Помоги проекту - поделись книгой:
Теперь я, конечно, не могу себе представить, как бы я прожила эти годы без "Дозора", каким бы я сейчас была человеком. В первых лагерях я видела просто очень интересную жизнь, прекрасные творческие дела, доброжелательные отношения между людьми. Раньше я никогда этого не видела, и, конечно, мне было очень интересно, и все очень нравилось. Тогда я еще не понимала до конца, ни что такое "Дозор", ни то, для чего он существует. Я видела перед собой просто группу людей, которые умеют интересно жить и которым хорошо вместе. Сейчас, когда я оглядываюсь назад и вспоминаю все сборы, на которых я бывала, я понимаю, что открыла я для себя "Дозор" в год работы с ребятами из интерната. Только тогда я впервые увидела свое место в отряде, почувствовала, что "Дозор" необходим этим ребятам, и поняла, что для "Дозора" это начало какой-то другой жизни, гораздо более серьезной и нужной, чем прежняя, и, несмотря на то, что последние лагерные сборы были очень трудными для дозоровцев, я всегда вспоминаю о них как о самом важном и дорогом для меня времени. И когда я сейчас с ужасом думаю, что больше не будет сборов, мне становится страшно не только от того, что никогда больше не будет "зимовки" в Маклакове, а оттого, что никогда больше не повторится лагерь в Ильинском. Я часто думаю: отчего это? Ведь на "зимовке" было так интересно, были такие прекрасные люди, замечательные творческие дела. А что было в Ильинском? Сплошные истерики и переживания, бесконечные ЧП и срочные СК (советы командиров и комиссаров. — Авт.), на которых только и думали, кого выгонять из лагеря. Может быть, оттого, что работе с этими ребятами было отдано столько сил, было вложено столько труда, чтобы научить их элементарным человеческим отношениям, чтобы показать им, как можно и как нужно жить, может быть, поэтому эти ребята и лагерь так памятны и дороги мне. Только тогда я до конца поняла, как необходим "Дозор", какое большое дело мы делаем, как нужны мы этим ребятам, ребятам, которые так несправедливо обижены судьбой. Возможно, если бы не было последних сборов, "Дозор" остался бы для меня просто приятным и легким воспоминанием, теперь все это гораздо серьезнее и глубже" (В 1978 г. дозоровцы взяли на себя трудовой лагерь школы-интерната и вели его в течение двух месяцев, выполняя обязанности отрядных вожатых-комиссаров, бригадиров и рядовых политбойцов. Состав воспитанников, как и во всех учреждениях подобного рода, был, естественно, педагогически сложным, поэтому работа в лагере потребовала от дозоровцев самоотверженности.)
Мы привели эти записки, потому что в них четко прослеживается периодизация восприятия девочкой своей жизни в отряде. В младшем подростковом возрасте — непосредственный интерес к происходящему и дружеские связи, то главное, что привлекает человека в этом возрасте к объединению. В дальнейшем характер занятий отряда и общий строй взаимоотношений между его членами становятся тем, что удерживает человека в коллективе. И наконец, в последний год старшеклассница приходит к пониманию смысла работы отряда для нее самой и для тех ребят, с которыми вместе работают дозоровцы. Это понимание становится самым сильным мотивом участия в делах отряда и основой светлых воспоминаний о нем.
Весь наш опыт говорит о том, что, в сущности, воспитания как обработки педагогом некоего материала в подростковом возрасте не существует. Воспитывать в этом смысле подростка невозможно. Можно лишь создать те или другие условия для его самовоспитания в той деятельности и в системе тех отношений, которые его устраивают. Важно только, чтобы эти условия были человечными. Может случиться и так, что на рубеже старшего подросткового и юношеского возраста, а может быть, и раньше человек поймет, что ему не по пути с его товарищами и воспитателями, что данная программа самовоспитания ему не подходит.
В сознании подростка, участника воспитывающей деятельности, с самого начала сосуществуют субъективный и объективный смыслы происходящего. Субъективный смысл связан с непосредственными предметными целями деятельности, объективный — с ее реальной ролью в формировании личности подростка. Например, участник военно-поисковой работы, младший подросток, доволен прежде всего тем, что вместе с друзьями ходит в походы, занимается делом, которое ему интересно, ему нравятся руководитель и товарищеские отношения в группе. Старшеклассник прежде всего понимает, что его отряд делает очень нужное для людей дело и что каждый сам себя строит таким, каким хотел бы быть, и делает это при помощи отряда. По мере взросления человека на первое место все больше выдвигается объективный смысл воспитывающей деятельности, и на рубеже младшего юношеского возраста, лет в 15-16, именно он начинает определять позицию теперь уже старшеклассника.
Из сказанного следует, что психологически "формировать личность" как объект воспитания невозможно. Можно лишь помочь человеку самому сформировать свою личность, создав для этого соответствующие условия. Не потому ли работа многих наших воспитателей малоуспешна, что они не учитывают этого обстоятельства и видят в подопечном в основном объект своей деятельности?
Начиная с 1980 г. отряд "Дозор" все последовательнее ставил в центр своих интересов военно-поисковую работу на местности: поиск останков красноармейцев и командиров, оказавшихся на поле боя незахороненными или наспех засыпанными в окопах, воронках и подвалах сгоревших домов. Самым главным, что заставило нас остановить свой выбор на этой работе, был, во-первых, ее острый социальный смысл и, во-вторых, ее экстремальный характер, обеспечивающий всем участникам заведомые психические и физические перегрузки. Это туристский полевой быт с палатками и кострами, тяжелые земляные работы при любой погоде, работа в лесу со щупами тоже при любой погоде, возможная встреча со взрывоопасными предметами и соприкосновение с человеческими останками, ради захоронения которых и переносятся все эти трудности.
По нашим наблюдениям и по мнению хорошо знакомого с нашей деятельностью доктора психологических наук Б.С. Братуся, для успеха работы с подростками и молодежью нужны экстремальные обстоятельства, дела на пределе человеческих возможностей. Опыт работы под Волоколамском, а затем тяжелые дни у маленького карельского поселка Ондозеро показали, что экстремальные условия очень интенсивно формируют отношения в отряде. Можно даже сказать, что экстремальность прямо пропорциональна психологическому эффекту: там, где люди добровольно работают на пределе своих физических и психических сил, быстро смывается все случайное, проходящее, временное в отношениях и остается главное — человеческая суть.
На раскопе в Ондозере была экстремальная ситуация со знаком плюс. Все здесь было позитивным: отношение к погибшим морякам, отношения с местными жителями, считавшими, что ребята делают святое дело, отношения внутри группы. Работа в Ондозере заставила участников экспедиции посмотреть на себя другими глазами, ощутить самоуважение. Вероятно, этому способствовала, как ни странным может показаться, естественная для военных поисковиков близость к смерти. В обычных условиях наша молодежь отгорожена от всего, что связано со смертью, мы интуитивно, насколько возможно, оберегаем наших детей даже от мыслей о смерти. И тем трагичнее оказывается столкновение со смертью в реальной жизни. "Дух серьезности, — писал крупнейший советский психолог С.Л. Рубинштейн, — серьезное, т.е. ответственное, отношение к жизни, есть реалистическое отношение к жизни, соответствующее всей ее исторической и личной конкретности. Чувство трагического, или дух серьезности, связано прежде всего с отношением к бытию и небытию, к жизни и смерти. Чтобы понять истоки этого чувства, нужно понять вначале реальную диалектику жизни и смерти, которая и порождает затем отношение к ним человека. Факт смерти превращает жизнь человека не только в нечто конечное, но и окончательное. В силу смерти жизнь есть нечто, в чем с известного момента ничего нельзя изменить. Смерть превращает жизнь в нечто внешне завершенное и ставит, таким образом, вопрос о ее внутренней содержательности. Она снимает жизнь как процесс и превращает его в нечто, что на веки вечные должно остаться неизменным. Жизнь человека в силу факта смерти превращается в нечто, чему подводится итог. В смерти этот итог фиксируется. Отсюда и серьезное, ответственное отношение к жизни в силу наличия смерти. Для меня самого моя смерть —м это не только конец, но и завершенность, т.е. жизнь есть нечто, что должно не только окончиться, но и завершиться, получить в моей жизни свое завершение. ... Смерть есть также конец моих возможностей дать еще что-то людям, позаботиться о них. Она в силу этого превращает жизнь в обязанность, обязательство сделать это в меру моих возможностей, пока я могу это сделать. Таким образом, наличие смерти превращает жизнь в нечто серьезное, ответственное, в срочное обязательство, в обязательство, срок выполнения которого может истечь в любой момент. Это и есть закономерно серьезное отношение к жизни, которое в известной степени является этической нормой".
В мыслях С.Л. Рубинштейна содержится, на наш взгляд, ответ на тревожный вопрос родителей и педагогов: не травмирует ли близость к останкам, к чужой смерти психику школьников? Нет, не травмирует, а только укрепляет. "Помните ли вы нас, товарищи потомки, знаете ли о наших свершениях, догадываетесь ли о наших страданиях?" Смысл этой фразы, написанной писателем-фронтовиком Э.Г. Казакевичем на обложке его "Звезды", знаменитой книги о разведчиках, за год до смерти, глубоко созвучен мыслям наших ребят-поисковиков о тех, кого они ищут. Для них близость к останкам людей, выполнивших свой долг перед людьми, означает еще и толчок к размышлению о смысле собственной жизни и об отношении ко всему живущему как к ценности. Именно от них исходила идея: не рубить деревья, выросшие над останками бойцов 2-й ударной армии.
О ПРАВЕ И ДРАМЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ВЫБОРА
Недалеко от подмосковного города Волоколамска есть село Владычино. Когда-то большое и богатое, оно сегодня усохло, населено в основном дачниками и стариками и хоть числится отделением совхоза-техникума "Холмогорка", но работать там, по существу, некому. Совхозный бригадир Анна Ивановна не мытьем, так катаньем добивается от стариков и старух участия в сельскохозяйственных работах. Кому-то поставит условием: не выйдешь на отработку задания, не выпишу молока, кому-то не выделит трактор вспахать участок... А ведь речь идет о беспомощных людях, которые доярками, полеводами всю долгую войну и в тяжелые послевоенные годы кормили города! Сейчас же — можешь не можешь, болен или здоров, хоть тебе 80 лет — изволь, не ленись, выходи на работу. Так требуют Анна Ивановна, бригадир, и те, кто повыше нее. Бабки, их больше, чем дедов, — деды умирают раньше — выходят в поле. Куда денешься? Анна Ивановна — местная власть. Она и народный депутат, она и представитель правящей партии, она и администратор. Правда, был случай, когда старушка, идя с работ, умерла по пути к дому. Ну, да пойди доказывай, отчего она умерла! А Анна Ивановна — хорошая хозяйка. Дом у нее — один из красивейших и — издали видно — богатейших в деревне, и мораль у нее четко соответствует ее положению и интересам: не будет "давать план", может лишиться хлебного места, поэтому план нужен любой ценой; но пусть никто не подумает, что бригадир держится за должность, нет — план нужен совхозу, план нужен народу. Только так. И потому — никаких угрызений совести ни по какому поводу с ее стороны не заметно. Их не заметно было и тогда, когда на подведомственной ей территории начали сваливать навоз и довольно быстро вырос там целый навозный курган.
И все бы ничего, навоз ведь тоже надо где-то складывать, да только свозить его начали на то место, где весной 42-го жители только что освобожденного села похоронили в двух старых картофелехранилищах больше 700 красноармейцев, морских пехотинцев и мирных жителей. Одни отстаивали Владычино в 41-м, другие штурмовали его в 42-м, третьи погибли от бомб и снарядов. Всех их собрали с полей свои же владычинские женщины и старики. Две огромные ямы — по 12 метров длиной, шесть шириной и два глубиной — были заполнены убитыми до краев. Похоронами руководил списанный по ранению с фронта А.А. Виноградов.
Раненный на ближних подступах к Москве, под Рузой, Александр Александрович прожил большую трудную жизнь, восстанавливал разоренное хозяйство Волоколамского района. С возрастом ранение дало себя знать — стали сохнуть руки, но к моменту нашего знакомства с ним он все еще не мог добиться установления инвалидности, хотя практически давно уже был инвалидом войны. Вернувшись через несколько лет в родное село, Александр Александрович обнаружил, что памятник погибшим, который был поставлен не на самом захоронении, а при дороге у околицы, недалеко от его дома, снесен, а на месте захоронения — пустошь. Не раз пытался старый солдат обратить внимание властей на забытую могилу, но толку не было. И вдруг какая-то московская организация получает разрешение на строительство своего пансионата как раз на той самой пустоши. Место почти на самом берегу речки Ламы, для пансионата вполне подходящее. Про захороненных там людей предпочли не вспоминать. Провели изыскательные работы, составили проекты, сметы, затратили деньги. Но когда ковш экскаватора поднял вместе с землей солдатские останки, прораб заявил: "На костях строить не буду!" Нормальным, порядочным человеком оказался прораб. Руководство организации, от которой он работал, поддержало его, от строительства на этом месте отказались. Прошло совсем немного времени — и возникло там вместо пансионата навозохранилище. И все это неподалеку от дома Анны Ивановны, на ее глазах, с ее, конечно, ведома и благословения. А как же, ведь она здесь единственная власть! О чем же она, бригадир, думала, куда же она, член КПСС, смотрела? Как-то уж явно противоречит ее поведение всем ее должностям и званиям.
Мы вышли на историю с этим заброшенным захоронением после опроса местных жителей, после беседы с А.А. Виноградовым. Позже, наблюдая яростные попытки Анны Ивановны "не пущать" всяких там следопытов к пробной шурфовке для установления точного места захоронения, потому что так приказало ей ее начальство перед нашим приездом, мы попытались понять: что же это за явление такое, что за "феномен" — Анна Ивановна? В беседах со стариками мы узнали много горького об их жизни, о "крепостном праве", установленном в селе для них. Мы поняли, что эту женщину здесь боятся потому, что в ее руках вся экономическая класть, потому она и творит, что хочет. И вот старые крестьянки, в большинстве своем вдовы, у которых в ящиках комодов хранятся рядом с боевыми наградами мужей свои грамоты и медали за бессменный труд в тяжелейшие для страны годы, много лет живут под страхом, что не выпишет им "хозяйка" литр молока, если поперечат ей в чем-нибудь, а еще того хуже — отберет удобный покос, отрежет по закону излишки усадьбы — пусть лучше земля пустует... А когда солдатская вдова пожаловалась на самоуправство бригадира ее прямому начальнику и просила его оставить ей дополнительный надел под картошку, ссылаясь на большую семью и погибшего под Ленинградом мужа, этот ответственный руководитель ответил ей в том смысле, чтобы она ехала получать землю и "садить картошку" туда, где погиб ее муж, а здесь будет так, как сказала Анна Ивановна.
Словом, при ближайшем рассмотрении оказалось, что никакого противоречия в "феномене" Анны Ивановны нет. Ее поведение — это поведение, может быть, и члена партии, но не коммуниста в том смысле, который вкладывали в это понятие В.И. Ленин, И.Г. Эренбург, А.А. Крон, Э.Г. Казакевич. Это поведение обывателя, т.е. субъекта, не обремененного человечностью, нравственностью, мораль которого — своя рубашка ближе к телу. Характерно, что для Анны Ивановны и тех, кто ею руководит и ее защищает (на всех уровнях), нет противоречия в отношении к живым ветеранам войны и труда и их погибшим одногодкам: и те и другие для них — всего лишь средство. В одном случае — средство любой ценой (за счет других, естественно) выполнить определенные сельхозработы, в другом — разместить органические удобрения на удобном для них месте. Безнравственное отношение к старикам на всех уровнях, вплоть до районного, воспринималось как нечто само собой разумеющееся, естественное: а как же может быть по-другому, ведь надо же кому-то работать? На этом просто никто не задержал своего внимания.
В безнравственном отношении к погибшим тоже так до конца и не признались, правдами и неправдами сопротивляясь предложению поисковиков найти захоронение. Видимо, очень боялись огласки, если погибшие окажутся под навозом, как будто навозохранилище, устроенное в двух или десяти метрах от братской могилы, — это вполне нравственно и полностью реабилитирует Анну Ивановну и ее покровителей. "Если захоронение окажется не под навозом, как вы посмотрите в глаза этой честной труженице?" — патетически спросил нас один из участников представительного районного совещания, так ничего и не поняв. А может быть, и не мог понять. Ведь мораль людей, использующих других против их воли, трудно стыкуется с моралью людей, используемых в качестве средства. Так что неудивительно, что весь конфликт во Владычине в глазах районного руководства — это всего лишь затянувшаяся склока односельчан, в которой и разбираться-то неловко...
Сегодня вопрос о "навозном кургане" снят с повестки дня во всех высоких кабинетах. И во многом благодаря энергичному вмешательству представителя Всесоюзного совета ветеранов журналиста С.С. Кашурко. На могиле стоит памятник, насыпан курган Славы. В газетах напечатаны статьи, которые напоминают о том, что произошло и как была восстановлена справедливость. Но только вполне ли она восстановлена? Наши ребята помнят, как сотрудник районного военкомата, ныне отвечающий за поисковую работу в районе, бросил А.А. Виноградову, думая, что его не слышат посторонние: "Зачем указал могилу? Инвалидность себе зарабатываешь? Думаешь, скорее дадут?" Мы помним, как сам военный комиссар, уходивший на повышение в область в самый разгар скандала, возмущенно воскликнул: "Это надо еще проверить, что это за ветеран такой Виноградов!" — в ответ на нашу просьбу защитить стариков от произвола Сухаревой. Мы знаем, что, например, та же Анна Ивановна оказалась "непотопляемой", как и предполагали старожилы села: она осталась и бригадиром, и депутатом, и членом партии коммунистов. "И никуда не уйду с бригадиров, пока вас всех на кладбище не уложу". Вот так вот. А уж как она выражает свою "глубокую благодарность" А.А. Виноградову и тем, кто его в какой-то момент поддержал, можно себе представить. Это ли называется социальной справедливостью? И так ли уж велика наша победа, достигнутая у села Владычина?..
На фоне этих событии и других, схожих с ними, логично рассматривать мемориалы, мраморные плиты и склоненные знамена как своего рода пышные поминки по не очень любимому родственнику.
...А могилы Юрия Семеновича Белаша нет. По его завещанию прах его развеян с Ленинских гор, и нам остались только воспоминания о единственной встрече с этим человеком осенним вечером 1986 г. и его стихи. Собственно, встречи-то у нас и не было. Получив наше письмо о впечатлениях от ондозерской экспедиции и от встречи с его стихами, Юрий Семенович пришел к нам домой вечером в ноябре 1986-го. Нас обоих не было. Было только "молодое поколение" — Женя и Миша Кравчуки, наша дочь и ее муж, оба — участники дозоровских военно-поисковых экспедиций. Миша — геолог. И именно этим мы объясняем, что он со свойственной работникам экспедиций быстротой ориентировки и непосредственностью восприятия узнал в незнакомце Юрия Семеновича, и не только узнал, но и усадил его пить чай с медом. Разговор с Белашом Михаил записал потом по памяти.
Речь шла о том, почему лишь немногие люди, прошедшие войну, рассказывают о ней правду.
" — Ветераны... С одной стороны, верно, они во многом зациклились на ритуалах. Но, во-первых, кто эти ветераны? Как сказал Горький, герои погибают на войне. А если человек говорит, что он был на войне, то большая разница, сидел ли он на переднем крае или пил за два километра от него чай. Поэтому если они на переднем крае не были, то они ничего о войне не знают. И если начинают писать, то эту брешь заполняют выдуманными вещами. Например, медсестра тащит раненого до санбата. Так это же 8 километров!? Они не знают, что есть приемный пункт раненых на переднем крае и есть санрота, которая отвозит раненых до санбата. Я вначале двигался из тылов потихоньку на передний край. По собственной инициативе: хотел увидеть, что такое настоящая война. Потом уж я думал: дурак, ты увидишь ее, и через пять минут тебя не станет! К тому времени, как я попал на передний край, я стал сержантом. А офицеров мы презирали.
— Почему?
— Посуди сам, дорогой Миша, ведь когда Сталин убрал верхушку армии, начиная с Тухачевского и Блюхера, то он ведь убрал всех лучших командиров вплоть до младшего офицерского состава. И как мы должны были к ним относиться, когда сплошь и рядом гибли люди по их прямой вине?
Например, нам дали приказ: наступать с минимальным боеприпасом. И когда мы подошли уже к окопам немцев, то у нас кончились патроны и немцы погнали нас обратно. И гнать-то им было нечем — одна самоходка!.. Как сказал Наполеон, лучше пусть один лев командует полком баранов, чем один баран — полком львов...
— А как у вас рождались стихи?
— Я никогда не испытывал мук творчества при создании стихотворений. Стихи возникали внезапно. Вот как я написал стихотворение.
Первая строчка "Рукопашная схватка внезапно затихла..." — и дальше стихи не пошли. Я забросил их и через три года за 15 минут набросал остальное:
Вообще, для стихов нужна обстановка спокойная, тихая. Вот, например, Пушкин. Казалось бы, Болдино — деревня, он рвется домой, к невесте, его не пускают — карантин, но какие стихи он пишет! Я не понимаю, какие же это поэты, писатели, которые разъезжают по совещаниям, встречам и т.д. Я сейчас пишу стихопрозу, рифмованные стихи я забросил. В жизни бесчисленное количество ритмов... Почему же мы пользуемся только пятью — как пятью струнами? Вот, например:
Есть ритм? Есть. Значит, стихи?! Но многие говорят, что это проза. Например, Винокуров — редактор "Современника" — поместил эти стихи в строчку, хотя я ему написал по строфам. Совсем получился другой эффект. Вообще, лучшие стихи проходят испытание временем. Вот, например, что нам сейчас досталось о войне — "Атака" Шубина и "Перед атакой" Гудзенко. Для того чтобы остаться в истории, нужно написать 2-3 настоящих стихотворения..."
Мы его так и не увидели. На письма он больше не отвечал, ребята ездили к нему домой — квартира была заперта. Человек работал, сохраняя свою внутреннюю свободу для творчества. Нам осталась надпись на книжке, оставленной в нашем доме:
Согласитесь — лучшего подарка от поэта, которого любишь, еще не придумано.
ВАШИ ДЕЙСТВИЯ, ТОВАРИЩИ ПЕДАГОГИ!
Рост индивидуализма в условиях, когда у миллионов людей отсутствует стойкая система нравственных ориентиров, сломанная потрясениями эпохи, таит в наше время грозную опасность. Очень уж велико число наших современников, живущих только сегодняшним днем и сиюминутными настроениями, легко подхватывающих чужой азарт недоброго свойства. Многие из них в соответствующей обстановке могут, как выразился один социолог, встать в ряды идеологической пехоты крайних правых сил, имеющей достаточно мощное прикрытие сверху. Примером тому — ферганская трагедия. Уже осенью того же года, как сообщает пресса, в Узбекистане высокая комиссия решительно затрудняется отыскать авторитетных организаторов и покровителей кровавых событий недавнего прошлого.
За будущее страны каждый борется своим оружием, и педагогам-воспитателям ныне прямой смысл сосредоточить внимание и силы на главной задаче: помочь становлению социально зрелой и устойчивой личности, способной не только сопротивляться шквалам массовых настроений, но и держать свой курс, опираясь на твердые нравственные ориентиры. Путь здесь один — предложить юному человеку возможность выбора в момент, когда предыдущая деятельность, захватившая его на каком-то этапе, исчерпала себя, а новую он еще не нашел. Такие моменты выбора деятельности, а значит, в какой-то мере и себя рано или поздно настают для каждого. Их человек обязательно переживает в переломных возрастах своей жизни, когда его возможности резко изменяются, расширяясь в молодости и, наоборот, сужаясь к старости. В соответствии с этим приходят в действие и вечные двигатели внутренней жизни — "хочу" и "могу". Так происходит, когда, развиваясь, личность сегодня может то, чего не могла совершить еще вчера. Новые возможности, а с ними и новые, еще неясно осознанные потребности налицо, но что с ними делать, пока непонятно.
Возникшая потребность побуждает к поиску, вначале малоосознанному, своего "предмета", в котором она, эта потребность, найдет удовлетворение. Для педагога существенно, что, зная потребность или догадываясь о ней, можно сознательно предложить подростку "предмет" приложения сил. Только будем точны: "предмет" должен быть именно предложен, причем так, чтобы он мог быть добровольно выбран из числа других возможностей, а не навязан.
Мальчишка мечтает быть взрослым и сильным. Возрастная особенность его психики — потребность во взрослости, в самоуважении, он ищет свой "предмет". И вот воображение мальчишки поразил мотоциклист в шлеме — человек с мощной, стремительной машиной. Мальчишка использует малейшую возможность хотя бы дотронуться до лакированного металла, вдохнуть запах масла и бензина. Верх его мечтаний — самому сесть в седло и крепко взяться за рукоятки управления. Мотоцикл может стать тем "предметом", который замкнет возрастную потребность. Встреча потребности с "предметом" создаст мотив деятельности, которая может пойти по разным направлениям. Случай может сделать из мальчишки угонщика. В опытных руках воспитателя деятельность по овладению машиной может послужить началом трудовой и даже героической биографии. Так влюблялись в самолеты и становились конструкторами, летчиками и космонавтами. Так влюблялись в яркие купола парашютов, в запах рабочей спецовки отца, в морскую форму и в доброго детского доктора. Так становились и становятся пограничниками, моряками, рабочими, артистами, учеными, земледельцами по призванию. Именно тогда возникает самое прочное и непререкаемое "надо", когда оно опирается не на внешнее принуждение, а на прочный фундамент внутреннего "хочу". Это "надо", слившееся с "хочу", годами ведет человека к намеченной цели, подчиняясь логике развития деятельности.
Но вот мотив сформирован и подросток начал свои первые действия в определенном направлении. Кто-то вышел на лесную делянку, явились на первую тренировку юные футболисты, пришли на свои первые занятия члены автомотоклуба, поисковики выехали в экспедицию. Может ли успокоиться на этом воспитатель и уступить место "чистому" преподавателю-предметнику, тренеру, механику? Ни в коем случае! Воспитатель должен сделать так, чтобы подросток остался, закрепился в "поле деятельности". Ведь момент первого увлечения так или иначе может пройти, повседневность вступит в свои права, и что-то новое должно сменить остроту первого впечатления. Этим новым могут быть на этом этапе только привлекательные для подростка человеческие отношения, которые тоже отвечали бы его возрастным потребностям в самоутверждении, уважении со стороны ребят и взрослых, защищенности. Эти отношения внутри группы определяются разными факторами, среди которых одним из главных можно назвать стиль руководства и взаимоотношений, предложенный взрослым.
"Нравилось отношение взрослых к ребятам, — пишет Наташа Кольцова о времени своего прихода в "Дозор". Тогда она была семиклассницей, сейчас художник. — Здесь все построено на доверии. Я чувствовала себя равной среди равных, и это придавало мне уверенности в себе, в своих возможностях. Любое творческое дело, разговор о жизни, откровенный разговор, песни, "огонек", общий сбор, трудовой десант, встречи с интересными людьми каждый раз обогащали нас. Мы думали, оценивали, открывали для себя окружающий мир заново. И всем этим мы обязаны были нашим старшим товарищам, комиссарам отряда, которые не мешали нам, а помогали и участвовали во всем наравне с ребятами".
"Мне было 11 лет, когда я попал в отряд, — вспоминает Володя Полетаев. — Я учился тогда в IV классе. Моя сестра Марина рассказывала про "Дозор" много интересного: про походы, про законы отряда. Я слушал и не верил тому, что может быть так здорово. Я думал, что там, как и во многих кружках, начнут обзывать и т.п. Но когда я попал на сбор "Дозора", меня приняли как старого знакомого, как будто мы знали друг друга сто лет".
Одного равенства и доброжелательности, конечно, мало. Ребятами надо руководить так, как того требует деятельность, которая им предложена и ими выбрана. И руководить надо именно деятельностью, а не просто одним футболом или вождением мотоцикла. Не случайно психолог академик А.В. Петровский, исследуя коллектив и коллективные отношения, подчеркнул, что, если в группе не ладятся взаимоотношения между людьми, исправлять их надо не прямым вмешательством в сферу общения, а отлаживанием, корректировкой деятельности, которой занимается эта группа.
Если решена задача включения и прочного закрепления подростка в "поле деятельности", если в будущем коллективе сформирован тон ровной и доброжелательной требовательности в общении, основное внимание руководителя должно быть направлено на развитие деятельности. Допустим, вступив в отряд, школьник остается в нем только потому, что занятия в отряде ему нравятся и все хорошо относятся друг к другу. К деятельности в отряде на этом этапе его побуждают мотивы личного плана. Со временем обязанности дежурного командира или члена совета дела, которые он имеет возможность брать на себя достаточно часто, участие в самоуправлении: в отрядных "огоньках", общих сборах, советах командиров — приобретают для него самостоятельное значение. Ему нравится быть заботливым по отношению к людям отряда и лагеря, обеспечивать отличное выполнение общих дел, нравится выслушивать сдержанную похвалу от имени товарищей на общем сборе. Однако постепенно коллективные заботы и общественные мотивы начинают выдвигаться вперед и повышаться в ранге, так как именно по этому поводу подросток получает наибольшее одобрение или неодобрение товарищей. То, что прежде было "действием", — участие в работе самоуправления, в творческих делах, в трудовых десантах — становится "деятельностью", обретая свой мотив и свой личностный смысл. Сначала это работа ради себя, затем — ради своего коллектива, ближайших товарищей, потом — ради людей. Перемены возникают в глубине деятельности, и в результате происходит процесс, который психологи называют "сдвиг мотива на цель". В отличие от первичного мотивообразования, связанного со становлением мотива на пороге новой деятельности, мы называем этот процесс вторичным мотивообразованием, а его место в процессе деятельности — зоной вторичного мотивообразования. Процесс вторичного мотивообразования требует иногда значительного времени.
Совсем иная картина развития личности возникнет, если центром внимания педагога станут не коллективизм и общественные интересы, а точность удара футболиста, мастерство водителя или любой другой навык и умение. Педагогическая слабость многих профильных клубов, секций и кружков заключается в том, что, преследуя частные цели (частные с точки зрения развития личности), они дают подросткам лишь спортивные или профессиональные навыки, не формируя их личность в целом.
Для эффективного управления воспитательным процессом педагог должен активно влиять на организацию и руководство деятельностью в зонах первичного и вторичного мотивообразования. В зоне первичного мотивообразования — предложением "предметов", отвечающих интересам подростков для включения их в коллективную общественно полезную деятельность; в зоне вторичного мотивообразования — через постановку вместе с ребятами новых целей, усложнение задач, обеспечивающих развитие деятельности, придающих ей все более общественный, коллективистический смысл. Организацию управления деятельностью следует, в сущности, выделить в особую область, где роль воспитателя чрезвычайно велика. Здесь именно от него зависит, станет ли управление самоуправлением и будет ли самоуправление организовано как коллективное, т.е. будут ли в нем участвовать все члены коллектива без исключения.
Поскольку выбор подростками предложенных "предметов" должен быть реальностью и сделан добровольно, то, чем шире состав подростков, которых надо вовлечь в деятельность, тем внимательнее надо быть к обеспечению многообразия "предметов" и многогранности самой деятельности. Надо помнить, что попытка навязать подростку "предмет" и тем самым занятие, которое представляется воспитателю целесообразным и хорошим, равнозначна отказу от развертывания деятельности. Недостаточно широкий набор "предметов" оставит за бортом определенное число подростков. Непродуманная взаимосвязь "предметов" усложнит для организатора-воспитателя управление развитием деятельности. Поэтому, например, при прочих равных условиях правильнее основать клуб, чем независимую друг от друга серию кружков. В клубе все направления работы связаны и взаимосвязаны, в клубе есть где развернуться самоуправлению, клуб легче повернуть на все большую самоотдачу людям, обществу. Серия же не связанных друг с другом кружков практически слабо управляема и подчиняет педагога своей "ведомственной" логике развития, когда каждый кружок преследует свои собственные цели.
От воспитателя зависит также, какой будет деятельность: коллективной или совместно-индивидуальной. Если подростки работают из-за зарплаты, которая достаточно велика для них и каждому нет дела до соседа, а важно лишь "дать выработку" и тем самым добиться и денег, и уважения, коллективизм не возникнет даже в отдалении. Не помогут ни речи на собраниях, ни попытки воздействовать на "сознательность", ибо каждый знает, что личный успех и неуспех — дело каждого, время — деньги, и, следовательно, сомнительно, чтобы один помог другому, роняя в то же самое время минуты-монеты из собственного кармана. В этих условиях возможна и самоорганизация и даже самодисциплина группы, но корпоративная замкнутость обязательно сгубит дело: мотивом становится только узколичный интерес. Этому интересу подчиняется всё.
В практике трудовых сборов "Дозора" мы всячески избегали подобной "сдельщины". На работе в поле бригада получала грядку, шла по ней "перекатами", так, чтобы ребята работали бок о бок, постоянно меняясь местами: прополол свой участок грядки — прошел вперед и взял новый, став на какое-то время ведущим. В этом случае возникали более тесное сотрудничество и взаимопомощь, взаимоконтроль и общение с меняющимися соседями. Потеря времени на переходы компенсировалась не только этими факторами, но и отдыхом при переходах. Впрочем, этот способ не был единственным. Бригады или отряды отрабатывали порученный им участок, получая свой бригадный фонд зарплаты. Распределение внутри своего состава происходило по КТУ — коэффициенту трудового участия. Он подсчитывался на основании тех оценок, которые на ежевечерних "огоньках" выводили по общему решению друг другу и сами себе ребята. В оценку входила не количественная сторона работы, а ее качество и прежде всего старание, готовность сделать свое и помочь другому. Случалось, что физически слабый подросток оказывался по этим нравственным показателям далеко впереди ленивого богатыря.
Признаки коллективной деятельности следующие: для ее возникновения необходимо, чтобы цель деятельности осознавалась всеми как единая, чтобы ее достижение требовало коллективной организации и разделения труда, чтобы в ходе работы между членами труппы складывались деловые отношения взаимной зависимости и взаимной ответственности и, наконец, чтобы контроль над деятельностью и ее результатами частично принадлежал самому коллективу, а частично обществу.
Коллективная организация возможна и нужна не только в трудовых делах. Почти любое занятие подростков, юношей, как, впрочем, и взрослых людей, может быть построено и как коллективное, и как совместно-индивидуальное, даже если люди находятся под одной крышей или вроде бы заняты общим делом. Даже такая деятельность, как туристская, совсем не обязательно коллективна. Каждый из участников похода может быть внутренне очень независим от своих товарищей и не нуждаться в них. Его цель — испытать свои силы, получить впечатления, закрепить походные навыки и т.п. Все это цели индивидуальные, и, по мере того как юный турист приобретает навыки и становится все более независимым "ветераном", в советах которого нуждаются новички, в нем закрепляется индивидуалистическая психология. В группах, где не ведется целеустремленная воспитательная работа, формируется довольно типичная в туризме фигура опытного ходока, умеющего обеспечить себе комфорт в любых условиях и скептически посматривающего на неопытных спутников. Распространенное мнение, что походы автоматически рождают дружбу, товарищество, коллективизм, далеко не всегда справедливо. Во время внезапного похолодания со снегом и ветром на Кавказе в середине 70-х гг. "опытные" туристы такого типа предпочли спасать собственную голову, оставив на произвол судьбы слабых и женщин. В качестве оправдания на суде они высказались так: "Кто хотел выжить, тот выжил... Если бы мы всем помогали — трупов было бы больше..."
Совершенно иные отношения и другой тип личности складываются, если туризм организуется воспитателем как коллективная общественно полезная деятельность, если увлечение походами сопровождается коллективной работой для незнакомых людей, дающей внутреннее удовлетворение всем ее участникам. Вот что говорит об этом Коля Германов, пришедший к нам в "Дозор" из школьной туристской группы:
"О смысле походов. Здесь никогда не набивался километраж, это всегда оставалось самым последним. Первый мой дозоровский поход был к Гиляровскому в Картино. В музее мы слушали лектора совсем не так, как, допустим, слушали бы с моей туристской группой. Не могу сказать, как именно, но слушали так, что хозяева даже разрешили нам попить чай в комнате писателя. Потом работали: перебрасывали и складывали дрова для библиотеки. Это тоже для спортивного туризма было непривычно. На мартовской земле еще лежал снег, поэтому все, естественно, были мокрыми: с каким наслаждением я разжигал костры на местах стоянок! Это у меня хорошо получалось, и этим я приносил людям настоящее тепло".
Школьные годы, пока человек еще не обременен заботами о семье, заработке, специальности и квартире, — самое походящее время для закладки потребностей нести людям тепло и радость. "Забирайте с собою все человеческие движения, не оставляйте их на дороге, — советовал юным Н.В. Гоголь, — не поднимете потом!" "Забрать с собою" доброту и человечность можно, только вложив их с юности в любимое дело, в дружбу, в привычку и умение отдавать людям свой труд и свои способности.
Без самоуправления, как мы уже говорили, не может возникнуть самоорганизация, а без коллективного самоуправления не может развиваться коллективная деятельность, не может возникнуть коллектив, не рождается чувство ответственности за порученное дело. В нашем отряде с первых дней его возникновения использовалась система самоуправления, разработанная И.П. Ивановым и его последователями для подростковых коллективов. В основе ее лежит участие всех, без исключения, членов группы в планировании, организации и оценке сделанного. Это достигается использованием трех неравнозначных каналов прямой и обратной связи, несущих информацию от руководителей к исполнителям и наоборот — от рядовых членов коллектива к руководству. Но тем-то и отличается коллективное самоуправление от любого другого, что оно организовано так, чтобы обязательно учитывать мнение каждого, и все это твердо знают. Руководство осуществляет сменный актив, в составе которого — на посту дежурного командира и в советах дел — побывает непременно каждый.
По сравнению с самоуправлением макаренковского типа здесь мы видим новое: 1) опору на микроколлективы, малые группы, каждая из которых имеет своего дежкома (дежурного командира); 2) разработанную технологию общих сборов для обсуждения итогов дня или проведенного дела сначала малой группой ("огоньки", "свечки"), а затем через дежурных командиров в присутствии всех малых групп на общем кругу; 3) институт комиссаров, которые, в отличие от командиров, имеют свои автономные задачи.
Вот как оценивает "огонек" в анкете одна из участниц коммунарского сбора: "Мне нравились "огоньки". Мне они очень многое дали. В первый раз я даже не могла языка повернуть на "огоньке". Потом у меня стало появляться собственное мнение. Как это важно для человека! А еще вопрос: почему мы так быстро подружились? Опять-таки благодаря "огоньку". На "огоньках" мы узнавали людей по их мнению".
В методике проведения "огонька" есть свои педагогические и психологические тонкости. Мы остановимся здесь только на двух моментах, которые иногда вызывают вопросы и даже недоумение. Почему обязательно ребят на сборах надо сажать в круг? Не все ли равно, как они будут располагаться, лишь бы был порядок! Оказывается, не все равно. Веками отработанное общение в кругу (старинный "войсковой круг", круги в массовом танце, вплоть до тех "кружков", которые вначале ведь были просто группой ребят, собравшихся вокруг книжки или модели), как признали современные психологи, и наши, и зарубежные, максимально облегчает общение всех собравшихся. "Круговой интерьер" помогает коллективному разговору, тогда как традиционный классный или лекторский — рядами, лицом к выступающему — обеспечивает общение одного со всеми или всех — с одним. Поэтому один из законов коммунарского сбора гласит: "Сбор, совет, песня — в кругу. В кругу все равны, каждый видит глаза каждого, чувствует плечо друга. В кругу нет первых и нет последних. В круг вступают и из круга выходят по доброй воле".
Почему в центре коммунарского круга так часто горит если не костер, так свеча? В школе и даже в пионерских лагерях на смену огню, живому и своевольному, пришел псевдокостер с вентилятором и тряпочками-лоскутками. Для сцены — прекрасно! По попробуйте сесть вокруг него тесным кружком и задуматься о своем и общем. Проще уж тогда собраться вокруг электроплитки — этот агрегат по крайней мере не претендует на театральность, а просто греет. Вот почему в центре ребячьего круга, если нет костра, можно увидеть огонек свечи. Отсюда и название отрядных сборов: у нас — "огонек", у некоторых отрядов, штабов, клубов — "свечка". Психологически, особенно для новичков, этот живой огонек — центр круга, его душа, его средоточие. Не свет важен, важно трепетное, непредсказуемое мерцание. Существует даже "закон свечки", трогать ее никому, кроме дежкома или комиссара, нельзя; если она погаснет, то в этот вечер зажигать ее отряд больше не имеет права. Этим достигается бережное отношение к огню в центре круга и ненавязчиво выполняются правила техники безопасности.
В частности, традиция, сложившаяся в "Дозоре", не разрешает называть на общем сборе фамилию человека в связи с его проступком. Речь может идти только о названии отряда и о самом проступке. Таким образом формируется общественное мнение об отрицательном явлении, но никогда — в связи с ним — о человеке. Назвать фамилию на общем сборе можно и даже необходимо только в связи с хорошим поступком человека. Тогда можно выразить ему благодарность словами, спеть песню по его заявке или подарить ему песню от общего сбора. Так формируется общественное мнение о положительных явлениях и об отдельных людях.
Вот что пишет об СК своего первого дозоровского сбора восьмиклассница Лариса Хуторенкова: "Первое время мне было очень тоскливо, несмотря на то что жить было довольно интересно. И скучать я перестала, наверное, тогда, когда стала дежкомом лагеря. Оказалось сразу много дел: за многим присмотреть, многое предусмотреть, следя за режимом дня и порядком в лагере. В первый раз я побывала на СК как "дежком на завтра". И попросила тогда у комиссара разрешения ходить туда каждый день. На СК шли разговоры об отрядах, об отдельных людях: как их увлечь, как помочь им исправить недостатки, сделать хорошими членами коллектива. А меня всегда интересовали люди, причины их поступков, к тому времени я уже давно хотела стать учителем. После каждого СК появлялось в мыслях что-то новое, и даже в своем отряде СК учил правильно строить отношения с товарищами".
Лариса отметила важнейшую черту самоуправления: это не только руководство деятельностью, но и педагогическое управление. Являясь руководящим органом, совет командиров стоит как бы на стыке двух систем: системы отношений в коллективе и системы общественно полезной деятельности, которой коллектив занят. Совет связывает обе эти системы воедино. Он руководит деятельностью и сам испытывает на себе ее влияние. Он рождает своей работой господствующие в коллективе отношения и сам испытывает их воздействие. Поэтому все особенности жизни детского коллектива, как бы концентрируясь, сгущаясь, отражаются в работе СК. Если коллектив в напряжении, в напряжении и СК, и это сразу бросается в глаза. Коллектив испытывает чувство подъема и радости, все спорится в его руках — мажорный тон звучит и в СК. Уверенность и неуверенность, усталость и бодрость, искренность и фальшь, доверие и недоверие среди ребят и взрослых, формализм отношений или его отсутствие, авторитаризм или диалогичность, господство общественного мнения или корпоративной морали отдельных группировок — все, вплоть до индивидуального "почерка" комиссара (воспитателя), в каждом из отрядов отражается в деятельности СК и фокусируется им как линзой.
Самоуправление в коммунарском коллективе олицетворяет дежурный командир — дежком или ДК. Как и многое в реальной педагогической жизни, фигура дежкома не есть незыблемая часть системы коллективного самоуправления. В практике военно-поисковой работы, в сложных туристских походах очередной дежурный командир не всегда может обладать необходимым опытом для четкой организации жизни и работы отряда. Поэтому нужен постоянный (на время экспедиции или похода) командир, владеющий ситуацией и обладающий авторитетом у новичков. Но и здесь, особенно в стационарном лагере экспедиции, может найтись дело и для дежкома: организация ребят на хозработы, обеспечение нормальной жизни отряда. Полнота демократии в самоуправлении достигается именно институтом дежурных командиров, так же как и "огоньком" микроколлектива с его традицией выслушивать и учитывать мнение каждого. Частая (в пределах разумного) смена дежурного командира гарантирует каждому возможность участия в управлении на правах организатора общей жизни. Один из важнейших коммунарских законов охраняет права выборного представителя коллектива в такой формулировке: "Слово дежкома — железный закон". Конечно, на практике эта "железность", особенно поначалу, соблюдается далеко не всегда. Каждый дежком сначала бывает новеньким в своем деле человеком, неопытным, иногда просто слабеньким организатором, да и ребята не сразу делаются сознательными. Тем не менее и сам дежком, и его отряд понимают, что от командира зависит в их жизни многое. Он отвечает за режим дня, за четкость его организации, за выполнение всего, что намечено.
Мы разделяем мнение, что суть самоуправления не в системе органов, а в системе отношений, складывающихся в коллективе. Поэтому приходится повторить вслед за А.С. Макаренко, что не каждый взрослый, профессионально работающий с детьми, может и должен включаться в детское самоуправление. От жесткого, привычно властного педагога будет больше вреда, чем пользы, вплоть до полного срыва всякой возможности работы. Поэтому такому воспитателю лучше остаться на другом участке педагогической деятельности. Не годится здесь и всеуступчивый, равнодушный человек, ищущий возможности самоустраниться от решения. Не годится и неискренний с детьми учитель, в глубине души не уважающий их. Недаром В.А. Караковский, директор школы, много лет последовательно и успешно применявший близкий к описанному вариант коммунарской методики, видит в самоуправлении высшую форму педагогического руководства детским коллективом. При этом, отмечал он, педагогические действия, открытая воспитательная позиция уступают место влиянию в самих органах самоуправления, а это требует более тонкой педагогической техники: "Здесь главное — не подменять, а учить, не приказывать, а советовать, не бояться, а доверять".
Участие взрослых в органах коммунарского самоуправления характеризует принцип: как можно меньше замечаний на месте событий и вообще по ходу дня — как можно больше конкретного анализа поведения ребят на "огоньке". Разумеется, это не значит, что на попытку устроить пожар нужно реагировать с суточным запозданием. В экстренных случаях мы собирали СК по тревоге. Применение такого принципа бережет от инфляции советы и предложения взрослого, снимает излишнюю запальчивость и гримасы самолюбия с обеих сторон, приучает к неторопливости и наблюдательности, к анализу.
Работая в военно-поисковой экспедиции, приходится постоянно сталкиваться с большими и малыми проблемами, требующими решения — личного или коллегиального, но всегда самостоятельного. Проблемы подбрасывает в изобилии сама жизнь, начиная от простейшего обеспечения лагеря всем необходимым и кончая собственно поиском: что, где и как искать? Решать их чаще всего приходится рабочей группе — 4-5 ребятам и девушкам. В экспедиции о человеке судят по тому, что он реально делает для людей и для дела, ради которого все здесь собрались, как в песне Володи Ерхова о поисковиках: "Здесь ясно, кто ты, ясно — для чего ты..."
Летом 1989 г. в базовом лагере нашей поисковой экспедиции подо Ржевом оставалось очень мало народу: все разошлись по разным участкам, работы шли на большой территории на обоих берегах Волги. Были сумерки, моросил мелкий дождь. Группа девочек под началом студентки педучилища Иры Гущиной только что пришла с речки Кокши, где уже два дня они мыли солдатские кости, собранные за несколько дней в окрестных лесах и принесенные в мешках в лагерь. Не успели они помыться и переодеться, как в сосновом бору, где стояли наши палатки, появился юркий газик и из него вышел человек в военной форме. Оказалось, что это офицер из военкомата. Приехал просить о помощи. За Волгой, у пустоши Ерзово, ржевская поисковая группа Игоря Рослякова достала из болота останки примерно 200 красноармейцев. Вывезти их к ближайшей деревне на тракторном прицепе, обмыть и уложить в гробы некому, так как группа Рослякова, а это молодые парни, работающие на производстве, должна вернуться в город. А буквально через два-три дня будет массовое захоронение солдат, найденных за летний сезон по всему району. К этому дню военкомат Ржева готовит массивные дощатые гробы для всех 600 бойцов, поднятых в четырех точках района, готовит транспорт и воинские группы обеспечения похорон.
По всему выходило, что выручить наших товарищей по поиску необходимо, и меры здесь нужны героические. Тут же послали связного за 15 километров в бывшую деревню Дегтяри за петрозаводчанами, которые вместе с нашими ребятами искали забытое захоронение бойцов, умерших от ран в санроте. Естественно, что группа могла попасть в Ерзово только на следующий день. Ира Гущина и три девочки из Свердловского коммунарского отряда "Содружество" вызвались ехать немедленно. В дождь, на ночь глядя, в незнакомое место, где надо еще разбивать лагерь, и это после целого рабочего дня на мойке костей! Когда останки 200 человек были вывезены с болота к деревне Брехово, петрозаводчанам пришлось уехать домой (напомним, что кончался срок их экспедиции), а четыре девчонки продолжали готовить павших к захоронению и всё сделали вовремя. Потом, когда подвезли к солдатским костям последнюю их "домовину" и уложили их туда, девочки успели подготовить ко дню захоронения выступление своей маленькой агитбригады. Послать им подмогу мы так и не сумели: нас разделяли Волга и размытые дождями ржевские проселки.
Уже в конце нашего пребывания в Ржевском районе вдоль Селижаровского тракта, в 15 километрах от города, прошла наша разведка — Сережа Шполянский, Алеша Коржов и Леша Хомяков. Среди других находок ребята обнаружили скелет солдата. Он лежал на боку, поджав ноги, и держал в откинутой, руке саперную лопатку. Сквозь его кости давно проросла трава, скрыв останки убитого, так что уже в наши дни кто-то прямо над погибшим развел костер. Пастухи ли готовили себе чай, проезжие шоферы останавливались отдохнуть или просто мальчишкам захотелось посидеть у огня в летний вечер, но костер оказался как раз на том месте, где лежал солдат. На черном фоне кострища ярко выделялась лежащая с краю человеческая челюсть. Невдалеке, в осыпавшихся окопах, валялись стреляные гильзы и человеческие кости, перемешанные с мусором, с пустыми консервными банками и битыми бутылками. Понятное дело — проезжая дорога, и все-таки...
И все-таки для большинства идущих и едущих вдоль Селижаровского тракта и многих других дорог страны человеческие кости давно уже стали не людскими останками, а скорее чем то вроде придорожных камней. Были люди, стали камни... Когда произошел этот сдвиг в сознании? Может быть, в ту пору, когда деды и бабки нынешних мальчишек по нарядам возами возили с полей эти самые человеческие кости? Или когда под тракторами во время пахоты хрустели черепа? Или когда на местах массовых захоронений и расстрелов строили стадионы, микрорайоны жилых домов, дачи?.. А может, еще раньше, когда на поездах, идущих от Москвы к станции Ржев, нельзя было открыть окна — таким смрадом несло из лесов по обе стороны железной дороги? А может быть, этот сдвиг в сознании целого народа произошел оттого, что живые люди сами признали себя винтиками в сталинской государственной машине, так что уж там говорить о мертвых? Тем более — их было так много. И на войне погибших и в мирное время. Где уж тут оплакивать каждого... Вот так и превратились они в вещи, в мусор при дороге.
Собранные, обмытые руками ребят, уложенные и гробы, кости советских солдат накануне дня захоронения были поставлены в сельском клубе совхоза "Победа". Мы приехали туда дождливым утром. В маленьком зале пахло свежеокрашенным деревом. На гробах лежали астры. К одному из них вдруг припала головой 80-летняя женщина, вдова солдата, и, причитая, стала поминать их, давно ушедших из жизни, как своих родных. И только тут стало понятно: они вернулись к нам, к людям. Вернулись как люди. Их ведь убили дважды: сначала фашистскими пулями и осколками, а потом — равнодушием правителей, постепенно ставшим и равнодушием народа. Разбудить людскую совесть можно, только сопротивляясь этому двойному убийству. И вот плачет бабка над солдатским гробом, а старый лесник Виктор Иванович Попов, постояв у груды костей, подготовленных к укладке в ящики, глядя на черепа со следами ран от пуль и осколков, от ударов прикладом, произнес: "Теперь по ночам сниться будут".
То, что делает в поисковых экспедициях наша молодежь, не покаяние. Нам не в чем каяться — пусть каются те, кто виноват. Это искупление чужой вины в том самом, древнем, евангельском смысле, вины преступивших человечность.
ОБЯЗАННОСТЬ БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ
Опрос населения — один из самых трудоемких видов поисковой работы. Опросами надо охватить все населенные пункты — от малых хуторов до больших поселков городского типа. Нужно обойти все дома, иногда заходить по два раза: где-то нет на месте хозяев, где-то в отъезде особенно интересный для нас человек, а вернется через день-два. И главное — нужно записать все, что старшее поколение помнит о войне. "Разговорить" людей и точно записать их рассказ — целая наука. Ребят IV–VI классов на это задание не пошлешь. Старших, если они не общительны и медлительны, тоже нельзя посылать на такое задание. Беседу лучше вести втроем: один беседует, двое записывают по возможности дословно, но делают это попеременно, чтобы успевать за разговором.
Если местный житель во время войны жил не здесь, его рассказом все равно не следует пренебрегать — информация о войне лишней не будет. И надо торопиться: еще лет 5-10, и свидетели грозной поры уйдут. Уже сейчас среди них больше всего тех, кому в военные годы было 10-12 лет. Зато того, что от этих людей здесь можно услышать, не прочтешь ни в одной книжке. Однажды мы услышали о том, как в маленькой деревушке Клетки немцы "с гарантией" расстреливали окруженцев. Наших выстраивали в шеренгу, и все солдаты стреляли сначала в одного, разрывными, в голову... Потом — в следующего. При такой "организации" не могло быть случайно оставшихся в живых жертв. Среди расстрелянных было двое молодых нерусских ребят из Казахстана или Киргизии. В дни, когда фронт приближался к линии обороны панфиловской дивизии по левому берегу реки Рузы, они были посланы на другой берег минировать "предполье" — подступы к реке. Выполнив задание, они пытались вернуться к своим, но наши позиции были заняты прорвавшимися в другом месте гитлеровцами. Идти неизвестно куда, по снегам и лесным болотам, они, степняки, видно, не решились. Несколько дней парни скрывались около деревни, приходили в крайний дом за хлебом и картошкой. В селе пряталось еще несколько человек. Какое-то время немцы делали вид, что этого не замечают. Затем, видимо, последовало распоряжение — и все окруженцы были быстро выловлены и расстреляны.
Еще одна группа, отставшая от своей части (16 человек), пряталась в пустом овощехранилище за деревней, на берегу реки. Женщины носили им туда еду. Но после одной очень холодной ночи всех шестнадцать обнаружили замерзшими там же, в погребе, возле крохотного потухшего костерка. Это место стало их братской могилой, которую пока что нам обнаружить не удалось, хотя, по указанию тех самых женщин, мы накопали там уйму шурфов.
В другой деревне нам рассказали, как фашисты допрашивали пленного, молодого раненого лыжника. Перед расстрелом он отказался разуваться: "Вам нужны сапоги — вы и снимайте". А очень старая женщина, для которой, видно, самым большим потрясением в годы оккупации было несколько случаев предательства в ее родной деревне, сказала нашим ребятам: "Сколько угодно ругайте власти, порядки, но не предавайте людей, хуже предательства ничего нет".
В небольшом селе Чепчугово, что западнее Вязьмы, мы узнали, как в темную октябрьскую ночь после завершившейся трагедии пяти советских армий, героически сражавшихся в окружении, небольшая группа красноармейцев прорвалась через захваченное оккупантами Чепчугово, разгромила штаб немецкого батальона и, посеяв у гитлеровцев панику, ушла на юго-восток, в сторону реки Угры. Тактически это было безукоризненно умное и смелое решение, невозможное без толкового командира и хорошей разведки. Именно удар по штабу дал нашим бойцам возможность не только осуществить прорыв, но и оторваться в ночных лесах от преследования. Местный житель, немолодой железнодорожник, показал нам место на выгоне, где после ночного боя они с матерью и прохожим человеком похоронили погибшего бойца. "Про документы не помню, но, когда хоронили, мать называла его шофер Витя из Москвы". На месте карманов Витиной шинели мы нашли две обоймы, зажигательное стекло, две катушки с черными и белыми нитками, спекшимися как бы в глиняную корку, несколько довоенных монет, а еще в захоронении обнаружили две пули: одну в черепе, другую в костях таза.
Поделиться книгой: