Королевская канарейка (СИ)

Королевская канарейка

1. Пролог

люди разбегутся

если щас спою

очень заунывно

я про жись свою©

Мне всегда, с самого детства казалось, что люди почти все живут не первую жизнь, и у них есть опыт предыдущих жизней, позволяющий им правильно поступать в этой, по-умному обустраиваясь. Я ведь не глупа, но когда доходит до материальной стороны жизни, живу, как в первый раз. На ощупь и слепо. Поэтому у меня нет высшего образования — того, которое умные люди получают, чтобы обзавестись профессией, дающей доход и уважение в обществе; поэтому я, даже выйдя замуж за приличного человека, не сохранила семью, не обзавелась детьми. Придя к мысли, что мне доступна только жизнь сердца и к материальному я равнодушна — то есть комфорт люблю, но жертвовать чем бы то ни было ради его достижения не хочу, успокоилась. Каждый живёт, как может. И мало что держит меня в этом мире с тех пор, как не стало родителей.

Я развелась недавно и очень счастливо. В смысле эйфории от того, что не надо больше общаться с мужем, спать с ним и быть милой и порядочной. И чувствовать себя мёртвой ниже шеи. Такое облегчение!

Квартирой и прочими хорошими вещами со мной муж не поделился: в чём-то могу понять, он и так считал, что лишается части имущества. Меня, то есть. А я за двенадцать лет не сподобилась сделать прописку и хоть как-то закрепить свои имущественные права хоть на что-нибудь — что, конечно, неумно. И судиться мне тоже не хотелось. Рада была, что себя забираю, ага. Как ни странно, на работе я дослужилась до управляющего здоровенным книжным магазином, но в должности этой радовалась только и исключительно зарплате, позволяющей снимать однушку и кормить себя и кошку. Через год после развода моя старенькая киса умерла, и я осталась совсем одна.

Развлечением для меня стало сидение на «Мамбе». Создав аккаунт, я поняла, что в мои тридцать два я не стара, и что особенности внешности, за которые сверстники травили меня в детстве и юности, сейчас делают меня красавицей. Длинные рыжие волосы, голубые глаза и детское выражение лица — при выраженных… гм… формах. Женихи набегали от восемнадцатилетних до восьмидесятилетних пачками, и достойных людей среди них было достаточно, но в сердце никто не запал. Однако болтать в инетике и иногда с кем-нибудь встречаться было интересно. Особенно забавным показался случай, когда откликнулась я на приветствие человека, только потому, что был он похож на фотографии на писателя Горчева — та же борода, тот же растянутый свитер. И представился этот человек реставратором. А я немного графоман, и очень мне стало интересно, какова профдеформация в этой профессии, прямо жгучее любопытство одолело. Отнюдь не собираясь вляпываться в роман, назначила я ему свидание в Эрмитаже — чтобы поговорить в месте, которое наверняка будет способствовать раскрытию человека. И что: на встречу вместо сорокачетырёхлетнего реставратора в драном свитерке пришёл шестидесятичетырёхлетний седой дяденька в приличном костюме. Меня это никак не смутило — роман же не подразумевался. Но от реставратора он тоже оказался далёк и не мог поддержать разговор об Энгре и истории формирования сасанидской коллекции, да… Однако работники Эрмитажа его узнавали и уважительнейшим образом кланялись. Отказавшись, под предлогом выдающейся порядочности и, для верности, головной боли, от ресторана, я была трепетно доставлена домой на очень хорошей машине, которую человек водил откровенно плохо. Небось, водителя для конспирации отпустил. Дома я тут же полезла в инетик и моментально опознала визави. Так я единственный раз в жизни общалась с живым олигархом («Гений, миллиардер, плейбой, филантроп»©), искавшим любовь не за деньги. Любви не за деньги у меня для него не было, и знакомство наше продолжать смысла не имело.

Следующий день, тридцать первое октября, я неплохо запомнила потому, что он был последним в этом мире. Я бегала на работе, решая всевозможные проблемы, и даже поесть не успела. Начитанные коллеги просветили меня, что сегодня Самайн и позвали праздновать, но я почувствовала себя не очень хорошо. Отказалась. Домой пришла продрогшая, с головной болью и температурой, с облегчением забралась под одеяло и впала в горячечное забытьё.

2. Новый мир

«Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя» © В. И. Ленин

Очнуться ранним утром в лесу в начале ноября, имея из одежды одну пижаму — скверно. Холодно, пижама грязная и отсыревшая от лежания в кустах. И нет никаких приемлемых предположений, как здесь оказалась и как отсюда выйти. Но что-то делать надо было — и я пошла, куда глаза глядят. Имелась мысль найти дорогу или хотя бы речку и по ним выйти к людям. Тропинку нашла довольно быстро, взбодрилась и заскакала по ней — босые ноги от холода уже теряли чувствительность, и я понимала, что в лесу, без возможности утеплиться, развести огонь и поесть, меня ждёт быстрая смерть. По дороге рассмотрела деревья — и не смогла опознать их. Понятно, что хвойники, но я таких никогда не видела. Это наводило на отвратительные мысли. Например, что я сошла с ума и до сих пор в помрачённом состоянии сознания. Однако реальность, данная в ощущениях, была, я бы сказала, очень реальна. И холодна, и голодна. И вот, угнетаемая думами, я, тем не менее, скакала по тропинке, и первый ледок хрустел под замёрзшими ногами, обжигая их. Тропинка через пару часов вывела к высокому речному берегу. И — о, чудо — ниже по течению, очень вдалеке виднелся город. Судя по каменным стенам вокруг и шпилям — средневековый. Я присела и мрачно задумалась о своей вменяемости, и можно ли уже как-то очнуться — пусть и в дурке, но в тёплой постели. Естественно, только замёрзла ещё больше, начала жалеть себя и всхлипывать. Вдоволь не нарыдалась — холодно, и понятно, что всё-таки надо двигаться к цивилизации. Если уж не получается очнуться в тёплой кровати — что очень и очень жаль.

Идти решила по берегу, чтобы не заплутать, и продвигалась потихоньку — быстро было невозможно с босыми ногами по камням и бурелому. Спустя какое-то время я начала понимать, что в лесу не одна, и это сначала обрадовало, а потом напугало. Там, где, по известной пословице «Закон — тайга, медведь — прокурор», от встречных не обязательно нужно ждать хорошего. Припомнила, как летом ходили за подберёзовиками на петергофские канавы, и было нас три девушки и ротвейлер. И как встреченные пузатые два мужика очень внимательно нас рассматривали, и ничего хорошего не было в их лицах. А потом из кустов вылез ротвейлер, и интерес резко пропал, они ушли. Так что даже в знакомом лесу ротвейлер — лучший друг женщины. А у меня его нет, и ничего нет. И я решила затаиться и, по возможности, переждать. Сидела под вывороченными корнями тихо, как мышь — но ничего не вышло.

Два жирных мощных мужика стояли надо мной и весело переговаривались. И мне стало вдвойне худо. Потому что я не понимала их языка. И они были одеты в какую-то средневековую кожаную лабуду, и с мечами. И видели меня. Не дожидаясь, пока начнут выковыривать, я выбралась. Сделала вид, что подхожу к ним, и метнулась к реке. Возможно, прыжок в воду с крутого берега будет удачным, и вода унесёт меня от них — что в этой компании меня не ждёт ничего хорошего, было очевидно. Далеко я не убежала, к сожалению, и дальше шла, подпинываемая и ощупываемая этими тварями, с волосами, намотанными на руку одного из них. Ощущение себя беспомощной жертвой, над которой глумятся — одно из самых мерзких в жизни. Через несколько минут присоединились остальные. Отряд состоял из десяти человек, и это были странные люди: очень крупные, с кожей оливкового оттенка, с примитивными чертами лица — и все в татуировках и нарочито грубом пирсинге. Не слишком хорошо помню этот день и эти ощущения, они были слишком отвратительными, но помню, что первым делом я испытала ужас от осознания, что если я и в своём мире, то очень далеко от дома. И что, если не цепляться за реализм, то более всего эти твари похожи на орков. И если исходить из предположения, что это они, меня ждут издевательства, насилие и пытки, а потом они меня зажарят живьём и съедят. А, может, и сырьём. Возможно, всё это даже будет происходить одновременно. Никогда не понимала шуток про «медвежью болезнь»: какая может быть связь между страхом и неконтролируемым опорожнением? И наконец испытала достаточный страх, чтобы понять. Удержалась, но позыв почувствовала. Господи, почему мне в лесу не сиделось? Замёрзла бы и всё. Почему я должна умереть так страшно? Нельзя ли как-то полегче? Жадный взгляд, брошенный на рукоятку ножа, торчащего из ножен на поясе ближайшего орка, был замечен и вызвал взрыв веселья и шуток на их гортанном языке. Странно, что говорили низко, а смеялись — визгливо, как шимпанзе. Связали мне руки за спиной, нацепили ошейник с верёвкой, и всё это время непрерывно ощупывали и шутили. Были довольны. Затем выстроились: двое разведчиков исчезли в кустах, остальные шли гуськом со мной в центре колонны. Тот, что держал верёвку, поддёргивал её периодически — для смеха, а тот, что сзади, покалывал ножом, и очень им всем было весело. Возможно, поэтому они и попали в засаду.

Когда орк в очередной раз дёрнул верёвку и начал оборачиваться, чтобы посмотреть, из леса прилетело копьё, ударило его в спину, меж лопаток, и пробило насквозь. Хрустнули переламываемые кости. Орк издал горловой звук и упал в землю, подбородком вперёд, потянув меня за собой.

В идущего следом воткнулось сразу два копья. Упав, я видела, как к главарю орков подскочил воин и ударил его ножом в живот, и тот ничего не успел сделать, только вскрикнул. Свободной рукой воин зажал ему рот, а потом, немного подсев, силой предплечья поднял нанизанного на клинок орка в воздух. Тропинка вокруг наполнилась фигурами в кольчугах. Всех лежащих орков деловито дорезали. Наклонялись, смотрели — готов или ещё дышит? — опять втыкали нож. При этом обменивались спокойными, будничными репликами. Раздевали, обыскивали. Меня подняли, разрезали верёвки, с сочувствием начали выспрашивать — но много не выспросили, их языка я тоже не знала. Хотя бы дали плащ и какие-то ужасные вонючие опорки, снятые с убитого орка. Я кое-как примотала их ремнями, которыми они крепились к ногам, но всё равно в один этот сапог влезло бы три моих ноги.

Речь воинов была мне непонятна, но я подозревала, что они из увиденного с излучины реки города. И, пока орки охотились на странную бабу и увлеклись этим дивным занятием, они охотились на орков. Так и оказалось. Уже на закате мы вошли в город — он был, как удивительно подробная декорация к фильмам о средневековье. Каменные дома, извилистые улочки. Ратуша в центре. Спасители отвели меня как раз туда и сдали с рук на руки какому-то упитанному, хорошо одетому бородачу. Низенький, толстый, с вороньими глазами навыкате — он явно был уважаемым человеком и знал языки. Убедившись, что я не знаю ни одного из них, он огорчённо поцокал и подвёл меня к стрельчатому, забранному решёткой окну — рассмотреть поближе в последних лучах солнца. Уж не знаю, что он хотел увидеть, но при ярком свете одно он для себя выяснил — что я для него привлекательна. И без того масляные глазки замаслились ещё больше, и он протянул руку к моим волосам, с эдаким собственническим восхищением, не ожидая никакого отпора от замарашки из леса, да ещё к тому же не говорящей на человеческом языке. Я отстранилась, нахмурившись, и подумала, что рано обрадовалась. Люди — они ведь зачастую ненамного лучше орков. Этот был такой. Когда он попытался сорвать с меня плащ, я взбеленилась и, отпрянув, крикнула сама не помню что, направив руку со скрюченными, как когти, пальцами в сторону этого урода. Причём конкретно в область паха. Даже в моём не слишком суеверном мире можно было относительно легко внушить людям страх, заставив их заподозрить, что я несколько сродни чорту. Рыжие волосы, немного косящие в разные стороны глаза, лёгкая отстранённость — люди видели и верили; им необязательно было лгать, достаточно было не мешать придумывать, и это иногда избавляло от проблем. Например, как-то мелочная и злобная коллега, периодически делавшая мне пакости, после очередной из них сломала зуб и решила, что это дело моих… гм… способностей. Было смешно и стыдно за неё, когда она аккуратно выспрашивала меня на этот счёт. Я не отрицала и не подтверждала, но моё невнятное хмыканье уверило её, что подозрения небеспочвенны — и более я от неё гадостей не видела. Наверное, я бы легко могла стать шарлатанкой и зарабатывать на этом, но не хотела. Неэтично.

Вот и этот поц — он было ринулся на меня, но после якобы проклятия остановился и даже немного отпрыгнул назад. С комичной озабоченностью довольно долго ощупывал причиндалы — он что, боялся, что всё отвалилось⁈ После чего вся комичность закончилась: потеряв настрой на общение, он вызвал солдат. Меня отвели в подвал и посадили в каменный мешок без окон, с решёткой вместо двери. Но хотя бы не пытались бить и насиловать — наверное, начали опасаться. Тут мне конечно повезло, что и говорить. Городок, судя по всему, был благополучный — в соседних камерах никто не сидел.

Было почти так же холодно, как на улице, но хотя бы не дул ветер. Пока охранник с факелом был здесь, я осмотрелась: меблировку составлял небольшой ворох соломы в углу. Солдат ушёл, я в темноте добралась до соломы, села на неё и узнала, что она прелая и вонючая, и совсем уже не пахнет травой, а только ужасом и безнадёжностью этого места. Хотелось упасть и забыться, но встал ещё и вопрос физиологии. Никаких удобств здесь было не предусмотрено, позвать охранника мне и в голову не приходило: чем меньше он будет обращать на меня внимания, тем лучше. Пол был земляной, и я сходила в туалет в противоположный от соломы угол, после чего постаралась зарыться в неё и заснуть. Получалось плохо — усталость и стресс были очень сильны, к тому же мне было холодно и голодно. Организм, получив какую-никакую передышку, начал, так сказать, считать убытки и доносить до меня своё возмущение. Сначала пришёл озноб, и я долго тряслась в соломе, потом сильный жар — и наконец-то забытьё.

Ночь была наполнена кошмарами. Я проснулась в той же кромешной темноте, что и засыпала, совсем больная: ломило всё тело, голова была как чугун и начинался грозный кашель из глубины груди. Полежала, с тоской вспоминая свой мир: тёплая сухая постель, роскошное одеяло из «Икеи», два на два метра; клюквенный морс и аспирин для болящих! Полиция, спасающая от орков! И они могли только смотреть своими глазами, как у дохлых рыб, и иногда говорить гадости. А интернетик! Эта прекрасная возможность общаться с любым — при том, что он не может дотянуться до тебя своими культяпками, максимум попытается обидеть сентенциями из серии: «Тридцать лет бабе, а целку из себя строит!» Здесь, как я предполагала, у меня три пути: убьют, как ведьму — кажется, здесь есть такое понятие, очень этот кекс вчера испугался; продадут в бордель; и третий, кажущийся самым вероятным и приемлемым для меня — умру сама, и быстро. Долго протянуть в промозглом подземелье с воспалением лёгких не удастся, да и к лучшему. Жизнь и так неважное кушанье, а уж такая и вовсе ни к чему, скорее бы отмучаться. Приняла решение не бороться с болезнью — и отдалась на волю высокой температуры с её бредом, иногда даже приятным. Смутно помню, как во тьме появлялся факел — приходил охранник, приносил какую-то бурду в миске и кружку воды. Есть не хотелось, а пить всё время, и я пила ледяную воду, надеясь, что это поможет ускорить смерть. Доползала, держась за стенку, до угла с нечистотами, а потом с облегчением возвращалась на солому и пыталась зарыться поглубже и ничего не чувствовать. В кошмарах иногда видела орков и радовалась, что избежала такой ужасной участи. Помереть в подземелье в одиночестве было гораздо, гораздо лучше. Вспышки сознания становились всё реже, я уже не могла вставать и про себя радовалась, что скоро всё кончится.

3. Светлый эльф

у эльфов остренькие ушки

неудивительно дружок

бессмертному на день рожденья

подергай пару тысяч раз

© Кирилл Васильченко

Поднимаясь из глубины беспамятства в очередной раз, я испытывала недовольство тем, что это происходит, и старалась задержаться в темноте, тишине и ничто, но чей-то ласковый голос выволакивал меня оттуда — образно говоря, чуть ли не за ухо. Открыв глаза, я тут же зажмурилась и закрыла их руками: вокруг было светло. Кое-как, щурясь сквозь пальцы, осмотрелась. Солнце заливало просторную комнату; рядом стоял столик с едой: молоко, яблоки, свежий хлеб, ещё какие-то незнакомые фрукты. Тело с недоверием ощущало, что лежит не в грязной соломе, а на чистых простынях, под тёплым одеялом, и не мёрзнет! Я присмотрелась наконец к свету и убрала руки от лица. Перед постелью стоял — в этом не было никаких сомнений! — светлый эльф. Ой, какие чудесные галлюцинации напоследок подосовывает мне жизнь! Осторожно, чтобы не спугнуть видение и не очнуться в подземелье, слегка приподнялась и спросила:

— Леголас?

Он был очень похож! Спрашивая, удивилась мягко звучащему, без признаков раздирающего кашля, голосу и общему ощущению, что здорова — я ведь совершенно точно умирала. Эльф просиял и звучно, с радостью начал отвечать — на синдарине небось. Я всё равно не понимала, уловив только, что он рад, что я знаю его — и зовут его именно так. Впрочем, в его исполнении это звучало примерно как «Лаэголас» — с очень смягчёнными согласными и растянутыми гласными. Красивый язык.

Итак, всё-таки мы в мире дедушки Толкина. И я зрю перед собой принца эльфов. Хорошие глюки, вот сразу бы так. В свободное от умирания время я думала, как вышло то, что вышло.

Есть, знаете ли, теория насчёт ноосферы. Смысл в том, что идеи, открытия, сюжеты книг и фильмов составляют некую оболочку мира и могут прийти к тому, кто готов воспринять. Этим объясняется, почему иногда одни и те же открытия с небольшими изменениями совершаются в разных частях света. Если мысль или мир готовы родиться, они ищут того, кто родит их. Такие дела. Но, возможно, что и существующие миры проявляются для тех, кто готов к этому. А иногда хватают их, и этот мир схватил меня. Но почему? Я никогда не была поклонницей! Осилила книги и фильмы, не более того! Это один вариант. Вариант с безумием тоже подходит, но если считать, что реальность даётся нам в ощущениях, то для меня этот мир в высшей степени реален. И прямо сейчас реальность не так плоха, да… Задумавшись, я пропустила момент, когда принц умолк, и поняла, что он выжидательно смотрит на меня, а я невоспитанно молчу. Надо представиться, наверное:

— Анна, — никогда не любила своё благонамеренное, тяжеловесное христианское имя, но меня так зовут. В детстве были фантазии его поменять. И покрасить волосы в чёрный цвет. Ага, чтобы не выделяться. И если с возрастом я осознала, что медь и золото, которыми переливаются мои волосы, — это красиво, и они, возможно, лучшая моя часть, то имя внутренне так и не приняла, но менять не считала нужным.

Удивилась, когда Леголас покачал головой, указал на меня и с непонятной радостью произнёс:

— Блодьювидд.

Смотреть на радующегося эльфа так приятно, что я и не подумала возражать. Пусть у меня будет такое заковыристое имя, господь с ним. Несмотря на заковыристость, оно почему-то ощущается лёгким. Возможно, меня принимают за кого-то другого. Со временем разъяснится. В конце концов, если эльф хочет называть меня так, а не иначе — возможно, к этому есть какие-то резоны.

Леголас, между тем, гостеприимным жестом показал на столик с едой и на широченную бадью в мой рост с приставленной лесенкой. Я поняла, что он предлагает поесть и помыться — в любой очерёдности. Принюхавшись к себе, несмотря на голод, решила сначала помыться. Запах тюрьмы, болезни и орков, а уж что наверное эльф чувствует… Стало неудобно.

Потянувшись под одеялом, поняла, что голая. Ощутила ещё большее неудобство, но разозлилась на себя — понятно, что не в орочьих же тряпках и остатках пижамы было меня класть в чистую постель. Да и лечил меня светлый князь наверняка, не сама же выздоровела. Да и лет этому мальчику как бы не три тысячи — чего он там не видел. К тому же я — человечка; логично предположить, что для эльфа никакого интереса не представляю. Любая человеческая женщина для эльфа, скорее всего, жирная, дурнопахнущая и грубая, по сравнению с невесомыми эльфийками. Мы же разные виды. А спасти и подлечить можно кого угодно. И я без лишних слов вылезла из-под одеяла, краем глаза отмечая, что эльф отвернулся. Какие всё-таки тактичные существа. Странно, что я пока не ощущаю их хвалёного высокомерия.

По лесенке залезла в бочку, с облегчением обнаружив, что внутри тоже лестница имеется. Слабость всё-таки чувствовалась, но слегка. Вода горячая, мяты в неё накидали — просто божественно, наконец-то можно смыть с себя… всё. Правда, без мочалки и мыла как-то непривычно. И волосы только водой мыть не очень интересно. Но прямо в бадье к бортику полочка присобачена, и на ней металлическая банка с чем-то прозрачным. Пахнет непонятно, чуть едко. Заподозрила, что это щёлок — моются же тут чем-то. Взяла немного, попробовала — мылится. Дальше помывка пошла на лад. И тряпочка рядом лежала. Подумала и использовала в качестве мочалки. Вылезая, обнаружила на скамье у бочки свёрнутую льняную простынь, вытерлась и надела лежащую рядом рубашку. Хм… широка в плечах, в груди узка, длиной до середины икр — сшита на высокого мужчину. Что-то мне подсказывает, что это одежда моего благодетеля. Поблагодарила. Он понял, обернулся, сказал что-то хорошее. Я дальше не стала откладывать, забралась обратно в постель и приступила к еде. Всё-таки эльфы правы, молоко и хлеб — лучшая еда. И яблоки. От тепла, чистоты и сытости неудержимо клонило в сон. Надеюсь, я не заснула с яблоком во рту, уподобившись праздничному поросёнку, но уверенности нет.

Проснулась ночью, заглянула под кровать. С облегчением нашарила расписной ночной горшок с крышкой, усыпанной самоцветами. Никак я после тюрьмы попала в самые роскошные хоромы. Проклятое средневековье, никакой канализации. Но хорошо хоть горшок поставили, а то куда бы я пошла среди ночи, да и неудобно-то как, хоть и естественная вещь. Выглянула из окна: внутренний двор большого дома, мощёный, в окнах напротив ни огонька, видно, глухая ночь. А вот в смежной комнате кто-то не спит — свечка горит. Пошла посмотреть. Леголас сидел и что-то писал. Обернулся с улыбкой. Что ж он смотрит-то на меня, как на сестру, украденную цыганами и внезапно нашедшуюся. Из длинной фразы разобрала только «Блодьювидд». При мне свернул записку, открыл створки окна и сжёг её на свече, читая речитативом — явно заклинание. Я смотрела, как кудрявый дымок вытягивается в окно. При заключительных словах дым исчез. Мда, у людей канализации нет, зато у эльфов есть крутая магическая почта. Кстати, интересно, как он меня нашёл и зачем возится, как и правда с найденным родственником, я же всего лишь человечка. Возможно, я интересую эльфов, как непонятный пришелец, это всё объясняет. Принц снова посмотрел на меня, протянул руку — и тут же начало клонить в сон. Кое-как доползла до кровати, улеглась. Вытянула из-под себя недоеденное днём яблочко и уснула с ним в руке, не донеся до стола. Да, колдунство у высокорождённых знатное.

4. Черевички

мало в жизни чёто

радостных минут

то ботинок нету

то ботинки жмут ©

Проснулась от голоса эльфа. Приоткрыла один глаз: раннее утро, едва рассвело. У Леголаса сна ни в одном глазу — умыт, причёсан. Вот что значит эльфийский принц! Собранность и дисциплина, да… Что до меня, то я не такова, и умею спать до полудня. Однако в чужой монастырь со своим уставом не ходят.

Но будит изящно: говорит что-то ласковое, улыбается и протягивает яблоко. Не то, которое я обгрызла вчера, а новое, что отрадно. Красивое до банальности — алое и блестящее. Таким небось змей Еву соблазнял. На столике снова была еда: молоко (от коровы, не какое-нибудь магазинное барахло!), тёплые ватрушки с творогом. Эльф присоединился, и во время завтрака я узнала и запомнила названия еды.

Мне поднесли гребень, что было очень кстати, и пару заколок, медленно произнося названия. Обрадовалась расчёске и ожидала, что эльф выйдет, пока я привожу себя в порядок; но он остался, смотрел и без передыху тарахтел. Поймала себя на том, что поддерживаю беседу, не понимая ни слова — просто говорю в ответ на своём языке, ориентируясь на интонации, изредка вкрапляя свежевыученные слова. Вот оно, погружение в языковую среду; так и заговорю помаленьку. Однако учат меня, кажется, не синдарину, а тому языку, на котором говорят местные.

С трудом расчесанные волосы попыталась убрать в гладкий удобный узел, что вызвало активный протест благодетеля, всячески дававшего понять, что так не годится, и показывавшего на свои распущенные волосы, только слегка подобранные заколками. Понятно, принцы обычно заботятся не об удобствах, а о производимом впечатлении. Но я-то? Ладно.

Но это были цветочки.

Очень хорошо свою никчёмность я осознала, когда мне любезно поднесли комплект одежды, шитый на эльфа, и швейный набор — иголки, нитки, ножницы и напёрсток. Ну да, в этом мире любая умеет шить. Вздохнула и начала с самого, кажется, простого: подшивания плаща. Потом принялась за лосины. На бёдрах они сидели нормально, стало быть, объём у нас одинаковый. А так и не скажешь. Оно понятно, что рост важен, но не думала, что легко влезу в штаны эльфа, и надо будет их только укоротить. С рубашкой и туникой было хуже — требовалось отпарывать рукава, чтобы сузить плечи. Да и в груди хорошо бы расставить и талию сделать выше и меньше. Пригорюнилась. Сейчас ведь испорчу или сошью так, что буду как пугало выглядеть.

Горевала недолго: эльф, тоже что-то колупавший, кажется, кроивший кожу, заметил задержку. Тут же позвал двух ушлых дам из прислуги, и те моментально всё переделали. Я только успевала мерять. Также эти полезные женщины, приглядевшись, что грудь пятого размера уж слишком сильно колышется в мужской одежде, принесли корсаж, который я порывалась надеть под рубашку, а они — сверху. Суматоха привлекла внимание отворачивавшегося в моменты примерок эльфа. Он тут же принял сторону ушлых дам, и корсаж таки был надет на, а не под рубашку. При этом они все так хохотали, что и мне стало весело, хоть и не совсем удобно было скакать в полуголом виде перед князем эльфов. Но как-то неудобство понемногу сглаживалось.

Кстати, у служанок волосы были убраны мало того, что в узлы, так ещё и под чепцы спрятаны. Я же, кажется, буду щеголять с распущенными. И в мужской одежде. Вот интересно, как у них обстоит дело с нижним бельём. Подозреваю, что никак — дамы, скорее всего, просто носят кучу юбок. В связи с чем непонятно, как мне быть, когда придут традиционные женские недомогания. Ладно, как-нибудь решится, наверное. Пока штаны у меня надеты на голое тело, и это, похоже, норма — вон, как эльфа гладко обтянуло лосинами, явно под ними ничего нет. Леголас вдруг поймал мой взгляд. Вспыхнув, отвернулась.

Вот хорошо, что у меня устойчивая психика, и я не какой-нибудь японец, а то бы оставалось только зарезаться от такой потери лица) Любимый мною японский писатель Ясунари Кавабата как-то сказал: «Вся моя жизнь — сплошной позор». Вся не вся, но в моей ситуации неловкость, связанная с невежеством, чувствуется постоянно; приходится с этим мириться и относиться с чувством юмора по возможности.

По окончании работ Леголас отпустил дам, дав им по золотому. Те благодарили и кланялись, посветлев лицами. Проводив служанок, принц подвёл меня к столу, за которым что-то делал, пока меня одевали, и я поняла, что босой не останусь: на нём стояла лёгкая кожаная обувь, на вид вроде бы больше моего тридцать четвёртого размера ноги. С благодарностью и любопытством взяла ботинок в руки. Действительно очень лёгкий, из непонятной зеленоватой кожи с какими-то тёмными узорами. Вертела в руках, пытаясь понять, что он мне напоминает. Вспомнила и испытала ужас и отвращение. Согнулась, пытаясь удержать тошноту.

Такие партаки были набиты на орках, с которыми в этом мире я уже имела несчастье познакомиться. Итак, эльфы носят обувь из кожи орков. Животных, наверное, жалеют. Вегетарианцы чортовы! Ох, как скрутило! Не хватало ещё опозориться таким образом! Согнулась посильнее, глубоко задышала — вроде отпустило. Слава господу, меня хотя бы не стошнит на эльфа. Светлого и прекрасного. Обеспокоенно запрыгавшего вокруг и попытавшегося отобрать ботинки, судя по интонациям, с извинениями. Вцепилась в них, не отдавая, и принялась, в свою очередь, извиняться и благодарить, прижимая их к сердцу.

А то! Их высочество своими руками изволил для меня обувь сшить, а меня, видите ли, тошнит от такой заботушки! Не хочу босой ходить. Но культурный шок испытала. Как говорится, что эльфу здорово, то человечке карачун) Тут же села и нацепила, пока не отобрали. Гм… и правда отчётливо велики. Их что, с шерстяным носком предполагается носить? Посмотрела на ноги принца — нет, в облипку. Наверное, очень ошеломлённый вид имела — Леголас смеялся. Тазик, оперативно поднесённый, когда я думала, не вырвет ли меня (всё-таки какая шустрость!), поставил на пол рядом со мной и жестом показал, что ноги надо поставить туда. Поставила. После чего взял кувшин и вылил его в тазик. И тут до меня дошло. Это же то, что у горцев называется ичигами — кожаную обувь мочат и высушивают на ногах, от чего она садится ровно по ноге. Судя по всему, в ней должно быть очень удобно лазить по горам и деревьям. Кажется, меня одевают для путешествия. Что ж, покинуть этот город будет приятно.

Пока обувь намокала, принц, не теряя даром времени, сидя на полу и отслеживая оное намокание, пытался вбить в меня счётную систему, то бишь учил считать. До двенадцати. Интересно — судя по тому, что орков в отряде был десяток, а эльф меня учит считать дюжинами, у них различаются счётные системы. Или, как вариант, пару орков успели прихлопнуть. Туда им и дорога, возненавидеть я их успела раз и навсегда. Но, конечно, обувь из них шить — это да… Я смотрю, ничего не пропадает у лесного народа.

Принц, совершенно не стесняясь тем, что я и до двенадцати-то не запомнила, уже загибал пальцы, перейдя на другие порядки цифр. Наверное, думает, что его наука проскочит в мою черепушку помимо сознания. Хотя, может, он и прав. Что мне остаётся)

В разгар урока Леголас внезапно похолодел лицом и поднялся, подойдя к двери. Тут и я услышала громкий спор и следом в дверь постучали — не шибко вежливо, но при этом с оттенком паники.

Эльф открыл. Вошли трое, и одного из них я узнала — толстенький, низенький, хорошо одетый человечек с блестящими вороньими глазами навыкате. Он без прелиминариев указал на меня пальцем и сказал какую-то гадость, чем явно огорчил и шокировал второго, ещё более пузатого и хорошо одетого человека, с толстенной цепью на шее, которую оттягивала драгоценная блямба — такую сам Жорж Милославский украсть не постеснялся бы) Третьим был сухонький и старающийся не слишком выделяться человек в сутане и капюшоне, надвинутом на лицо. Почему-то, глядя на него, вспоминалось слово «инквизитор».

Я начала вспоминать, что у Толкина сказано про человеческую религию в Средиземье — и не вспомнила ничего. Маэстро как-то легко и непринуждённо обошёл этот вопрос. Или я не запомнила. Знала бы, внимательнее читала бы, конечно. Но вот, судя по дядечке в сутане, религия здесь есть, и она, кажется, имеет ко мне вопросы. Точнее, к моему покровителю. Который глянул на препирающихся таким стылым взглядом, что даже Воронёнок охолонул, а остальные и изначально не сильно рвались в бой. Как я поняла, гражданин с блямбой — местный градоначальник, и в его доме эльф и гостит — это как-то почувствовалось, и цепь со знаком на мысль соответствующую наводила. Какова должность Воронёнка, я не поняла, но отношение его к себе — очень даже. Я, стало быть — ведьма, и навела порчу на добропорядочного гражданина, и вот он обращается к святым отцам за защитой и правосудием.

Святые отцы, они, конечно, за правосудие, но есть и другие заинтересованные лица, которых просто так не обойти. Как-то: наследник Лихолесья (не хвост собачий!), и градоначальник, которому с эльфами ссориться ну никак не с руки. Удивляло, как это Воронёнок меня перестал бояться: когда отправлял в подвал, было видно, что боится и ненавидит, а сейчас только ненавидит. Наверное, уверовал, что присутствие церковника его защищает.

Перепалка, было утихшая, снова начала усиливаться, и в какой-то момент Воронёнок с отвратительной развязностью устремился ко мне, похоже, желая схватить и увести. Я с трудом уловила в воздухе стремительный серебристый росчерк, совершенно не заметив момент броска. Воронёнок отшатнулся от метательного ножа, со злым дрожанием воткнувшегося в стену рядом с ним, и наконец испугался снова. Принц холодно и зло что-то сказал, и даже я поняла, что следующий нож воткнётся уже не в стенку. Это резко изменило диспозицию.

Смотри-ка, вот вроде и в доме эльф, не в злом лесу, но, сняв лук и мечи, ножи не снял… и прав был. Как говорил один персонаж: «Кинжал хорош, когда он есть!».

О времена, о нравы! И я прямо с животной благодарностью посмотрела на эльфа — за то, что избавил от прикосновения урода. Кажется, Воронёнок сам себя убедил, что проклят, и добро его и вправду не работает. А что, считалось в Средние Века в Европе очень распространённым это проклятие.

Я читала «Молот ведьм». Знаменитый трактат по демонологии и о надлежащих методах преследования ведьм. Пятнадцатый век. Состряпали церковники Шпренглер и Инститорис.

У меня в том, другом мире, было дивное издание: полиграфический шедевр, либрофилический оргазм) Книга, изданная не ради денег, а ради искусства, ради неё самой. Читать было тяжело — чтение не художественное, слог архаичный, и вообще это техническое пособие для специалистов.

Справедливости ради упомяну, что первый же архиепископ, прочитавший «Молот ведьм», тут же задавил перспективу использования на практике этого пособия — очень мракобесное, сказал) И испортил авторам жизнь, как смог. Интересно, он был женолюбив или в чём-то ещё дело. Но какой там жемчуг попадается! В частности, достойные борцы с ведьмами предупреждали женщин (которые ещё не совсем ведьмы:)), что чрезмерный уход за волосами — грех тщеславия, и может спровоцировать интерес инкуба — демона, в образе прекрасного юноши, дарящего неземные удовольствия. Пугали ежа голой задницей. Дама, врезавшаяся в инкуба, умирала, но от счастья и этих самых удовольствий. Всё равно ведь умрёшь когда-нибудь, а тут такой случай. Это ж практически недобросовестная реклама — ухаживаешь-ухаживаешь, и где?)

Также считалось, что изобиженная ведьма по злобе может лишить мужчину самого дорогого.

И вот один кекс с утра просыпается — а добра-то нет! Метнулся к ведьме, уговорами и угрозами заставил поспособствовать излечению. Ведьма привела его в страшный потусторонний лес, в чаще которого стояло огромное дерево с гнездом на верхушке, и сказала: «Лезь на дерево, в гнезде х…и, забирай свой, а я приставлю обратно». Мужик залез: смотрит, а гнездо полным-полно х…ями, украденными у добрых людей. Не удержался — стал копаться, получше выбирать. А ведьма снизу кричала, чтобы не выбирал, а скромно взял свой!

Приставила в итоге, и замечательный этот человек с чувством выполненного долга сдал её в инквизицию. История подаётся как реальная, прилагаются отчёты о допросах потерпевшего (и с показаниями свидетелей — вот-де, видели, что не было у человека члена, а потом появился!) и ведьмы — она, понятно, после допроса третьей степени во всём созналась.