив длинные ноги под сиденьем. Он выглядывал из-под бардачка, чтобы не пропустить самый интересный момент. Из здания прокуратуры вышла Юмашева. Она высоко задрала голову, рассматривая весеннее солнце, видимо, хотела разглядеть пятна на ясном лике светила.

— Что она будет делать? — прошипел Жигалов. — Давай я сбегаю за ней.

— Не надо, — тихо сказал Резник. Он слегка отодвинулся от окна, чтобы Юмашева случайно не наткнулась на него взглядом, — пусть одна побудет. Ей сейчас никто не нужен.

— Что с ней теперь будет? — по-прежнему тихо спросил Саша.

— Кто его знает, — скривился Резник.

Они смотрели на Юмашеву, словно прощались с ней навсегда. Оба тихо вздохнули, когда из ее рук выпала кепка прямо в грязную лужу.

— Как же так получилось? — спросил Жигалов, вытаскивая свое длинное тело из-под сиденья.

— Как всегда, получилось, как всегда. Оказывается, по всем мокрухам работало огромное количество служб.

— И что? Почему они работали тайно? — удивился Жигалов. — Почему нас не задействовали?

— Каждое хотело стать первым. И главным. Сначала они заподозрили Юмашеву, правда, тебе еще рано об этом знать, — Резник подозрительно покосился на Жигалова.

— Ничего не рано! — по-мальчишески задорно запротестовал Жигалов.

— А-а, ладно, учись, молодой, — Резник махнул рукой, — короче, они взяли под наблюдение Юмашеву по одной только причине. Точнее, по двум.

— Какие это причины? — Жигалов проворно бросился на Резника, но тот рукой спровадил его обратно вниз, под сиденье.

— Она была в хороших отношениях с Лесиным. С отцом Лесиным. Раньше они вместе работали. Вот это и вызвало у них почему-то подозрения. А то, что сын Лесина работает в управлении, никому в голову не пришло, как будто так и надо. Ей вменили в вину, будто это она Ильина выпустила. А мы знаем, что это сделала не она, а Виктор Дмитриевич. Так и получилась из всего этого полная лабуда. Одно ведомство следило за другим, второе за Юмашевой, третье еще хрен знает за кем, четвертое за нами, а настоящие преступники ждали, пока мы выйдем на них.

— Получается, что без нас все мокрухи остались бы глухими? — Жигалов опять вырос снизу, как гриб после дождя.

— При чем здесь мы? Очевидца Белькова с Гороховой улицы Юмашева довела до того, что он на весь год уехал в Новгородскую область. Он мне позвонил и сказал, говорит, не могу больше, уезжаю, дескать, эта женщина достала своими расспросами. Она к нему, оказывается, три раза ездила. К бабке с Гороховой раза четыре, к заявительнице с «бородой» пять раз… Пакет с фотографиями она забрала из квартиры Кучинского. С матерью Карпова возилась, не отшила ее, как обычно это делается. Она же дотошная, въедливая, сам знаешь.

— Знаю, — с тяжелым вздохом подтвердил Жигалов.

— Теперь все встало на свои места. И это хорошо. — Резник невольно вздохнул. — Но, представляешь, как ей плохо? Что с ней будет?

— А что с ней будет? — подпрыгнул Жигалов и с удобствами расположился на сиденье.

— Ничего не будет, — сказал Резник. — Переживет. Она же — сильная! Через два дня оклемается. А сейчас пусть побудет одна. Она не любит, когда ее жалеют.

— Не любит, — эхом отозвался Жигалов.

Они еще долго смотрели на грустную женщину с грязной кепкой в руках, переходящую улицу в самом неподходящем месте, вне зоны перехода. Но проезжающие автомобили уважительно уступали ей дорогу.

* * *

Юмашева резко остановилась: «А куда я, собственно говоря, направляюсь? Должна быть какая-то определенная цель. К примеру, нужно обязательно навестить Лесина, хотя бы просто посмотреть ему в глаза, спросить что-нибудь абстрактное, из серии, а на что же ты, милый, надеялся? На милосердие господне? Или на то, что кривая судьбы обойдет стороной? В конце концов кроме Лесина есть еще Анна Семеновна, страдания которой не поддаются описанию. Нет такого человека, кто смог бы успокоить ее, утешить. Вернув себе сына с того света, она обрела вечную муку. Надо разобраться с женой Карпова…»

Гюзель Аркадьевна одернула себя: «Да прекрати ты! С женой Карпова, Лесиным и его сыном, даже с Анной Семеновной найдутся другие товарищи для разбирательств. Тебе нужно найти силы, чтобы обрести себя и навести порядок в собственном сердце и чувствах».

«Есть на этом свете один красивый парень. У него есть имя, тоже очень красивое — Андрей. В первую очередь нужно разобраться с ним. Выяснить, кто он таков, откуда и почему его выбор пал именно на тебя, дорогой мой полковник. Если появились сомнения в его чувствах, а они появились, тогда нужно отомстить за поруганную честь, за доверие, за любовь. Если не сомневаешься, тогда нужно броситься к нему на шею, выдохнуть воздух из легких и прокричать на весь белый свет: я люблю тебя, как никого и никогда не любила! И пусть слышат все и завидуют, потому что нет у них такой любви и никогда не будет».

Юмашева остановилась и прижала руки к покрасневшим щекам: «Да что со мной такое творится? Может, температура, или какой-нибудь птичий грипп прицепился? Почему я все время думаю о пустяках?».

Через полчаса она медленно взбиралась по ступенькам крыльца, из окна за ее передвижениями внимательно наблюдал дежурный. Юмашева охнула и снова прижала руки к лицу: «Неужели, и дежурный знает о моем позоре? Ничего. За одного битого двух небитых дают. Так что цена у меня теперь высокая. Главное, выстоять, не упасть лицом в грязь, а за любовь надо платить. Но кто знал, что цена будет слишком высокой».

Она с трудом преодолела ступени и взошла на крыльцо. На крыльце увидела Анну Семеновну, одиноко стоявшую у перил.

— Анна Семеновна! — Юмашева сделала шаг навстречу, но Карпова замахала руками, словно боялась чумы, грозившей изойти от хрупкой Гюзель.

— Нет-нет, Гюзель Аркадьевна, не подходите! Мой Женя ни в чем не виноват. Я приходила к вам за правдой, а вы!

Грозная старуха гордо отвернулась от смущенной Юмашевой, стоявшей в стороне с простертыми руками.

«А-а, черт ее подери, пусть переживает в одиночку. В конце концов мы сами создаем себе горе, и переживать мы его должны одни, глубоко спрятавшись от людских глаз. На Анну Семеновну навлек позор ее единственный сын. Я навлекла на себя позор своим одиночеством. И кто знает, что бы мы делали, если бы не привлекали к себе наши беды». Юмашева вяло махнула рукой, дескать, стой, бабка, где стоишь, и вошла в отдел. Она прошла мимо дежурной части и направилась к «аквариуму». Лесин зло отвернулся от нее, лишь на миг встретившись с ней взглядом. В его глазах не было раскаяния, наоборот, он чувствовал себя правым, хотя и выглядел раздавленным.

«Проблема эпохи, он считал себя правым, вырывая у судьбы иную участь, более высокую, чем она, то есть судьба ему готовила. Он возжелал взойти на престол власти. Возомнил себя Хозяином Жизни, уничтожая ни в чем не повинных мелких людишек. Конечно, эти мелкие людишки были кое в чем повинны, и он ставил им эти грехи в вину, желая власти в одном, отдельно взятом районе. Казалось бы, все просто, взял автомат, нанял киллера, и пошел мочить направо и налево, вычищая себе место под солнцем. Но судьбу не обманешь, не пересидишь, не дождешься удобного случая, скорее всего, судьба тебя достанет из любого укромного местечка. Лесин думал, как думают сейчас многие, желая достичь цели. Он обычный продукт эпохи».

Юмашева, сгорбившись, отошла от «аквариума». Расспрашивать Лесина о его преступной деятельности расхотелось. Тем более, она это уже точно знала, Лесиным занимаются сотрудники трех ведомств. Каждое отстаивало себе одно из крупнейших раскрытий века. В цепочке жаждущих наград и почестей Юмашевой не было места. Она тихонько вышла на крыльцо, ощущая себя огромным верзилой. Ей казалось, что она занимает собой почти все пространство. Анна Семеновна исчезла. «Наверное, пошла собирать передачу сыну», — подумала Юмашева и подошла к машине.

Только сейчас она заметила Андрея. С виноватым видом, ссутулившийся, замерзший, он молча наблюдал за ней, как будто стоял на весеннем солнце уже несколько часов, дожидаясь ее появления, но боялся приблизиться.

— «Итак, слушай, Иов, мои речи и внимай словам моим. Если можешь, отвечай мне и стань передо мною на колени…» — шутливо запричитала она, судорожно вспоминая библейские слова, пытаясь перевести трагедию в фарс.

— «Чист я, без порока, невинен я, и нет во мне неправды», — с серьезным видом ответил Андрей, и Гюзель услышала в его голосе много боли и горечи. Она вдруг остановилась, ей уже не хотелось шутить и прикалываться.

«Он наизусть Библию помнит, интеллигент проклятый», — со злостью подумала она, по сложившейся привычке прижимая руку к сердцу.