Будь нужным: Семь правил жизни

Это произошло 10 ноября 2005 г. Я два года проработал на посту губернатора Калифорнии – и обделался на объявленном вопреки многим советам референдуме, желая представить избирателям четыре своих инициативы, которые никак не мог ни на дюйм продвинуть в законодательном собрании. Сразу же после голосования я сказал репортерам на брифинге в Капитолии: если я задумал что-то важное и хочу увидеть результат, то бываю нетерпеливым и упрямым.

Кампания вышла жесткой. Мы истратили кучу денег. Мы бодались с кучей народу – и публично, и кулуарно. Пресса освещала это бодание без сочувствия. Мой рейтинг доверия упал до 33 % – ниже, чем был в Калифорнии у Джорджа Буша – младшего, а это, как-никак, показатель. При перевыборах на носу, предрекали аналитики, непонимание политического пейзажа перечеркнет для меня следующий губернаторский срок.

Калифорнийцы избрали меня, чтобы взорвать ситуацию и потеснить лоббистов, задававших тон в Капитолии. И вот что они мне передали теперь, через ящики с бюллетенями: «Эй, Шницель, мы тебя посадили работать, а не сваливать работу на нас». И теперь, на брифинге, обращаясь через журналистов и телекамеры к 35 млн своих избирателей, я постарался четко сказать: их послание я получил и отлично понял.

«Я несу всю ответственность за этот референдум, – заявил я. – Все последствия провала беру на себя. Я крайний».

Рядом стояла моя команда. Предыдущий день мы провели вместе: доклады, разбор результатов, погружение в смысл итоговых цифр. Последние удручали: три из четырех инициатив не прошли с двузначным разрывом. Не по вине моих людей – я им так и сказал. Перед тем как выйти к прессе, я провел несколько часов за деловым завтраком с первыми лицами сената и законодательного собрания штата. В меню было глумление с гарниром из «а вам говорили», и я съел свою порцию того и другого. Пять месяцев назад, объявляя референдум, я совсем иначе представлял себе этот выход к микрофонам и принятие ответственности за итоги.

Представьте себя на секунду на моем месте. Как вы думаете, каково мне было? Стоять перед моими противниками и перед людьми, что верили мне безоговорочно, перед всем штатом, перед всей, наконец, страной – и признавать, что я наломал дров. Ошибся. Напряг кучу народу и сам виноват – больше никто.

Вы, наверное, удивитесь, но мне вовсе не было трудно. Конечно, взять на себя ответственность за итоги референдума (да, по совести, и за сам его факт) неслыханно для политика высокого уровня. А для меня – обычно. Я не убегаю от ответственности. Я не отрекаюсь ни от себя как личности, ни от всех своих поступков, успехов и провалов. И это был просто очередной повод признать, что решение оказалось неудачным, и не отмахиваться от неудобной правды. В первую избирательную кампанию меня спросили, случалось ли мне употреблять марихуану. В отличие от некоторых других политиков я не стал юлить: «Да, курил. И затягивался». Какие-то журналисты откопали мое безумное видео, снятое для Playboy во время карнавала в Рио в начале 1980-х, – и я не пытался ни отказываться, ни оправдываться, а просто сказал: «Веселое было времечко!» Это же правда.

Зачем врать? Какой в этом смысл? Одна из главных причин, по которым люди голосовали за меня, – я не типичный политик с фальшиво-безупречным фасадом. Я нормальный человек, которому нравится получать удовольствие. Зачем притворяться, что событий, которые привели меня туда, где я есть, и сделали тем, кто я есть, не было? Зачем продавать историю какого-то незнакомца?

Подумайте: ради чего стараться быть кем-то другим? Убегать от подлинной истории своей жизни, которую вместо вас расскажут посторонние? К чему, по-вашему, это приведет? Могу сказать сразу: ни к чему хорошему. Примите себя! Признайте свою историю! Даже если она вам не нравится. Даже если она дурна, если вам за нее стыдно. Если вы, пусть и с самыми благими намерениями, убегаете и прячетесь от своего прошлого, отказываетесь от собственной истории и пытаетесь выставить на обозрение другую – выглядеть вы будете жалким мошенником. Или, хуже того, политиком.

Так что взять на себя ответственность за референдум мне было несложно. Как иначе, если я все еще хотел воплотить то видение будущего Калифорнии, с которым решил избираться в губернаторы? Если бы я не вышел, не объяснил, что произошло, почему так произошло, кто виноват, что теперь изменится и как мы будем действовать дальше, если бы я первым не заполнил пустоты, всё объяснили бы мои противники и журналисты – в своем духе, исказив мои идеи, прибегнув к словам людей, чье видение, надо думать, расходится с моим.

Так что же именно произошло? Как ни смешно, я не смог как следует рассказать историю. Не сумел продать ценности, заключенные в моих инициативах, и прочно связать их с моим видением Калифорнии. Мне не удалось донести до людей суть каждого из предложений, которые я выставил на голосование. Почему не удалось? Я перегнул с агрессией. Уходил в технические детали. Полагал, что люди знают, о чем речь, или хотя бы выяснят, ведь эти важные вопросы напрямую касаются их жизни.

Ну и пролетел же я с такими представлениями о клиенте! Колеблющиеся умеренные избиратели, которых и нужно было убедить, вообще не поняли, как связаны с их жизнью испытательный срок для учителей и ограничение расходов в бюджете штата. Обязанности профсоюзов и их участие в политике. Даже реформа округов не нашла отклика. С ней я дал маху в том, что говорил о технических деталях, вместо того чтобы объяснить: перечертить границы нужно, чтобы деление на округа соответствовало расселению людей, а власть перешла от политиков к гражданам.

Короче говоря, я вывалил на избирателей кучу деталей, копаться в которых большинству калифорнийцев в тот момент не было никакого интереса. Я просчитался – и зарекся так поступать с людьми. Не нужно, решил я, принуждать их решать споры между моей администрацией и законодателями. Двигаясь дальше, мы будем смотреть, в каких областях можем работать сообща, и сосредоточимся на проведении законов именно в этих сферах. Такое обещание я дал избирателям на брифинге – и исполнил его.

Не верится? Тогда послушайте, как прошли следующие несколько лет. В первый год мы сотрудничали с законодателями так плотно, как никогда прежде. У нас проходили удивительно плодотворные сессии, результатом которых стали закон № 32 – революционный акт о 25-процентном уменьшении эмиссии парниковых газов в Калифорнии к 2020 г.; закон № 1 – «миллион крыш-батарей», самая дерзкая из существующих программ использования солнечной энергии; инфраструктурный пакет на $50 млрд на ремонт калифорнийских дорог и шоссе, мостов, школ, дамб, доступного жилья, железнодорожной сети и многого другого… И знаете, что помогло продавать этот инфраструктурный пакет людям? Усвоив предыдущий урок, я почти перестал употреблять без объяснения термины вроде «инфраструктуры». Вместо этого я говорил о необходимости ремонтировать старые дороги и строить новые, чтобы родители не застревали в пробках и дети раз за разом не опаздывали на футбольные тренировки. Говорил о починке мостов и железнодорожных линий, чтобы все могли купить нужные товары, когда понадобится. Чем быстрее мы перевозим людей и товары, говорил я, тем больше растет наша экономическая мощь. Я перестал говорить о коррупции и джерримендеринге – но объяснил избирателям, что хочу вырвать власть из рук политиков и отдать народу. Я рассказывал свою историю на понятном покупателю языке. В июне 2006 г. меня переизбрали на пост губернатора еще большей долей электората (55,9 %) и еще большим числом голосов (4,85 млн), чем в 2003-м.

Представьте, что я не собирал того брифинга после референдума. Что я закрылся в кабинете, отказывался давать комментарии и с кем-либо разговаривать о том, как налажал. Это изобличило бы во мне типичного политика, полную противоположность тому, чего люди хотели, голосуя за меня. Хуже того, я выдал бы всем медиа, освещавшим референдум, карт-бланш заполнять эфир собственными версиями событий. Вне всякого сомнения, они бы расстарались! Примерно так: «Прошло лишь два года, и Арнольд сам превратился в проблему – очередной бездушный, безразличный, оторванный от жизни чиновник». Так и вижу язвительные заголовки: «Арнольда терминировали избиратели», «Бесследный киногерой», «Hasta la vista, губернатор!»…

Только ни одного такого заголовка не появилось. Новости, вышедшие по итогам брифинга, нисколько не походили на статьи 2003 г. об отзыве Грея Дэвиса, внеочередных выборах и теледебатах. Никакого потрясения или удивления. Никакой желтухи и клюквы. Статьи и телепередачи были просто скучными. Деловыми. Почти до зевоты. Просто политическая аналитика и комментарии. Потому что я сделал выбор, который можете сделать и вы: признать свою историю и писать ее самому.

В первые два дня после референдума аналитики, предсказавшие мой провал, считали невероятным, чтобы продемократическое законодательное собрание хоть на минуту задумалось о возможном сотрудничестве с губернатором-республиканцем, которого все теперь считали заведомо выбывшим из игры. А чтобы меньше чем через восемь месяцев меня переизбрали с триумфальным перевесом… ну, это смахивает на сюжет научно-фантастического фильма. Но это быль.

Лучший способ что-то продать – правдивая история, рассказанная реальным человеком. Особенно если это история о нем самом. И это относится не только к выборам или к журнальным публикациям. Тот же принцип работает, когда вы просите у босса прибавки, хотите привлечь внимание парня или девушки, получить благословение родителей на военную службу. О чем бы вы ни мечтали – вы продаете себя и историю той жизни, которую пытаетесь для себя построить. Или вы рассказываете ее открыто и честно, своими словами, или кто-то делает это за вас – и за ваш счет пожинает плоды.

Может, вас это сейчас пугает, но я обещаю: вы сможете. Я давно живу на свете. Я знаком со множеством счастливых успешных людей с разных концов мира. Знаменитых, влиятельных, интересных, творческих. Нормальных, хороших, трудолюбивых. У них всех есть кое-что общее: они не позволяют другим рассказывать их истории. Они лучше, чем кто бы то ни было, знают, как, что и кому продавать, – и спокойно идут по жизни, уверенные в себе.

Глава 5. Переключайся

В марте 2020 г. я, как и большинство из нас, сидел дома, прилипнув к телевизору, и смотрел новости о смертельном вирусе, разлетевшемся по планете и только что отправившем в карантин большую часть моей страны. Мы раз за разом слышали и от президента, и от губернатора Калифорнии, где я живу, о нехватке аппаратов ИВЛ или масок и респираторов для врачей, медсестер и парамедиков. Они говорили, что у нас есть аварийный резерв, но он разлетится моментально и понадобятся недели, а то и месяцы, чтобы произвести достаточно защитных средств для удовлетворения растущей нужды в них; по аппаратам же ИВЛ даже сроков назвать никто не мог.

Я не верил ушам. Мне это казалось безумием. США – крупнейшая экономика земного шара, третья в мире страна по численности населения. Как это – не хватает масок? Невозможно.

Я обзвонил несколько лос-анджелесских больниц, с которыми много лет поддерживал связь – как пациент или как государственный служащий. Связался с медицинским факультетом Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, с медицинским центром «Седарс-Синай», с больницей имени Мартина Лютера Кинга, с мединститутом Университета Южной Калифорнии, с клиникой Санта-Моники… Везде я спрашивал руководство, как у них дела, – и везде творился кошмар. Аппаратов ИВЛ было не достать. В нескольких больницах врачи и сестры уносили маски домой – стирать к следующей смене. Другие приближались к этому, но надеялись, что государство успеет прийти на помощь.

Все это меня не на шутку раздосадовало. Еще в 2006 г., во время вспышки птичьего гриппа в Азии, я выделил больше $200 млн, чтобы создать в штате медицинский буфер – стратегический резерв материалов и оборудования на случай подобной эпидемии. Туда входили 50 млн респираторов N95, почти 2500 аппаратов ИВЛ, оборудование для развертывания временных больниц площадью с футбольное поле и средства для обновления запасов. Но через пять лет мой преемник остановил финансирование буфера, чтобы сэкономить несколько миллионов баксов в год и справиться с дефицитом бюджета. В итоге все маски и аппараты, даже розданные в больницы, пришли в негодность: никто не давал денег на их содержание.

В те первые дни пандемии наш стратегический резерв мог бы легко обеспечить все больницы. Но нет, во втором по величине городе страны мы с врачами сидели и смотрели на власти крупнейшего штата страны, а те – на власти богатейшей страны всех времен, и никто не понимал, что делать. Неудивительно, что люди терпеть не могут политиков. Вы что, думал я, о торговых сетях не слышали? Дуйте на Alibaba.com да закажите на китайских фабриках 10 млн масок! Или позвоните в любую из огромных логистических компаний: это же их работа – массово закупать такие штуки и развозить по всему миру!

Эта некомпетентность меня просто бесила – и все-таки я воздержался от публичных заявлений и обличений. Во-первых, я сам бывал на месте этих чиновников и знаю, что кризисные ситуации зачастую оказываются гораздо сложнее, чем представляется со стороны. Но важнее было другое. У меня есть правило: никаких претензий, пока ты сам не готов что-то сделать для улучшения ситуации. Если ты видишь проблему, но не способен положить на стол вариант решения, прекращай скулить, как все плохо. Не так уж плохо, если ты даже не почесался.

Кроме того, когда нытье приближало хоть кого-то к цели? Чтобы осуществить мечту, надо не ныть, а работать. Кроме того, трудности и передряги – обычная часть каждого жизненного пути: какой бы ни была мечта, за нее придется побороться. Проходить через тяжелые испытания. Не на шутку задалбываться. Нужно уметь проходить такие этапы, научиться переключать передачи и видеть светлую сторону вещей. Знать, как переосмыслить провал и оценить риски. Отказ от нытья и выход на поединок с проблемой дает возможность развить эти умения.

Тогда я понял: если вместо зависания в патио перед теликом и брюзжания в компании Лулу и Виски (это мои ослик и мини-лошадь) я переключусь на проблему, порожденную чиновными долболобами, – это еще один шанс сделать то, для чего я сейчас живу: помочь как можно большему числу людей.

Я позвонил начальнику своей канцелярии. Его жена работала в одной из тех самых логистических компаний, и я попросил: «Поговори с ней. Может, нам удастся что-то сделать».

В тот день мы кое с кем созвонились – и, представьте себе, логистическая компания Flexport уже получила заказ от людей, собравших средства в фонд помощи спасателям, ликвидаторам и парамедикам Frontline Responders Fund. Представитель Flexport сообщил, что эти люди уже кое-что внесли, но если мы хотим присоединиться, это просто отлично: несколько миллионов масок и других защитных средств как раз отправляются в США из Китая, и остается только решить, сколько готовы купить мы.

Первое, что я подумал, – а почему же президент, губернатор, наши сенаторы, какие угодно сенаторы этого не знают? Хоть бы притворились, что участвуют в игре, а не засунули головы в задницу! Но я одернул себя: не время выкатывать претензии. Чего доброго, мое негодование против государственной беспомощности помешает мне помочь им найти решение.

А потом я стал задавать себе вопросы: как быстро мы сможем передать в этот фонд $1 млн? А развезти маски по всем местным больницам, куда я звонил? Человек из Flexport обещал, что в Штаты через три дня придет груз, в котором будут зарезервированные для каждой из клиник ящики с комплектами защитных средств. Я немедля позвонил в офис – и распорядился в тот же день перевести миллион в фонд помощи спасателям, ликвидаторам и парамедикам. В конце недели контейнеры с сотнями тысяч масок в каждом отправились по адресам.

Переключите передачу и отыщите что-то хорошее

Ученые-социологи не так давно выяснили, почему на неприятные вещи мы реагируем живее, чем на приятные, а на пугающие картинки и заголовки в интернете кликаем чаще, чем на милые. Надежды на успешный результат отнимают у нас меньше энергии, чем беспокойство о дурных последствиях. Даже слов для описания отрицательных эмоций у нас больше. У этого явления есть название: «негативная предвзятость», и ученые говорят, что это, вероятно, механизм, способствующий выживанию. Слишком многие из наших предков, которые больше думали о приятном опыте, чем о болезнях и опасностях, погибали, так что за последние 6 млн лет эволюции наш вид приобрел повышенную чувствительность к плохому. Мы носим в себе немало кодов из далекого прошлого, которые сегодня уже не так полезны, как когда-то, и этот, несомненно, один из них.

Он, если задуматься, полезен, но мне – скажу честно – не нужен. Для меня фокусироваться на негативном – пустая трата времени: я хочу не выживать, а процветать, чего и вам желаю. Потому и считаю, что всем нам нужно учиться принимать любые обстоятельства и менять ракурс, чтобы находить что-то хорошее, в какой бы ситуации мы ни оказались.

Знаю, не всем это дается просто. Мне повезло: я был таким всегда, сколько себя помню. Все мои друзья скажут, что одна из самых характерных моих черт – способность находить радость во всем, что я делаю. Все просто: оптимизм помогает мне жить. И вам, я знаю, способен помочь. Более того – он может вас спасти. Спросите толкового врача-онколога, и он скажет: покажите мне пациента с позитивным восприятием – и я покажу вам пациента с благоприятным прогнозом. Смахивает на магическое мышление, но онкологи лучше всех знают: если вы чувствуете, что не в силах повлиять на события, вы правы. Если же верите, что можете преодолеть несчастливые обстоятельства – не только выжить вопреки болезни, но и преуспеть благодаря ей, – вы тоже правы.

Я часто думаю о том, насколько иначе сложилась бы моя жизнь, не будь я таким позитивным парнем. В Тале, где я рос, я не каждый день ел мясо и обходился без горячего душа, пока не пошел в армию. День за днем я колол дрова и таскал воду – это достаточно неприятно зимой, но не вызывало никакого сочувствия у отца, чье детство было еще суровее. Кроме того, в доме Густава Шварценеггера ничего не давалось бесплатно. Даже еда. Двести приседаний – или сиди без завтрака. Ничто так не возбуждает аппетит, как натощак хорошенько поскакать лягушкой.

Все эти тяготы могли бы надломить меня. Отодвинуть образы Америки, которую я нашел в журналах и кинохронике, в недосягаемую даль. Выбить из меня стремление заглянуть за горизонт. Дома уж точно никто не поощрял мечты о жизни вдали от холмов юго-востока Австрии. По возвращении из армии меня ждала хорошая работа в полиции. Другие только мечтают о такой, говорил отец. Моего увлечения бодибилдингом он тоже не понимал и не одобрял, видел в нем эгоизм и самовлюбленность. «Почему бы вместо этого не наколоть дров? – советовал он. – Станешь здоровым и сильным и по крайней мере что-то полезное сделаешь…» Бывало и так, что, вернувшись со службы пьяным, он нас колотил. Те вечера были особенно тяжкими.

Я мог бы легко зациклиться на всем этом, но предпочитал видеть светлую сторону. Я всегда выбирал ее – признавал, что в абсолютном большинстве случаев отец все-таки был хорошим отцом, а мать и подавно всегда оставалась лучшей матерью. Ту жизнь не назовешь легкой или веселой, тем более по нынешним стандартам, но это была хорошая жизнь. Жизнь, в которой я многому научился, обрел свою страсть и призвание, нашел первых наставников.

Даже безоговорочно дурной опыт я предпочитаю помнить как важную часть того, что вытаскивало меня на свет, подталкивало вперед, сделало тем, кто я есть сегодня. Будь мое детство хоть на каплю светлее, вы, наверное, не читали бы сейчас эту книгу. Окажись оно на каплю мрачнее – тоже вряд ли: я легко мог провалиться в ту же кроличью нору алкоголизма, что и мой брат. Он в итоге поплатился за это жизнью, в 1971 г. пьяным попав в аварию.

Я многим обязан своему происхождению. Я – его часть и его продукт. Только благодаря этому опыту – всему целиком – я стал тем, кто я сегодня. На этот счет у стоиков был особый термин: amor fati. Любовь к судьбе. «Не желай, чтобы события происходили, как хочешь ты, – изрек великий философ и бывший раб Эпиктет, – но радуйся, что они происходят так, как происходят. Тогда ты будешь счастлив».

О том же говорил Ницше: «Моя формула для величия человека есть amor fati: не хотеть ничего другого ни впереди, ни позади, ни во веки вечные. Не только переносить необходимость, но и ‹…› любить ее»[14].

Чтобы достичь подобного, нужно поработать. Думать, глядя в лицо неприятностям и передрягам, «Да, это то, что мне нужно. То, чего я хотел. Мне это нравится» не вполне в природе человека. Странно: негативная предвзятость влечет нас к мрачному, но она же заставляет нас убегать, отворачиваться и отрицать трудности, когда они находят путь к нашему порогу. Если это не помогает, остается жаловаться. Этим грешат все – даже лучшие. Всегда. В большом и малом.

Всякий раз, оказавшись в дерьме и чувствуя, как внутри разгорается желание поныть и постенать, я останавливаюсь, перевожу дыхание и думаю: пора переключить передачу. И говорю сам с собой вслух, напоминаю себе, что нужно найти в ситуации светлую сторону.

В марте 2018 г. я оказался в одной из самых паршивых ситуаций, какие только можно представить: «минимально инвазивная» по плану процедура замены сердечного клапана обернулась полномасштабной операцией на открытом сердце и реанимацией. Хирург, менявший клапан, нечаянно проткнул мне сердечную стенку, так что пришлось срочно вскрывать грудь и исправлять ошибку. А заодно и клапан менять – дедовским способом.

Пойди все по плану, меня выписали бы через пару дней, а еще через пару дней я бы скакал как ни в чем не бывало. Потому-то и решился на операцию. Несколькими неделями раньше я познакомился с 90-летним дедом, который как раз недавно через это прошел, и выглядел он так, будто просто отдохнул в спа. Удачный момент, подумал я: клапан пора менять. Срок его службы – 10–12 лет, а мой поставили в 1997 г., когда я перенес первую операцию на сердце из-за двустворчатого аортального клапана. Это врожденный порок, и он может никак не сказаться до конца твоих дней, а может внезапно убить, как убил в 1998-м мою мать. Замену я откладывал: мешали дела и уверенность, что операции на сердце – по-прежнему нехилый геморрой. И вот мне сказали, что есть процедура не сложнее артроскопии. Это мне подходило как нельзя лучше, учитывая, что через пару месяцев предстояло лететь в Будапешт на съемки «Темных судеб». Я собрался лечь в больницу, потом недельку отдохнуть и возвращаться в зал – качаться к этим самым съемкам.

И вот я очнулся – с дыхательной трубкой в глотке. «Очень сожалею, Арнольд, – сказал врач. – Возникли осложнения. Пришлось вас разрезать».

Пока он объяснял, что произошло, у меня в голове вертелось немало разных мыслей и эмоций. Я перепугался: меня едва не прикончили. Я разозлился: теперь я стану огромной проблемой для продюсеров фильма. Я огорчился, вспомнив, сколько времени восстанавливался после первой операции на открытом сердце, а ведь тогда я был на 21 год моложе! И достаточно неприятно было услышать, что в больнице я останусь минимум на неделю, а без тренажеров – еще месяц. Меня не выпустят, пока я не смогу глубоко вдохнуть, не раздирая легких, ходить без опоры и опорожнять кишечник – или, как это назвал я, «объявить о победе» – без того, чтобы меня усаживали на унитаз и снимали с него.

Я уделил всем этим чувствам некоторое время, но потом, едва врачи наконец вышли за дверь, сказал себе: «Ладно, Арнольд, ты явно хотел не этого, но ты жив. Давай переключаться. Сейчас твоя цель – поскорее отсюда выбраться. У тебя есть задача: делать упражнения и показать результат, который будет означать выписку. За дело!»

Я нажал кнопку звонка. Вошла медсестра. Я попросил ее немного протереть маркерную доску на стене напротив и написать наверху «дыхание» и «ходьба», а ниже отчеркнуть линию. Всякий раз, выполнив серию дыхательных упражнений или прошагав какое-то расстояние – до конца коридора, до сестринского поста, до лифтов, – я просил ее нарисовать на доске палочку. Так же я тренировался в Граце, так же заучивал роли и речи. Эта система работает – и я умею ее применять. Кроме того, зримый прогресс придает уверенности и позволяет наращивать темп. А еще можно не считать в уме – то есть тратить всю душевную энергию на то, чтобы не замечать, как жжет мне легкие каждый вдох и выдох через аппарат, похожий на помесь химической колбы и кошачьей игрушки. Освободив голову от прикидок, лучше мне или не очень, я мог сосредоточиться на включении мышц ног, рук и спины при ходьбе по больничным коридорам – сначала с ходунками, потом с тростью, а потом и просто в сопровождении капельницы на колесиках, в мешок которой уходила трубка, торчавшая из моей груди.

«Объявление о победе» состоялось на сутки раньше намеченного, и домой меня вернули на седьмой день. Через месяц после операции (может, без дня или двух, если не путаю) я стоял в домашнем спортзале перед вертикальным блоком, поставив рядом капельницу и повесив на гриф трубку, которая все еще торчала из меня, и тянул гриф без веса, чтобы разбудить мышцы. Еще через месяц – добавлял вес с каждым подходом: 20 фунтов, 40, 60… Еще через месяц я сидел в самолете – и летел в Будапешт, на съемки, точно по договору.

Этой историей я делюсь редко. Но когда делюсь, многие спрашивают, подавал ли я в суд на врачей, едва не убивших меня на столе. И всякий раз я удивляюсь: мне такое даже не приходило в голову. Все ошибаются. Строго говоря, я заранее знал, что ошибки бывают и при этой операции. Годом раньше в той же самой больнице во время такой же процедуры погиб из-за осложнений актер Билл Пэкстон. Поэтому я согласился на операцию лишь при условии, что в той же операционной будет находиться в полной готовности бригада, оперирующая на открытом сердце. А кроме того, врачи тоже люди. Они стараются как могут – и, не забывайте, жизнь они мне спасли! Ради чего тащить их в суд? Кто от этого выиграет, кроме адвокатов? Кто и что получит хорошего, если дело закончится иском?

Знаменитый австрийский психолог Виктор Франкл, бывший узник концлагеря, говорил: «Мы не можем решать, что произойдет с нами в жизни, но мы всегда в силах выбрать, как относиться к происходящему и что делать». Так вот вам вопрос: сколько часов в неделю, по-вашему, вы тратите на недовольство событиями, в которые не в силах вмешаться? А сколько – на беспокойство о том, как бы не случилось то, чего вы не можете ни предвидеть, ни предотвратить? Сколько минут в день вы позволяете себе потратить на чтение новостей и постов в соцсетях, которые вас бесят, но не имеют никакого отношения к вашей жизни? Сколько злитесь за рулем – и несете эту злость с собой в офис, на учебу, домой? Мы только что говорили о том, как плотно расписан ваш день и как нужно беречь те драгоценные несколько часов, без которых не воплотишь мечту. Поддаваясь негативным эмоциям, вы позволяете им отодвигать ее, красть ваше время, обделять людей, которые идут за вами – родных, университетскую спортивную команду, проектную группу на работе, воинское подразделение, что бы то ни было еще.

Но вы можете вернуть это время! Переосмыслить его. Сделать полезным. Превратить негативную ситуацию в позитивный опыт. А для начала – останавливать себя всякий раз, когда принимаетесь жаловаться, давать команду переключиться и искать в ситуации светлую сторону. Если вы способны предпочесть радость ревности, довольство – ненависти, любовь – сожалению, целеустремленность – отрицанию, значит, вы умеете извлечь пользу из любой ситуации. Даже той, которая кажется поражением.

Обопритесь на неудачу

Ко мне все время приходят люди и спрашивают: «Арнольд, я не достиг цели, которую себе ставил. Что делать?» Или так: «Арнольд, я пригласил девушку на свидание, а она мне отказала». Или: «На этой неделе мне не дали повышения, которого я так хотел. Как быть?»

Мой ответ всегда прост. Учитесь на ошибках и говорите: «Я вернусь».

Зачастую ничего больше и не нужно советовать. Человек просто слегка напуган, немного приуныл, и, чтобы он двигался дальше, ему хватит ободряющего слова. Но некоторым хочется жаловаться на несправедливость мира, в котором то, чего им так страстно хотелось, не произошло именно тогда, когда это было нужно, – а думать, что сами недотянули, слишком обидно.

Я никого не осуждаю, говоря об этом: сам таким был. В 1968 г., проиграв Фрэнку Зейну свой первый американский турнир по бодибилдингу, я пришел в отчаяние и ночь напролет прорыдал в гостиничном номере. Казалось, на меня обрушилась тяжесть всего мира. Я спрашивал себя, какого рожна вообще приперся в Америку, оставив родителей и друзей, не зная языка, не знакомый ни с кем в Майами… Один во всем мире. Ради чего? Чтобы оказаться вторым после парня, который мельче меня?

В своем проигрыше я винил всех и вся. Думал, что сопернику подсуживали, ведь он американец. Что перелет из Лондона и паршивая еда в аэропорту за несколько дней до выступления дурно сказались на организме и тренировках. Проигрыш слишком ранил меня, чтобы я мог посмотреть в зеркало и признать: может быть, я недоработал сам.

На следующее утро за завтраком Джо Вейдер пригласил меня в Лос-Анджелес. И только через несколько недель, позанимавшись с ребятами в Gold's, я наконец смог увидеть разницу между мной и Фрэнком – и признать, что он победил честно и заслуженно. У меня не было такого четкого рельефа – в сравнении не только с ним, но и почти с любым из американских ребят в зале. Я был крупнее и симметричнее их, но они делали что-то, чего не делал я, – и это давало более резко очерченные мышцы. Чтобы стать лучшим, нужно было узнать, что же они делают, и повторить. Так что, едва устроившись в новой квартире в Санта-Монике, я пригласил Фрэнка пожить у меня, чтобы вместе потренироваться и поучиться у него. К его чести, он принял приглашение. Месяц мы ежедневно тренировались в Gold's. Фрэнк показал, какие упражнения делает, чтобы получить четкий рельеф, – и с тех пор ни разу не обошел меня.

Позвольте мне сказать прямо, обращаясь ко всем, кому случалось переживать неудачу, – то есть к каждому из нас. Неудача – не приговор. Знаю, знаю: это общее место. Но общим местом уже стал любой позитивный разговор о неудачах; ведь все мы знаем, что это правда. Всякий, кто добивался того, чем гордится, кто восхищал своими достижениями других, скажет вам: неудачи научили его больше, чем успех. Скажет, что неудача – не конец. И будет прав.

Если смотреть на провалы с верного ракурса, то именно с них начинается измеримый успех: невозможно пережить поражение, если не бороться, не пытаться сделать что-то важное и стоящее. В этом смысле неудача похожа на отчет о том, насколько вы продвинулись, сколько еще осталось, над чем нужно поработать, чтобы справиться с остальным. Это возможность научиться на ошибках, скорректировать подход и вернуться во всеоружии.

Впервые я понял это, как и многое другое, подростком, в спортзале, готовясь к состязаниям по тяжелой атлетике. В этом спорте прекрасно то, что неудача вшита в его ткань. Мы зачастую упускаем это из виду, но смысл тяжелой атлетики – заставить мышцы не сработать. Приступы досады вполне обычны, когда не можешь выжать штангу последний раз или удержать локти выпрямленными перед сбросом, но тут нужно вспомнить: неудача на энном жиме не означает поражения. Она означает, что вы продуктивно потренировались – и мышцы полностью забились. Что дело сделано.

В тренажерном зале не смочь – не поражение, а, напротив, успех. Это одна из причин того, что мне всегда, во всем нравилось поднимать планку. Если неудачи – полезная часть игры, то, играя, вы не боитесь упереться в предел своих возможностей – во владении английским, в высокобюджетном кино, в изучении больших социальных проблем. А обнаружив этот предел, метите выше. Правда, единственный способ это делать – постоянно испытывать себя, рискуя потерпеть неудачу.

Состязания по тяжелой атлетике проходят именно так. На классическом турнире у тебя три подхода. Первый – это пустяк, знакомый привычный вес. Цель здесь – освоиться, снять волнение и железно записать один успешный подход. Второй раз – это уже некоторое напряжение: ты ставишь вес, рекордный для себя или близкий к тому, чтобы подпихнуть соперников. Может, в итоге ты и не победишь, но по крайней мере уйдешь, зная, что поднял свой максимум. Третий подход – вес, которого ты еще не брал, новый этап – и в карьере, и в развитии своего вида спорта. На этом финальном подходе бьются рекорды и выигрываются чемпионские титулы. И здесь же, конечно, случаются поражения. Я 10 раз терпел неудачу в финальной попытке выжать лежа 500 фунтов – в те годы, когда это была практически немыслимая цифра. А взяв наконец эту планку, я сумел дойти почти до 525 фунтов: жать 500 стало легко, и можно было идти вверх.

Третий подход – это мини-модель борьбы за мечту в большом мире. Будет тяжело, будет непривычно. На вас станут смотреть, вас будут оценивать, и все может окончиться неудачей. Она вообще неизбежна – во многих смыслах. Но если речь идет о воплощении мечты, бояться следует не провала, а отступления. Неудача никогда не отменяет дерзания, капитуляция же убивает все мечты, которых коснется. Ни один из тех людей, кто установил мировой рекорд, основал успешный бизнес, поставил рекорд в компьютерной игре или совершил что-то еще трудное и важное, не опускал рук: все пришли к цели после многочисленных неудач. Способный на это человек достигает совершенства в своем деле, создает продукты, которые меняют мир, воплощает самые дерзкие мечты, потому что неудачи не останавливают его и он внимательно разбирает уроки, ради которых нам эти неудачи и посылаются.

Вспомним, например, ученого-химика, создавшего спрей-смазку WD-40. Цифра в названии означает «40-я формула» – потому что первые 39 вариантов оказались неудачными. На каждой из этих неудач автор чему-то научился – и с 40-й попытки решил задачу.

В легенды вошла способность учиться на неудачах, которой обладал Томас Эдисон. Он даже отказывался произносить слово «неудача». Например, в 1890-х он пытался создать железно-никелевый аккумулятор. Примерно за полгода команда Эдисона перепробовала около 9000 вариантов конструкции – и ни одного удачного. Однажды кто-то из разработчиков обмолвился, что ему стыдно за отсутствие результата. Эдисон возразил: «Отчего же. У нас впечатляющие результаты! Я уже знаю несколько тысяч схем, которые не работают!» Таков был его взгляд на мир – взгляд ученого, изобретателя, предпринимателя. Именно этот позитивный подход и выдающаяся способность переосмыслять неудачу привели Эдисона к изобретению лампы накаливания (за 10 лет до истории с аккумулятором) и к тысяче других изобретений, запатентованных им за годы жизни.

Думая об успехах, которых хотите достичь, или о следе, который стремитесь оставить на Земле, помните: ваш путь – не избегать провалов, но и не искать их. Ваш путь – поживее шевелиться в погоне за мечтой – вашей и ничьей больше – и уметь встречать неудачи, которые непременно будут. Как последние повторения через боль на тренажере дают знать, что вы на шаг ближе к цели, так и неудача указывает, куда идти дальше. Или, как сказал бы Эдисон, куда не идти. Потому и стоит принимать риск неудачи и важно уметь ей порадоваться: она покажет, что вы сделали не так и как надо поступить.

Что до меня, то многие свои успехи на посту губернатора, включая переизбрание, я объясняю уроками поражения на референдуме 2005 г. и построенной на их основе программой. Избиратели дали мне понять: втягивать их в мои разногласия с законодателями – большая ошибка. Разговаривать с ними как технократ или высоколобый эксперт, а не как нормальный человек-неполитик, за которого они голосовали, – не лучшая идея. Если я хочу чего-то добиться, сказали мне калифорнийцы, мне положительно не стоит больше прибегать к таким маневрам. Своими бюллетенями избиратели просили меня изъясняться понятно и указывали на моих противников, сообщая, что решение проблемы – там.

И я послушал. После референдума я пригласил лидеров обеих партий из обеих палат законодательного собрания к себе в самолет, и мы вылетели в Вашингтон на встречу со всеми конгрессменами от нашего штата – поговорить о том, как нам лучше служить народу. По пять часов кряду – туда, потом обратно – мы сидели в тесном салоне на высоте 12 км над Америкой и общались не как политические противники, а как государственные служащие с общей задачей: сделать жизнь калифорнийцев счастливее, богаче, здоровее. Через несколько дней, к возвращению домой, мы в общих чертах набросали целый пакет кросспартийных инициатив.

Если бы я не внял урокам 2005 г. и предпочел плакаться об итогах референдума и обвинять соперников, вместо того чтобы бросить партийные стереотипы и взять на себя ответственность за свои просчеты, ни одна из этих инициатив, скорее всего, не стала бы реальностью. И уж точно чёрта лысого меня бы переизбрали в следующем году. Не будет преувеличением сказать: эти успехи, которых мне повезло достичь, были прямым следствием осмысления неудачи.

Нарушайте правила

В 1972 г. комик Джордж Карлин записал диск Class Clown, куда вошел скетч, ставший потом невероятно знаменитым. Длинный монолог под названием «Семь слов, которые нельзя произносить на телевидении» посвящен бранным словам, которые запрещены в эфире.

В доме Шварценеггера есть всего три запретных слова: «Всегда так делали». Слыша эту фразу, я бешусь. Меня коробит, когда ею оправдывают отказ от новшеств, которых не понимают. Но особенно я выхожу из себя, когда люди, взявшиеся за новое дело, сдаются под напором этих трех слов и принимают статус-кво. Тут я просто чувствую себя Джоном Матриксом в садовом сарае[15].

Стремясь к масштабной цели, вы должны понимать, что встретите сопротивление. Люди с четкой картиной будущего пугают тех, у кого ее нет. Те инстинктивно выставляют ладони: «Нет, подождите! Давайте не так быстро!» Дело не в том, что они сомневаются в ваших силах, как скептики. Нет, они считают, что вообще ничего не нужно делать. Новые идеи их пугают. Большие замыслы – устрашают. Им неуютно рядом с теми, кто стремится ломать шаблоны и поднимать волну. По какой-то причине им гораздо проще с такими, кто без вопросов соглашается с тем, что есть некий порядок – «всегда так делали».

Очевидно, что сам я не из этих. Предполагаю, что и вы тоже. Вся моя жизнь была упражнением в том, чтобы поступать не так, как поступали всегда. Занимаясь бодибилдингом, я тренировался дважды в день, а все тренировались один раз. Став актером, я не снимался в эпизодах и сериалах, как советовали продюсеры, а искал только главные роли. В политике я не хотел быть мэром, членом городского совета или сенатором от штата, как предлагали мне партийные боссы и вершители карьер, – я сразу метил в губернаторы. С первых шагов в своем видении я был лучшим культуристом, потом величайшей кинозвездой, потом – помощником миллионов людей. Не однажды, не когда-нибудь, а как можно скорее. Начинать с малого, карабкаться по какой-то невидимой лестнице или ждать разрешения – такого мой план не предусматривал.

Это не очень нравилось привратникам, торговцам влиянием и охранителям, которые попадались на каждом из этапов моей жизни. Больше, чем мое желание поднимать волну, их беспокоило только то, что я не слушаю их нытья, – а мне было плевать, что им это не по нраву.

Отчетливее всего это проявилось, когда я был губернатором. На посту я нарушил кучу правил, и больше всего это возмущало товарищей по партии. После назначения главой моего секретариата демократки Сюзан Кеннеди все переполошились, будто я впустил лису в курятник. Один депутат-республиканец настолько переживал, что пришел ко мне в кабинет, сел на диван рядом со столом, огляделся, словно карикатурный злодей-заговорщик, и прошептал мне на ухо, что Сюзан – лесбиянка (вдруг я не знаю). То есть предостерег. Я это, разумеется, знал, но какое это имело значение?

«Но вы же знаете, что она сожгла свой лифчик?» – спросил он, явно пытаясь во что бы то ни стало заставить меня передумать.

«И что? – спросил я. – Мне-то он нужен не был».

Но все это пустяки по сравнению с реакцией республиканцев, возмущенных тем, что половина назначенных мной судей оказались демократами. Можно подумать, я осквернил могилу Авраама Линкольна, грязно понося при этом Рональда Рейгана! Назначая судей, большинство администраторов от губернатора до президента выдвигает людей из собственной партии. Я сказал команде: мы так поступать не будем. Я попросил просто назвать лучших кандидатов без учета их партийной принадлежности. Зачем? Затем, что я обещал избирателям быть не солдатом партии, а слугой народа, а значит, надо ставить на посты подходящих людей. В итоге демократов и республиканцев среди судей оказалось примерно поровну. Думаю, это вполне справедливо и объективно.

Я рассказал эту историю, выступая в 2012 г. на открытии Института государственной и глобальной политики Шварценеггера в Университете Южной Калифорнии – научного центра по развитию межпартийного сотрудничества, где ставят людей выше политики и видят главную задачу именно в том, чтобы игнорировать установления и нарушать правила. Я рассказал, как зашоренные партийцы в Сакраменто не принимали моего мышления и не могли стерпеть, что я их не слушаю, и объяснил: если предвыборная кампания и работа губернатора меня чему-то и научили, так это пониманию: старые подходы больше не работают. «Всегда так делали» никуда не приводит. «Как есть» людям не особенно интересно (потому они меня, собственно, и выбрали). А моей миссией было служить всему народу, как могу, и я с радостью нарушал запреты, преграждавшие путь к моему видению – прогрессу, переменам и лучшей жизни в Калифорнии.

Жизнь мне это, мягко говоря, не упрощало, но после референдума я твердо взял курс на то, чтобы не тревожиться о том, «как оно есть», и не слушать людей, зацикленных на том, как «всегда делали». Напротив, я сосредоточился на выстраивании – в Сакраменто, в Вашингтоне, а зачастую и по всему миру – связей с теми, кто, как и я, тяготился замшелыми правилами и стремился прежде всего что-то делать. А остальным сказал: или поднимайтесь на борт, или не стойте на пути. А если не сделаете ни того ни другого – имейте в виду, что вас спихнут на обочину или переедут.

Рискуете ли вы, выбирая подобный путь к воплощению своей большой картины? Возможно. Но мы сейчас говорим о вашей жизни и о ваших мечтах, а не о чьих-то чужих. Я убежден: в стремлении за мечтой, за той жизнью, какую вы хотите, рисковать стоит.

Риск относителен

Если вы из тех, кто боится рисковать – поверьте, я вас понимаю! – попробуйте переосмыслить риск так же, как мы переосмыслили неудачу. В моем представлении он не более чем условность. Не найдется двух человек, одинаково определяющих это понятие. Это движущаяся цель. Выдумка. Образ. Не тот фактор, на который можно рассчитывать и опираться.

Риск – просто имя для вывода, к которому каждый из нас приходит самостоятельно, оценив шансы на успех в сравнении с последствиями возможной неудачи. Сочтя, что ваш замысел, скорее всего, не удастся, а последствия провала будут разрушительными, вы, наверное, оцените риск как высокий. Если все наоборот: успех весьма вероятен, а неудача не будет вам дорого стоить, – вы не увидите особого риска. Вот только не все так просто: взвесить нужно еще и выигрыш от успеха. Если он невелик, даже незначительного риска порой лучше избегать. Если огромен – как обычно и бывает с мечтами, – стоит вступить в игру, даже если рискуете по всем статьям. На самом деле, если вы хотите чего-то достаточно сильно и эта цель много для вас значит, в какой-то момент вы ринетесь за призом, наплевав на любые риски. Надо признать, расхожие фразы бывают правдивыми: чем больше риск, тем крупнее награда.

Возьмем, например, такого человека, как скалолаз Алекс Хоннолд. В 2017 г. он совершил свое первое одиночное восхождение на пик Эль-Капитан в Йосемитском национальном парке, и многие решили, что этот парень – псих. Что ему надоело жить. Однако через год вышел и получил «Оскара» документальный фильм об этом восхождении. Алекс прославился, начал сниматься в рекламе, и внезапно люди перестали рассуждать о том, чокнутый ли он. Без славы и богатства он был безбашенным экстремалом. С ними стал опытным и рассудительным спортсменом, трудягой и профи, который путешествует по миру и получает деньги за то, что выбирается на природу. Он перестал быть дурным примером, а стал источником вдохновения!

Разумеется, сам Хоннолд никогда не оценивал себя так: это видели в нем другие. Посмотрев фильм и почитав интервью, люди совершенно иначе стали оценивать шансы на успех его восхождения, а чужие мнения о последствиях неудачи (тяжелые травмы или смерть) поблекли на фоне того, как для Хоннолда выглядел триумф. А Хоннолд… остался тем же самым человеком, каким был задолго до того, как мы услышали его имя. Изменился только объем наших знаний о нем.

Ирония в том, что если в нашем восприятии риск для скалолаза снизился, то в его голове, вероятно, только возрос. Не потому, что уменьшилась вероятность успеха (она разве что выросла с опытом), а потому, что последствия неудачи для него усугубились. Вероятность травмы и смерти по умолчанию сопутствует одиночным восхождениям, но теперь у Алекса есть жена и дочь, которые его любят, и фонд, который от него зависит. Он рискует потерять больше.

Именно это всегда было главным для меня, когда речь заходила о риске: что я могу потерять? Причина того, что моя толерантность к риску оставалась неизменно высокой и я делал то, что другие сочли бы маловероятным или невозможным, в том, что в детстве и юности мне было особо нечего терять. А возмужав и в чем-то состоявшись, я, принимаясь за новые дела, знал, как минимизировать потери в случае неуспеха.

Вспомните, каким было мое детство. Что мог я потерять, часами формируя тело в спортзале в Граце или уезжая в Мюнхен работать в тренажерке на незнакомого человека, прежде чем наконец умотал в Америку?

Чего я мог лишиться, нацеливаясь на работу в кино? Если бы я облажался и никто больше не захотел бы меня снимать, я по-прежнему оставался семикратным мистером Олимпией. Я по-прежнему мог бы рассчитывать на помощь Джо Вейдера, на свои методические брошюры и на собственную крышу над головой.

Что я мог потерять, отправляясь в политику? Если бы я проиграл выборы, даже если бы слил теледебаты и опозорился, я все равно был бы кинозвездой – и не только. Остался бы богатым и знаменитым, не лишился возможности использовать деньги и влияние и развивать начинания, к которым я неравнодушен, например Специальную Олимпиаду или программу для школьников «Продленка со звездами».

Вы могли бы возразить: полети какое-то из моих начинаний под откос, я мог бы лишиться репутации. Но это если предположить, что мне не все равно, как посторонние смотрят на цели, которые я ставлю перед собой. Что в погоне за своими мечтами мне нужно или важно одобрение каких-то людей. Если я и искал одобрения – то одобрения судей на соревнованиях по бодибилдингу, одобрения зрителей, покупающих билеты в кино, одобрения избирателей, которые бросали бюллетени в урны. И если не получал его, проигрывал или не достигал цели, я не жаловался, а учился. Возвращался к тренажерам, планам, справочникам – и работал, чтобы стать сильнее или умнее, чтобы вернуться во всеоружии.

И какой же в этом риск? Самое худшее, что может случиться, когда вы боретесь с трудностями, вместо того чтобы спасовать перед ними, – вы еще раз потерпите неудачу и узнаете новый рецепт, который не работает. Это лишь заставит вас переключиться и на шаг приблизит к цели: теперь вы наверняка двинетесь куда надо.

Ну правда – что вы теряете?

Глава 6. Закрой рот, открой глаза