Леонид Красин. Красный лорд

Красин в гостях у семьи в Иркутске. 1895 г. [ГАРФ]

Приезжал Герман, который после окончания института устроился инженером в Воронеже. Завидуя ему, Леонид строил планы уехать то в Одессу, то в Киев, то даже в Иркутск к родителям, но боялся, что его «запрут» там года на три. В письмах семье философствовал: «Как поразмыслю хорошенько — право, даже доволен, что жизнь так разнообразно попадает: то тебя в один угол России, то в другой — то солдатом, то арестантом». Иногда ирония уступала место негодованию в отношении властей, которых он проклинал за «подлую, трусливую мстительность»: «Больше 2-х лет без суда, даже без пародии на суд!!» Надо сказать, что в Крыму Красин тоже не был свободен от полицейского надзора и каждый месяц посещал в Ялте исправника, что вызывало у него дополнительную досаду.

Покинуть Крым ему пришлось по воле того же полицейского начальства. Это случилось, когда в сентябре 1894-го в Ливадию собрался на отдых Александр III, страдавший от болезни почек (там он вскоре и умер). Узнав о визите, местные власти решили подстраховаться и «зачистить» полуостров от всех подозрительных, к которым относились Красин и Елена Токмакова — из-за своего жениха-марксиста. Посовещавшись, они решили покинуть Крым заранее, чтобы избежать унизительной высылки. Не без грусти попрощавшись с гостеприимным Олеизом, 15 августа Леонид уехал в Ялту, где сообщил исправнику о перемене места жительства. Его путь лежал в село Калач Воронежской губернии, где знакомый Германа по Воронежу, инженер Алексей Тверитинов, был готов предложить Леониду место рабочего, а в перспективе и инженера на строительстве железной дороги.

На новом месте Красин появился 20 августа и сразу стал выполнять обязанности инженера: оказалось, что Тверитинов «с ленцой и не прочь сам посидеть дома», а свою работу переложить на новоприбывшего. Целыми днями Леонид картографировал местность и размечал будущую трассу в продуваемой всеми ветрами степи, но не возражал: это создавало иллюзию свободы. Однако недреманное око властей нашло его и тут: через три месяца начальство железной дороги уволило его все из-за того же отсутствия диплома, а с ним и покрывавшего его Тверитинова. Тот попытался восстановить справедливость через суд, но Красин не мог сделать того же, поскольку формально все еще находился под следствием.

Двенадцатого декабря он прибыл в Воронеж, где за ним продолжали следить: уже 16-го полицейский агент донес, что он отказался присягать новому императору (эту присягу после восшествия царя на престол обязаны были приносить все взрослые россияне мужского пола). Как он потом узнал, первым же указом от 7 декабря Николай II утвердил долго не вступавшее в силу судебное решение по делу Бруснева и его товарищей. В связи с этим полиция вспомнила и о Красине: 1 января, в новогоднюю ночь, он был арестован в Воронеже и заключен в губернскую тюрьму. На следующий день ему сообщили, что он «в чрезвычайном порядке» приговаривается к трем месяцам заключения с последующей ссылкой на три года в Яренский уезд Вологодской губернии. Наказание было суровым и, главное, незаслуженным: Красин уже давно не занимался никакой подпольной работой, хоть и не изменил своих убеждений. Вероятно, местное полицейское начальство решило превентивно избавиться от подозрительного субъекта, показав заодно свое служебное рвение.

Феликс Кон в якутской ссылке

Арест покончил с надеждами Красина найти работу и закончить обучение в институте. Сорвался и план устроить личную жизнь: Люба уехала в Лозаннский университет учиться медицине (в России женщины еще не имели такой возможности). В конце декабря она написала ему письмо с привычными нежностями и признанием: «Захлебываюсь от жажды знаний и занятий». Но не сказала ни слова о том, что еще в Петербурге встретила молодого языковеда-индолога Дмитрия Кудрявского, увлеклась им и вскоре вышла замуж; в следующем году у них родился сын Владимир. Кстати, в скором будущем Кудрявский, прежде далекий от политики, стал марксистом и вошел (вместе с В. Ульяновым) в Петербургский союз борьбы. Почти наверняка эта метаморфоза произошла под влиянием Любы, поскольку за расставанием Кудрявского с ней — уже через несколько лет — последовал и его отход от марксизма.

Конечно, до Красина в конце концов дошла новость о замужестве любимой. Но он не унывал — в конце концов, ему было лишь 24 года, и 4 января засел за новое письмо родителям: «Как ни неожидан такой финал и как ни тяжелы его последствия для всех нас, волей-неволей надо мириться, ибо сожалениями и вообще нытьем нисколько не поправишь дела, а только, наоборот, ухудшишь свое же собственное самочувствие. Потеря времени, правда, громадная, и инженерский диплом опять отодвигается в туманную даль, но даже и в этом смысле я еще не теряю надежды. Бывают люди, оканчивающие учиться в высших учебных заведениях к 40 годам, а мне еще и до 30 больше 5 лет остается. Займусь потом языками: по-французски я уже скоро начну читать свободно, а зная немецкий и французский языки, уже нетрудно изучить и английский, ибо в нем все слова имеют либо романские, либо германские корни. Может быть, даже решу изменить своей технологии и попробую подготовиться на 3 или 4 курс Института инженеров путей сообщений. Словом, способы возможно целесообразнее распорядиться свободным временем всегда найдутся, раз только будет охота заниматься».

Возможно, он успокаивал родных, от которых скрывал свою революционную активность, но не исключено, что ему и правда хотелось тогда бросить политику и отдаться тому, что всегда влекло его, — практической инженерной работе. Поработав на железной дороге, он увлекся этой областью техники и стремился принять участие в самом грандиозном железнодорожном проекте тех лет — сооружении Транссибирской магистрали. Оно началось в 1891 году, а к весне 1895-го была готова уже половина пути общей протяженностью до 10 тысяч километров. Магистраль тянули одновременно с запада, от Миасса, и из Владивостока, чтобы встретиться как раз в районе Иркутска и озера Байкал, где проходил самый трудный участок строительства. Там остро требовались не только рабочие, но и инженеры, и руководство дороги могло закрыть глаза на «неблагонадежность» Красина. Он упросил родных пробивать его устройство на работу, как и магистраль, с двух концов: пока Герман хлопотал за него в Петербурге, Антонина Григорьевна в Иркутске подала прошение генерал-губернатору Горемыкину, который, как уже говорилось, сочувственно относился к их семье.

В ожидании результата всех этих хлопот Красин, как и прежде, не терял времени даром, штудируя книги из тюремной библиотеки. Прочитав книгу Г. Плеханова «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю», он, по собственному признанию, «с диким восторгом катался по нарам… Мой задор и марксистский пыл окончательно утвердились с того момента, и завоевание всего мира для дела марксизма представлялось мне в моей камере сущим пустяком». В феврале он принес-таки присягу на верность императору и тут же направил министру внутренних дел прошение, где утверждал, что страдает «хронической болезнью дыхательных путей», которая в сыром климате Вологодчины может обостриться, а врача там найти почти невозможно. По этой причине он просил назначить ему местом ссылки Иркутск, где врачей хватает, к тому же там проживает его семья. Про работу на строительстве магистрали, естественно, ничего не говорилось, иначе он бы точно ее не получил.

Избранная тактика оказалась верной: 6 апреля 1895 года Леониду, который 31 марта вышел из тюрьмы, было предписано отправиться в Иркутск и жить там три года под гласным надзором полиции. Уже через три дня он выехал из Воронежа в Москву, откуда второй раз в жизни совершил путешествие в кибитке по Большому Сибирскому тракту. Долгий и утомительный путь до Иркутска завершился только 25 мая; очень скоро этот путь будет занимать всего несколько дней, и Красин приложит для этого немало сил и способностей.

Глава 3. Товарищ Никитич

Надеясь на либерализм генерал-губернатора, Красин рассчитывал легко устроиться на строительство Великого Сибирского пути. Так и получилось: уже через неделю после приезда его приняли (правда, неофициально) техником и чертежником в управление 16-го участка Сибирской железной дороги в Иркутске. Там он сразу очаровал начальство методами, о которых позже рассказал Брусневу: «Он явился к главному инженеру по постройке дороги очень рано. Его попросили обождать, пока инженер встанет. В кабинете стоял теодолит новой конструкции, еще у нас не применявшийся и только что полученный из-за границы. Л. Б. геодезией никогда не занимался, если не считать краткого курса, прослушанного несколько лет тому назад в Технологическом институте. „Пока инженер умывался и одевался, я, — говорил Л. Б., — успел рассмотреть инструмент и оценить его преимущества настолько, что при разговоре мог говорить и о геодезии вообще и специально об этом инструменте с такою уверенностью, что обворожил своими познаниями инженера“».

Сидение в конторе ему не очень нравилось, и он не раз просился «в поле» для обмера и картографирования участков будущей дороги. Эти поездки, каждый раз требующие разрешения полиции, добывались им с трудом, но в начале 1896 года положение изменилось. Транссибирская магистраль строилась с невиданной скоростью, и ее восточный участок уже подходил к Байкалу. Навстречу ей из Иркутска было решено протянуть железнодорожную ветку до байкальской пристани Листвянка, оттуда паровозы и вагоны планировалось перевозить на другой берег на пароме. На ее строительстве Красин снова встретился с Георгием Соломоном — в Петербурге они были едва знакомы, но теперь быстро сдружились.

Двенадцатого марта генерал-губернатор направил начальнику полиции просьбу выдать Красину разрешение на отлучки из города для наблюдения за строительством железнодорожной насыпи. 28 марта начальник дал согласие, отметив «положительное поведение» ссыльного, который, таким образом, впервые получил официальное разрешение на инженерную работу, несмотря на отсутствие диплома. Параллельно Красин занимался более масштабным проектом — подготовкой строительства Кругобайкальской магистрали, огибающей Байкал с юга по сложному гористому участку. Его труды были отмечены начальником 16-го участка Сибирской железной дороги, на котором он работал; 1 июня ему вынесли благодарность и увеличили жалованье с 900 до 2400 рублей в год.

Немалая часть этих денег уходила на помощь семье: наслушавшись рассказов Леонида, его младший брат Александр годом ранее отправился учиться в Технологический институт, и ему требовались деньги. Антонина Григорьевна серьезно заболела, врачи советовали ей сменить климат на более теплый. Сестру Софью гимназический священник обвинил в антирелигиозных настроениях, что могло закрыть ей дорогу к дальнейшему образованию — ей тоже было лучше перебраться в Центральную Россию. Осенью 1896 года Красин отправил мать, сестру и младшего брата Бориса в Москву, куда после Воронежа переехал Герман. Отец пока оставался с ним — Леонид думал, что пробудет в Иркутске до окончания срока ссылки, но по представлению генерал-губернатора министр внутренних дел сократил этот срок на год, до апреля 1897-го.

* * *

Помимо работы, Красин занимался другой деятельностью, неизвестной властям, — налаживал контакты с политическими ссыльными, которые жили в Иркутске или проезжали через него. Уже много лет здесь проживали народовольцы, «чернопередельцы», польские повстанцы и совсем уже забытые бунтари 1860-х годов. Отношения между ними были типичными для замкнутого сообщества очень разных людей: постоянные споры и интриги, подогретые личной враждой. Молодой инженер, так непохожий на привычный типаж революционера, вызвал у них любопытство, смешанное с подозрением. Один из ссыльных, поляк Феликс Кон, вспоминал: «Я на основании этих отзывов заочно создал себе мнение о нем как о мягкотелом, сдающем позиции при первом же натиске. Вскоре я убедился, что дело обстоит как раз наоборот.

Мы встретились на одном из вечеров у Ивана Ивановича Попова, тогдашнего редактора „Восточного обозрения“. Он прежде всего обращал на себя внимание своей красивой внешностью. Стройный брюнет, с молодой еще растительностью на лице, с умными, но вместе с тем как бы светящимися глазами, он сразу располагал к себе…

Начался обычный спор. Первенствовал в нем Сергей Филиппович Ковалик, так прямо и заявлявший, что после Чернышевского ему нечего и некого более читать, „никакой Маркс“ ему ничего нового не скажет. Леонид Борисович вмешался в спор. Публика насторожилась. Он мало этим смущался. Он четко парировал удары, точно формулировал свои взгляды. Еще совершенно молодой, он тем не менее в споре проявлял большое знакомство с историей революционного движения в России и устанавливал преемственную связь социал-демократии с предшествующим ей движением. „Обаятельный юноша… Старого типа… Теперь мало таких“. Таковы были отзывы после первых его дебютов». По словам Кона, Красин «завоевал целый круг прозелитов марксизма и среди рабочих, и среди учащейся молодежи».

Члены Петербургского Союза борьбы за освобождение рабочего класса. [РГАСПИ]

Ему пришлось проповедовать новое революционное учение практически в одиночку: те марксисты, что волею судеб оказывались в городе, скоро покидали его, отправляясь на каторгу или в ссылку. На него тяжело повлияла встреча по пути в Иркутск с бывшим соратником по брусневскому кружку В. Голубевым, «дядей Сеней», который уже возвращался из ссылки. По словам Красина, в Сибири он отошел от марксизма и «возвращался в Россию с какими-то непонятными якобинскими взглядами, от которых он сам вскоре отказался в пользу еще более умеренной программы». Его попытка во время краткой встречи «вразумить» Голубева ни к чему не привела, как и дискуссии с иркутскими народниками, стойко державшимися своих убеждений.

Несмотря на идейные разногласия, Красин старался через Красный Крест организовать всевозможную помощь ссыльным революционерам любого толка — особенно тем, кто через Иркутск следовал в самые глухие районы Сибири. Соломон пишет: «Красин и здесь нес посильную службу революции, работая в запретной для того времени организации „Красного Креста“, помогавшей политическим ссыльным и заключенным. И на этом поприще он развил значительную энергию, проявляя часто незаурядную смелость. Он собирал много денег для Кр. Кр., в котором в скором времени был избран в кассиры, и являлся по существу почти единственным практическим его деятелем. Он находился в связи с пересыльной тюрьмой, и ни один этап не проходил без того, чтобы Красин не встретил его и не помог ссыльным деньгами, вещами, провизией, советами и разными хлопотами».

Здесь же, в Иркутске, с ним познакомился известный большевик Мартын Лядов, позже вспоминавший: «В 1897 г. я в первый раз увидел Красина. Нашу партию только что пригнали в иркутскую тюрьму. Он вместе с несколькими другими иркутскими товарищами пришел навестить нас». Годом раньше Красин встретился со старым приятелем Михаилом Брусневым, который прибыл в Иркутск в ноябре 1896 года по пути в верхоянскую ссылку. Используя свое обаяние, он несколько раз умудрился навестить Бруснева в тюрьме, хотя за тем было приказано установить «особо бдительный надзор» и никого к нему не пускать. Когда Красин уехал на строительство дороги («на линию», как говорили путейцы), заключенного навещал его отец. По признанию Бруснева, в отрезанном от мира Верхоянске, на «полюсе холода», письма Красина были для него одним из немногих утешений. Многим другим ссыльным тоже было за что его благодарить, и сам он позже вспоминал: «Ходят споры и доходили до величайшей страстности… но это не мешало всей ссылке относиться ко мне, как к младшему брату, и личные дружеские отношения из этой эпохи сохранились у меня на всю жизнь».

Друг Красина Роберт Классон

Упомянутый И. И. Попов, возглавлявший близкую к народникам газету «Восточное обозрение», тоже проникся обаянием Красина и предложил ему написать большую статью о развитии капитализма в Сибири. Леонид, прежде сочинявший лишь прокламации, с готовностью взялся за работу, и в октябре 1896 года в трех номерах газеты появилось его исследование «Судьбы капитализма в Сибири». Этот хорошо аргументированный текст показал, что Красин вполне овладел как основами марксизма, так и азами экономической науки. Он убедительно опроверг народнические мифы, доказав, что в Сибири, как и в остальной России, капитализм развивается семимильными шагами, а строительство Транссибирской магистрали еще больше ускорит этот процесс. Следуя Марксовой теории, он утверждал, что капитализм неизбежно победит, а значит, победит и социализм, но не крестьянский, основанный на общине, а пролетарский, проистекающий из революции (в статье этого слова, конечно, не было, но оно подразумевалось). В том году Ленин только начал писать свой труд «Развитие капитализма в России», Красин еще не знал его работ, но фактически говорил о том же.

Использовав все доступные ему источники, он убедительно доказал несостоятельность надежд народников на то, что если не вся Россия, то Сибирь уж точно сможет избежать капитализма и развиваться своим «особым» путем. Он писал: «Мы начали наш обзор с крупных и дорогих предприятий фабрично-заводской промышленности и спустились до избы кустаря-крестьянина — и всюду мы находили капитализм», который «уже и теперь сделался атмосферой, в которой совершается все движение сибирской промышленности. Он пропитывает весь наш экономический организм, и в будущем всё сулит ему еще более широкое развитие». Далее он отмечал, что «народные формы экономической жизни», на которые уповали народники, «вымерли или же находятся накануне вымирания, и никакие субъективные заклинания не в состоянии их воскресить». При всем хорошем отношении к Красину, Попов не собирался терпеть такой дерзости и напечатал в ближайшем номере «Восточного обозрения» развернутую критику красинской статьи. Позже ее критиковал в той же газете другой видный народник, этнограф И. Майнов, обвинивший Красина и его сторонников в том, что они «зорко выискивали крупицы капитализма» в сибирской экономике, но проявляют «предвзятый пессимизм» к существующим там «формам народного производства». Красин порывался ответить критикам на страницах газеты, но тут толерантность ее руководителей истощилась, и ему отказали под надуманным предлогом. Однако в глазах многих читателей победу в этой дискуссии одержал именно он; его статья, по выражению Ф. Кона, «пробила первую брешь в твердыне народничества».

К сокращению срока ссылки для Красина добавилась неприятная «ложка дегтя» — на два года ему запретили жить в крупных городах, а гласный надзор полиции всего лишь заменили на негласный. Это в очередной раз ставило под сомнение его надежду окончить наконец Технологический институт. Поэтому по окончании ссылки он остался в Иркутске, продолжая работать на строительстве железной дороги, а мать и брат в Москве снова начали забрасывать инстанции просьбами. В июне 1897-го они подали в МВД прошение о возвращении Леонида в Петербург для завершения образования; одновременно начальник 16-го участка снабдил его рекомендательным письмом для института, высоко оценив его способности. 18 августа министр внутренних дел сообщил Антонине Григорьевне, что въезд в Петербург для ее сына по-прежнему закрыт, но он может поступить в технологические институты Харькова или Риги, если они согласятся его принять.

Пока решалась его судьба, Красин ушел в отпуск и поселился вместе с Соломоном и его женой на даче «Ласточка», снятой ими на берегу Байкала. Его друг пишет, как Леонид играл с его двухлетней дочкой Женей: «Красин был горячим поклонником этой маленькой „дамы“ и с увлечением подолгу играл с ней в мало понятные для непосвященных игры, бегая, прыгая и болтая с ней до самозабвения, а иногда вступая с девочкой в какие-то нелепые споры, искренне увлекаясь…» Вспоминает он и другие «игры» Леонида: «Красин и я отдавали дань молодости. Мы бывали не только у наших товарищей и друзей, но и в местном клубе, ухаживали, шутили, смеялись и часто и много танцевали… Красин был молод, красив, ловок, остроумен, весел — жизнь била в нем ключом. И ничто человеческое не было ему чуждо. Увлекающийся и жаждущий наслаждений и любви, он весь отдавался случайным, но по большей части мимолетным привязанностям, с которыми быстро и без страданий расходился. Красин был человек, одинаково самозабвенно отдававшийся общественной работе и страсти… Последнее, впрочем, в нем преобладало». Несколько неожиданные слова о том, кто постоянно был занят работой, то революционной, то инженерной, а чувства в жизни Красина хоть и играли важную роль, но никогда не заставляли потерять голову.

* * *

В октябре 1897 года Харьковский технологический институт выразил готовность принять Красина на третий курс химического факультета. Это учебное заведение было, конечно, не таким известным, как Петербургский технологический, но достаточно крупным: институт открылся в 1885 году, и его директором с тех пор был известный механик, профессор Вадим Кирпичев. В декабре Красин прибыл из Иркутска в Москву, где ему разрешили остаться с семьей на Рождество и Новый год. Только после этого он отправился в Харьков и приступил к занятиям, но в апреле опять уехал на пасхальные каникулы. Он и после этого довольно часто исчезал из института, поскольку продолжал работу по проектированию Кругобайкальской дороги (его контракт с администрацией Транссиба закончился в марте 1898-го, но расставаться с опытным специалистом там не спешили). В том же апреле он отправился на Байкал руководить прокладкой перегона Мысовая — Мишиха и вернулся только через два месяца. Руководство института смотрело на его отлучки сквозь пальцы, считая, что он, работая «в поле», принесет гораздо больше пользы и себе, и институту.

Директор, тоже учившийся в петербургской «Техноложке», надеялся, что Красин после выпуска останется в Харькове преподавать. Правда, строго предупредил его о недопустимости пропаганды и участия в беспорядках, грозя в этом случае отчислением. Как можно догадаться, Красин этому предупреждению не внял: его контакты с революционерами привели к тому, что полиция запретила ему провести лето 1898 года в Москве, дав понять, что его визиты в город могут обернуться проблемами. После этого Леонид перевез родителей, сестру и брата Бориса в Харьков, где они жили до его выпуска из института. После этого он опять надолго уехал — с июля по сентябрь работал мастером на строительстве железной дороги Петербург — Вятка. Прежняя его любовь к химии уже почти прошла, его целиком захватило железнодорожное дело, но и ему скоро предстояло отойти на задний план. Старый товарищ Роберт Классон, работавший на строительстве электростанций, в письмах расписывал ему грандиозные перспективы электрификации России, и Красин постепенно проникался этой идеей.

Однако его не покидали и мысли о революции. Он знал, что за время его отсутствия в Петербурге возник Союз борьбы за освобождение рабочего класса, но скоро его лидеры во главе с Владимиром Ульяновым оказались под арестом. В марте 1898 года несколько делегатов марксистских организаций, собравшись в Минске, провозгласили создание Российской социал-демократической рабочей партии, но созданный ими ЦК тоже был вскоре арестован. Тем не менее в разных концах империи социал-демократические кружки объявляли себя комитетами РСДРП. В феврале 1899-го по многим городам прокатились студенческие волнения, начавшиеся в Петербурге, где конная полиция разогнала нагайками мирное шествие студентов университета. Возмущенные студенты целый месяц бойкотировали занятия, за что многих исключили и выслали из города (большую часть, правда, скоро простили). В марте волнения распространились и на Харьков, где студенты университета и Технологического института собрались на митинг на главной аллее университетского сада.

Авель Енукидзе

О дальнейшем рассказывает соученик Красина Николай Зуев, ставший потом профессором в том же институте: «Царило необычайное возбуждение. В воздухе раздавались протестующие, взволнованные крики, и тут фигура тов. Красина предстала во весь рост». Студенты общим голосованием решили в знак протеста бойкотировать экзамены, и Красин отправился с этим решением к директору института. Боясь дальнейших беспорядков, руководство воздержалось от репрессий в отношении зачинщиков волнений, ограничившись оставлением их, включая Красина, на второй год. Таким образом, год был для него потерян, однако все могло обернуться куда серьезнее, учитывая его «боевое» прошлое.

Красин в Баку. 1902 г. [Семейный архив К. Тарасова]

К счастью для него, строгий директор Кирпичев после волнений 1899 года был смещен, и его заменил более либеральный Д. Зернов, тоже учившийся в столичной «Техноложке» (и позже возглавивший ее). После каждой студенческой демонстрации — а они теперь следовали одна за другой, — он вычеркивал Красина из списков учащихся, а когда поиски зачинщиков прекращались, вписывал его обратно. Трудно поверить, но эту операцию Зернов повторял несколько раз, и никто из коллег не донес на него полиции — традиции солидарности в научной среде были пока еще сильны.

Зуев добавляет еще несколько штрихов (впрочем, довольно бледных) к жизни Красина в Харькове: «Его специальностью было нефтяное производство. До сих пор в архиве Харьковского института сохранился один из его замечательных проектов. Как человек, тов. Красин был исключительно скромный, прямой и чуткий и пользовался среди студентов громадным уважением». Иную картину рисует старый большевик Петр Козьмин, живший тогда в Харькове: «Нам, молодежи, было странно, что Красин, увенчанный ореолом революционера, сторонится от этих кружков. Нам казалось, что он смотрит на нас свысока. Помню, как среди тогдашнего марксистского „актива“ студенчества возникла мысль написать какой-то адрес по поводу юбилея издателя Павленкова и втянуть массу студенчества в политическую жизнь. <…> По поручению нашего кружка я обратился к т. Красину для привлечения его. Красин резко встретил эту попытку активизирования массы, заявив: „К черту эту либеральную сволочь! Павленков эксплуататор, он гроши мне платил за переводы“. Однако Красин все же не помог нам в пропаганде марксизма».

Эта юношеская обида окрасила все воспоминания Козьмина о Красине, выдержанные в сугубо негативном тоне. Но здесь он, видимо, не искажает события: недавний ссыльный, твердо намеренный завершить высшее образование и увлеченный инженерной работой, вовсе не собирался жертвовать всем этим ради вовлечения пары юнцов в марксистский кружок. Другое дело, что от своих убеждений он не отрекся и все-таки поучаствовал в студенческих волнениях, хотя, может быть, и не так активно, как об этом пишут Зуев и другие создатели образа «пламенного революционера».

* * *

Обучение Красина в институте завершилось 22 июня 1900 года, но из-за его участия в студенческих протестах диплом он получил только в следующем году. Не смущаясь этим, он начал поиски работы, рассчитывая как на свою репутацию, подкрепленную хвалебными отзывами, так и на помощь друзей. Полученная специальность специалиста по созданию инфраструктуры нефтепромыслов нацеливала его на Баку — главный в империи район нефтедобычи. Туда же его влекло приглашение Классона, ставшего техническим руководителем акционерного общества «Электросила», недавно созданного для электрификации бакинских предприятий. Отметим, что общество было создано активно работавшей в России немецкой компанией «Сименс-Шуккерт», которой предстоит сыграть важную роль в жизни нашего героя. А пока что Классон предложил другу строить вместе с ним вторую в Баку электростанцию на Баиловском мысу, и тот охотно согласился.

Ладо Кецховели

После его отъезда семья вернулась в Москву к отцу. После его скорой кончины Антонина Григорьевна, как уже говорилось, осталась жить с семьей Софьи и ее мужа Михаила Лушникова. Ее младший сын Борис Красин, которому исполнилось 17 лет, единственный из братьев не пошел по технической части, а посвятил себя музыке. По каким-то причинам (возможно, и здесь не обошлось без политики) он долго не мог получить высшее образование и только в 1912 году окончил Музыкально-драматическое училище Московской филармонии по классу теории музыки и композиции. В годы учебы он совершал экспедиции в Монголию и на Алтай, записывая народные песни местных жителей, в том числе русских старообрядцев. Из-за разницы в возрасте и интересах особой близости с Леонидом у него не было, но брат любил Борисушку, как и всех членов семьи, и старался ему помогать.

Институт он окончил в тридцать лет, но тогда это никого не удивляло — вечных студентов было множество, особенно среди социал-демократов, которых оппоненты-либералы свысока называли «недоучками». Доучившийся Красин был одним из немногих исключений — как и будущий Ленин, тогда еще Ульянов, который тогда же, в июле 1900-го, отбыл после ссылки в Женеву, чтобы организовать издание «Искры». От Красина это пока что было очень далеко: революцию он бросать не собирался, но сперва надо было определиться с профессией. Строительство электростанций, в котором он, нанимаясь на работу, объявил себя специалистом, было для него совершенно новым делом. Но это, как всегда, возбуждало в нем интерес и желание пополнить багаж своих знаний и навыков.

Промышленная добыча нефти в Баку началась в 1869 году, а десять лет спустя к ней подключилось «Товарищество братьев Нобель» («Бранобель»), основанное братьями знаменитого изобретателя динамита и по совместительству мецената. Предприимчивые шведы с годами прибрали к рукам треть бакинских нефтепромыслов, внеся в их работу множество новшеств. По их заказу были построены первый в России нефтепровод, первое нефтеналивное судно, первый вагон-цистерна, сделавший возможным экспорт бакинской нефти в Европу по железной дороге Баку — Батум. Хотя у Нобелей в Баку было много конкурентов, включая знаменитых банкиров Ротшильдов и местных богачей Тагиевых, Манташевых, Зубаловых, именно благодаря их нововведениям в 1898 году Россия, обогнав США, вышла на первое место в мире по добыче нефти.

Нобели стали и инициаторами электрификации Баку, убедив других нефтедобытчиков совместно с ними заключить договор с обществом «Электросила» на строительство двух электростанций — в Белом городе и на Баиловском мысу, рядом с нефтяным месторождением Биби-Эйбат. Предполагалось, что станции будут обеспечивать электричеством все нефтепромыслы Баку от этапа бурения скважин до очистки готовой нефти. Классон должен был строить обе электростанции, но вторую целиком поручил Красину, будучи уверен в его способностях.

В автобиографических заметках Красин вспоминает: «В июне 1900 года я прибыл в Баку и поселился в маленьком фахверковом балагане на самой оконечности Баилова мыса. Я до сих пор с величайшим удовлетворением вспоминаю о четырех годах интенсивной работы в Баку. Мы сбросили в море добрую половину Баиловской горы, увеличили площадь станционного участка, кажется, на две десятины, отвоевав их у моря, и воздвигли на этом месте грандиозное здание центральной электрической станции, три жилых дома, водокачку и всякие службы. Работа велась с американской быстротой, участок кишел рабочими и людьми всякого звания. Говорили на нем одновременно, кажется, на 12 или 15 языках, потому что кроме немцев, датчан, англичан и других европейских рабочих и инженеров работали также персы, татары, армяне, лезгины, осетины, абхазцы, грузины и другие туземцы. Основная цель предприятия была передача электрической энергии на промыслы и применение ее для бурения и тартания нефти. При скептически-враждебном отношении со стороны старых „паровых“ техников, предсказывавших неудачу новому электрическому методу, мы, полдюжины молодых инженеров, вели пионерскую работу обследования процессов бурения и нефтедобычи и параллельно со строительными и монтажными работами закладывали основы научной электрификации нефтяной промышленности».

В своих воспоминаниях Красин, принявший советские «правила игры», изображает свою жизнь как непрерывный путь революционера, давая понять, что всегда использовал работу инженера лишь как прикрытие для нелегальной деятельности. Но источники рисуют другую картину: не исключено, что он, уезжая в Баку, действительно собирался строить электростанцию, а не заниматься пропагандой марксизма. Однако революционеры нашли его и здесь: РСДРП понемногу наращивала свое влияние и имела много способов убедить, мотивировать, а в крайнем случае и запугать своих «блудных» приверженцев. К моменту появления Красина в городе уже вовсю работал социал-демократический комитет, многие члены которого были выходцами из Грузии, усвоившими марксизм (правда, в довольно своеобразной форме) первыми на Кавказе.

Трифон Енукидзе

Еще в 1893 году в Тифлисе возникла организация социал-демократов во главе с Ноем Жорданией и Карло Чхеидзе, получившая название «Месаме-даси» («Третья группа»). Ее участники учились марксизму за границей или у сосланных на Кавказ русско-польских революционеров. В основном они выступали против революции, за эволюционный путь развития (почему и стали потом меньшевиками) и были при этом убежденными националистами, считая целью своей деятельности независимость Грузии. Однако в тактических целях они допускали сотрудничество с революционерами из других регионов; с этой целью в начале 1900 года в Баку, где на нефтепромыслах работало много грузин, был направлен член группы Ладо Кецховели*. Ему поручили объединить местные социал-демократические кружки, а главное — создать тайную типографию для печатания агитационной литературы. В Тифлисе, где находилась русская администрация Закавказья, это было гораздо труднее, чем в многоязычном, бурно растущем, технически более передовом «кавказском Вавилоне», как тогда называли Баку. С собой ему дали типографский шрифт (грузинский и русский) и небольшую сумму денег.

Вера Комиссаржевская

Ладо встретили немногочисленные местные марксисты — Авель Енукидзе и его двоюродный брат Трифон, Сергей Аллилуев и другие. Почти все они тоже были выходцами из Тифлиса, работниками железнодорожных мастерских. К концу года им удалось создать в городе социал-демократическую группу и развернуть пропаганду среди рабочих. Попутно Енукидзе сумел достать два неисправных типографских станка и собрать из них один работающий. Его установили в арендованном подвале одноэтажного склада и стали печатать агитационные листовки. С этими впечатляющими достижениями бакинцы вышли на всероссийскую арену: им требовались деньги и каналы распространения, взамен они предлагали наладить качественную печать революционных газет и листовок для всей России. Главным их потенциальным клиентом была уже упомянутая «Искра», которую тогда же, в конце 1900 года, начали выпускать в Мюнхене члены РСДРП во главе с Лениным и Плехановым. Доставка газеты в Россию была делом долгим и трудным, курьеры изобретали самые необычные способы обмана полиции и все равно попадались. Решением вопроса было печатать «Искру» внутри страны — в Баку, Кишиневе или Нижнем Новгороде, где уже существовали подпольные типографии.

Для налаживания отношений с бакинцами в город прибыли искровские эмиссары Лев Гальперин и Богдан Кнунянц, которые предложили первым делом наладить канал переброски газеты в Баку для перепечатки. Для этого в Баку была создана транспортная группа под кодовым названием «Лошади», доставлявшая «Искру» из Персии морем или из Турции через Батум. С заграничным центром она общалась запросами наподобие такого: «Высылайте в Батум 3–5 пудов литературы, заверните по одному пуду в брезент, чтобы в случае надобности можно было бы бросить в море. Главное внимание обратить на своевременное извещение о следовании транспорта, то есть постарайтесь известить нас в Баку о дне прибытия парохода в Батум».

Название группы стало в будущем одним из псевдонимов Красина, но пока что он не включился в ее деятельность. Правда, вскоре после приезда в Баку он встретился с Николаем Козеренко, с которым познакомился еще в Нижнем, и начал получать от него информацию о работе революционного подполья. Но вел себя осторожно, предполагая, что за ним установлена слежка. Только потом он узнал, что полиция долгое время даже не знала о его местонахождении: он добросовестно сообщил харьковским властям, что уезжает в Баку, но они почему-то не удосужились передать эти данные в Петербург. «Пропавшего» подозреваемого искали в Москве, Казани и даже в Средней Азии и только в конце 1901 года нашли в Баку, где его к тому времени уже знало всё местное общество.

Элегантный инженер посещал светские мероприятия, танцевал на балах, на него заглядывались местные красавицы. Дорожа достигнутым положением, он не мог помочь товарищам в обустройстве типографии, хоть его и увлекала эта новая техническая задача. Пока что он ограничился тем, что взял бакинских «лошадей» к себе на работу, чтобы его общение с ними не вызывало подозрений. Позже он вспоминал: «В скором времени чуть ли не все наличное ядро бакинской с.-д. организации очутилось на моей электрической станции в тех или иных служебных ролях: Козеренко — бухгалтером, Гальперин — статистиком, Авель Енукидзе — чертежником, В. А. Шелгунов и С. А. Аллилуев — монтерами и т. д. Электрическая станция, да еще строящаяся, была чрезвычайно удобной базой для помещения в ней всякого рода людей, вплоть до нелегальных, для использования паспортных возможностей, а также хранения литературы, шрифта и т. п., причем наиболее ответственные потайные склады были устроены даже так, что в случае обыска можно было зажечь одну-две нефтяные форсунки — и соответственный тайник становился абсолютно недоступным. Два-три раза жандармы пробовали производить обыски на электрической станции, но, безнадежно махнув рукой, должны были оставить в покое эту техническую цитадель, ввиду полной невозможности там что-либо сделать».

Новоявленные «электрики», судя по их воспоминаниям, относились к Красину с таким же уважением, как прежде студенты. Некоторые надолго стали его друзьями, как Авель Енукидзе, который вспоминал: «Леонид Борисович был в высшей степени точным, как часовой механизм (причем это никогда не бросалось в глаза, как у многих педантов), и вместе с тем он был человеком широчайшего размаха. Он, казалось, свободно действовал во всем, но фактически каждый шаг был у него точно рассчитан, расчленен. Эта особенность сказывалась во всей его работе, в его отношениях с людьми и в каждом деле, за которое он брался. Каждый из нас был уверен, что при любых обстоятельствах все, что он скажет, будет действительно сделано».

* * *

Летом 1901 года Красин с тщательным соблюдением правил конспирации познакомился с Кецховели и был впечатлен способностями молодого революционера. Возможно, именно он добыл для Ладо деньги, на которые в Тифлисе был куплен печатный станок: он работал лучше предыдущего, но для него требовались матрицы, отливающиеся с макетов набора. Чтобы печатать «Искру», макеты для каждого номера надо было привозить из-за границы. Тут на помощь снова пришел Красин: как инженер, он мог беспрепятственно получать из-за границы технические книги и журналы — в их обложку агенты «Искры» и вклеивали макетные листы. Не обходилось без накладок, о чем он вспоминал, как обычно, с юмором: «В одно прекрасное утро я получил повестку от таможни о прибытии на мое имя заграничной посылки. Отправляюсь в таможню, и — о, ужас! — мне передают грубейшим образом переплетенный атлас с обложками, толщиной в добрый палец, заполненный внутри какими-то лубочными изображениями тигров, змей и всякого рода зверей, не имеющих ни малейшего отношения к какой-либо технике или науке. Без сомнения, господь бог протежировал нам в этом техническом предприятии, а сонные бакинские таможенные чиновники были его союзниками в этом деле».

Типография «Нина», превращенная в музей

В начале сентября необходимые макеты были получены, и типография начала печатать «Искру». Газета расходилась не только по Кавказу, но и по всей России, и полиция начала подозревать, что ее печатают где-то внутри страны. 31 декабря на бакинской таможне в переплете научной книги обнаружились макетные листы, но почему-то Красин, получавший до этого такие же книги, не попал под подозрение. Не случилось этого и тогда, когда полицейские догадались, что тайная типография как-то связана с работавшими на Биби-Эйбатской электростанции Енукидзе и Козеренко. Вскоре они узнали о покупке Кецховели ротационной машины, но и тут выводы были неверными. Поскольку все названные приехали из Тифлиса, охранка решила, что типографию организовал Тифлисский комитет РСДРП, а поскольку Красин к нему никакого отношения иметь не мог, его ни в чем не подозревали. Правда, он по-прежнему соблюдал строгую конспирацию и старался поменьше общаться с революционерами — даже с теми, кого устроил к себе на станцию.

Понемногу кольцо вокруг организации сжималось. 1 мая 1902 года в Баку прошла рабочая демонстрация под красными флагами, в которой приняли участие и социал-демократы. Последующие аресты затронули некоторых членов созданного в прошлом году Бакинского комитета партии. Кецховели, забеспокоившись, перенес типографию на новое место, в татарский (азербайджанский) квартал — на его узких кривых улочках полиция предпочитала не появляться. Конспирация помогла типографии, но не самому Ладо: в сентябре он был арестован вместе с А. Енукидзе и вскоре отправлен в тифлисскую тюрьму Метехи. Несмотря на многочасовые допросы и избиения, он не выдал товарищей, а через год его «случайно» застрелил охранник.

Перед Красиным стоял выбор: взять на себя руководство осиротевшими «лошадьми» или бросить их на произвол судьбы. Он выбрал первое, но стал еще тщательнее разделять две своих жизни — подпольщика и светского льва. На долгие семь лет все люди для него разделились на две категории: одни знали его как инженера Красина, другие — как товарища Никитича. Быть может, он и сам не знал, какая из этих жизней для него важнее. Во второй жизни была революция, в первой — карьера и Люба. Бывшая невеста снова появилась в его жизни летом 1902-го, когда он навестил старых знакомых Токмаковых в Олеизе. Оказалось, что Люба в это время отдыхала в Ялте с детьми: после сына от Кудрявского она успела родить еще двоих от нового мужа, русско-еврейского журналиста Виктора Окса. Отношения с ним быстро исчерпали себя, и встреча с Красиным вновь разожгла прежние чувства. Осенью она, не разводясь с мужем, приехала в Баку и объявила Красину, что собирается жить с ним. Он, подумав, согласился: ее наличие избавляло его от внимания незамужних дам и девиц, мешавшего конспиративной работе. Правда, трое детей были изрядной нагрузкой, но Красин всегда любил возиться с малышами.

Газета «Искра» — главная продукция типографии

По странному совпадению, он возглавил подпольную типографию именно тогда, когда с него окончательно сняли полицейские ограничения. Он уже давно, вскоре после приезда, подал министру внутренних дел прошение о разрешении бывать по служебным делам в Москве и Петербурге (что, напомним, было ему запрещено уже 10 лет). Но только в сентябре 1902 года пришел ответ: министр В. К. Плеве любезно сообщил, что г-н Красин волен жить в любом городе Российской империи, поскольку занимает ответственную должность и больше не опасен для власти. Удивительно, но целых пять лет эта власть не знала, что Красин, он же Никитич, является одним из самых опасных ее врагов…

Часть вторая. Инженер революции (1902–1908)

Глава 1. Роман с «Ниной»

Бакинская типография, получившая в конспиративной переписке имя «Нина», была главной надеждой редакции «Искры», пытавшейся наладить выпуск газеты в России. Между тем с мая до самого конца 1902 года она бездействовала — сперва из-за переезда, потом из-за ареста ее руководителей. Теперь управление типографией взял на себя «триумвират» — Трифон Енукидзе (партийная кличка Семен), Козеренко и Красин, но последний из-за конспирации по-прежнему не мог заниматься ею лично. Авель Енукидзе вспоминал: «У нас с ним составилось такое молчаливое соглашение, что он, будучи на виду, как официальный работник в крупнейшем тогда предприятии, не должен был вмешиваться во все организационные мелочи, но он должен был постоянно руководить».

Руководство Красина имело три главные составляющие: добыча денег для типографии, ее техническое оснащение и налаживание ее связи с заграницей. Первая задача была особенно важной, поскольку прежний печатный станок плохо подходил для печатания «Искры» с матриц немецкого формата — приходилось уменьшать текст до нечитаемого состояния. Надо было покупать в Германии новый, желательно Аугсбургского завода, а он стоил около 3000 рублей. Бакинский комитет взялся за сбор денег, но дело шло медленно; не желая ждать, Красин выпросил у начальства командировку в Германию и провел ее в редакции социал-демократической газеты «Форвертс», изучая технику линотипного набора. По возвращении он смог кое-как модернизировать старый станок так, что к нему подходили немецкие матрицы, параллельно продолжая сбор средств на новую машину.