Леший в погонах

– Да, – закивал немец.

– С раненым полковником на носилках? – с сомнением обернулся в сторону могилы Сосновский. – Говори правду!

Немец испуганно втянул голову в плечи, глядя снизу вверх на грозного русского майора, который так хорошо говорит по-немецки. Ясно, что идут уже не первый день без еды и воды. Подавлены, страшно устали, отчаялись. А тут еще перестрелка, гибель товарищей, с которыми вот уже несколько дней делили последние сухари. А может, и не ужас он ощущал от гибели товарищей, может быть, даже облегчение. Может, осознал, что все закончилось, все мучения. Стыдно? Да, но жить все равно хочется. А тут такая надежда появилась. Сосновский не ошибся, он правильно понял состояние этого солдата.

– Полковник был обречен. У него тяжелое ранение. И если без медицинской помощи, то он был обречен, – заговорил немец усталым голосом. – Мы знали, что умрет и нам придется его похоронить, а тут этот русский. Сказал, что поможет дойти до какого-то села, где его знакомый спрячет полковника, вылечит. Но мы не донесли. Наш обер-лейтенант очень надеялся спастись, но ему тоже не повезло.

– А тебе повезло? – удивился Сосновский.

– Мне? – на лице пленного снова промелькнула тревога. – Но вы же меня не убьете, я же…

– Можем и убить, – усмехнулся Сосновский. – Следовало бы убить, но, в отличие от вас, мы чтим международные конвенции в отношении военнопленных. Куда вы шли, что за село?

– Я не знаю, нам не сказали. Этот человек разговаривал с обер-лейтенантом.

– Ладно, сколько вам оставалось еще идти, по мнению этого полицая?

– Он обещал, что к вечеру мы дойдем до нужного места.

Достав из планшета крупномасштабную карту этого района, Сосновский прикинул скорость движения группы с носилками и раненым полковником. Максимум два-три километра в час. К вечеру? Ну, пусть им оставалось идти даже десять часов. Двадцать-тридцать километров? Наверняка даже меньше, потому что двигаться с раненым они могли со скоростью два-три километра в час. Но им приходилось часто останавливаться для отдыха. Итого за десять часов они прошли бы километров десять, и не больше. А что у нас в радиусе десяти километров? Какие деревушки?

Шелестов, наливая в чашки горячий свежезаваренный чай, поглядывал на Когана, как тот, стоя у раковины, умывался. Борис набирал в ладони холодную воду и прижимал их к лицу. Максим знал, что Коган не спал уже две ночи, отдавшись целиком допросам. За это время он допросил человек тридцать бывших полицаев, изменников, выдававших гитлеровцам партизан и подпольщиков. К сожалению, бо́льшая часть изменников еще не поймана, кто-то скрывается по дальним хуторам, по лесам, а кому-то удалось уйти вместе с немцами. И Коган допрашивал, подолгу задумывался над показаниями, кого-то вызывал на повторные допросы. Он рисовал только ему одному понятные схемы.

Наконец Коган закончил умываться, растер лицо полотенцем и, аккуратно застегнув воротник гимнастерки с белым подворотничком, уселся за стол рядом с Шелестовым.

– Когда ты все успеваешь? – спросил Максим, пододвигая другу чашку.

– Что именно? – без всякого интереса осведомился Коган, держа чашку в ладонях, как будто грел о нее руки.

– И подворотничок у тебя белоснежный, и сам ты выбрит дочиста, и даже одеколоном пахнешь.

– Это называется собранность и самодисциплина, – усмехнулся Коган. – Главное – не переставать думать и анализировать. А чем твои руки в этот момент заняты – не важно. Только вот мне особенно нечем тебя порадовать, Максим Андреевич. Была зацепка, но Петро Бадула грохнулся с чердака и сломал себе шею. Тут никто не виноват, только он сам. А мы просто не успели «соломки подстелить». Показания есть, но они опять указывают на то, что Петро Бадула был последним, кто видел, как уезжал начальник гестапо Альбрехт. Бадула и в карательных операциях принимал участие по заданию гестапо, и в отряды его забрасывали.

– Почему этот пес не сбежал вместе с хозяином? – спросил Шелестов, прихлебывая чай. – Это ты для себя понял?

– Струсил, я думаю. Там на хуторе в тридцати километрах от города он мог отсидеться, а потом постараться изменить внешность и убраться с чужими документами куда-то на восток. Чужих документов мы нашли у него в доме несколько штук. Здесь оставаться и легализоваться было нельзя. Рано или поздно обязательно кто-нибудь опознает предателя и пособника нацистов. Уйти с немцами? Много знает, может быть, знает про архив с данными «законсервированных» агентов. Были основания у такого хитрого и пронырливого человека, как Петро Бадула, бояться, что немцы его прибьют как лишнего свидетеля. А может, понимал, что как ни сложись история Европы после войны, а вне Родины ему жить все равно не с руки. Не смог бы он на Западе жить.

– Вот это скорее всего, – согласился Шелестов. – Характерный типаж для предателя. Здесь он все знает, здесь он вырос. Здесь ему хитрить и изворачиваться проще, жизнь свою наладить проще. А там все чужое, да как его еще примут там.

– И все-таки я не отрицаю и фактор страха. Есть показания, что Петро Бадула помогал грузить документы из сейфа гестапо в машину. Прорезиненные мешки видели другие полицаи. И потом, я допрашивал хозяйку хутора, где прятался Бадула. Она подтвердила, что Петро немцев боялся больше, чем прихода Красной армии. Она призналась, что Петро предлагал ей бежать вместе с ним на восток. Знаешь, что следователи изъяли в доме той женщины кроме советских документов, которые Бадула украл в гестапо? Золотишко!

– Золото? – удивился Шелестов и даже поставил чашку с чаем на стол. – Откуда?

– Часы, кольца, серьги. Думаю, что это изымалось гестаповцами у арестованных людей. Это еще одна причина, почему Бадула больше боится немцев, чем наших. Наверняка кто-то в гестапо на это золото рассчитывал. Может быть, даже сам Альбрехт.

– Ясно, – усмехнулся Шелестов. – Значит, решил себе обеспечить безбедную старость. Так сказать, по линии гестаповского профсоюза! Сволочь!

– Да уж! – поморщился Коган. – Таких к стенке ставить, а этот успел вывернуться, шею себе свернуть. Посмотрел бы я на него во время следствия и перед расстрелом. Ладно, Максим Андреевич, есть одна зацепочка, но, чтобы ее разматывать, нужно по Смершу всего фронта циркуляр писать за подписью Платова, не ниже.

– Что за зацепка?

– Служебная машина Альбрехта. Та, на которой он уезжал с женой, детьми и самыми ценными документами. Машина, хорошо известная партизанам и подпольщикам. Сколько раз пытались устроить покушение, подкарауливали ее на улицах и за городом. Черный «Мерседес» с номером КН140093.

– Да, я составлю рапорт и отправлю в Москву, – оживился Шелестов. – Надо поискать, узнать, не появлялась ли где эта машина… Кстати, утром приедет Буторин. У него есть сведения, что Бадула, как представитель подполья, появлялся в партизанском отряде Гуранова.

– Гуранова? Это того самого, который выдавал себя за активного командира боевого отряда? Любопытно! И что он там делал?

– Неизвестно. Петро Бадула пробыл в отряде всего несколько дней. А когда началось наше активное наступление, отряд стал выходить навстречу своим, тут Бадула и исчез. Ну ничего, есть у нас и еще один интересный адресочек.

Глава 3

Убедить кого-то, что ты есть тот, за кого себя выдаешь, можно лишь одним способом – почувствовать себя этим человеком, почувствовать самому. Да, важен язык, осанка, мимика, жестикуляция, выражения, которыми ты пользуешься. Но все это можно скопировать, а достоверной копия станет тогда, когда ты почувствуешь себя нужным человеком. И Сосновский, усевшись на пенек и прислонившись спиной к стволу березы, прикрыл глаза. Он вспоминал Берлин. Что должен был вспоминать немецкий офицер из хорошей семьи, с хорошим воспитанием, чувствующий себя истинным арийцем и боготворящим рейх и Берлин. Да, он должен был вырасти в той кайзеровской Германии.

И Сосновский представил себя – нет, не представил, а ощутил – молодым немецким офицером, который выходит из такси на Потсдамской площади. Прямой, холеный, самодовольный. Он идет вдоль торговых рядов мимо кафе, в стороне звенят трамваи, гражданские вежливо расступаются, а жандарм на углу подносит пальцы к своему шлему, приветствуя офицера вермахта. «Что я еще должен вспомнить и чем гордиться? – думал Сосновский. – Колонной Победы перед зданием рейхстага! Величественной, со скульптурой крылатой богини на самой вершине. Сначала в монументе было три секции, символизирующих победы Германии над Данией, Австрией и Францией. В тысяча девятьсот тридцать девятом году монумент по распоряжению Гитлера дополняют еще одной секцией… А Городской дворец и Дворцовый мост? Да, как раз напротив Берлинского собора! Старинная бессменная резиденция прусских королей и германских императоров. А Александерплац, а Бранденбургские ворота? А милые цветочницы на Ляйпцигерплац! Да…»

Сосновский открыл глаза и стряхнул наваждение. Да, Берлин он знал хорошо, ведь несколько лет Сосновский работал в разведке, и как раз в Германии. И вот снова родная земля. Опушка, закатная тишина русской деревни. И он, германский офицер, должен сидеть на пеньке, одетый в потрепанную одежду с чужого плеча, и прятаться, чтобы выжить в этой дикой стране. Но я хочу выжить и поэтому должен быть хитрым, умным и коварным немцем. И русское население для меня – только инструмент, с помощью которого я хочу выжить и добраться до своих.

Добраться до деревушки удалось незаметно. Сосновский присел на краю овражка, расстелив брезентовый плащ, и проверил свои карманы. Так, пистолет «вальтер», финка в самодельных ножнах на икре в правой штанине. Мешочек с золотом, который он получил у следователя, ведущего дело Петро Бадулы. В почти пустом вещмешке были несколько кусков подсохшего хлеба, банка тушенки, жестяная мятая кружка, застиранная мужская рубашка, грязное полотенце и деревянная ложка со сколами по краям. Ну что же, нехитрый скарб бродяги. Проверив пистолет, Сосновский завязал тесемки вещмешка и надел его на спину. Перекинув через руку плащ, вышел к забору крайней хаты и прислушался. Да, война оставила деревни без собак. Какие-то убежали в леса, дальше на восток от войны, каких-то немцы перестреляли. Сейчас даже было хорошо, что не раздавался собачий лай, что никто в деревне не поднимал шума из-за чужака. Хотя что осталось от деревни… Полтора десятка дворов.

Вот и нужный дом, в котором живет некий Зенон Мотыль. Личность таинственная и мерзкая, если судить по показаниям свидетелей. Выдавал гестапо подпольщиков, а зачастую и тех, чьим имуществом хотел завладеть. Но делал это тайно, чужими руками. До него следствие еще не добралось, только косвенные улики попадают в руки следователей и контрразведки. Но в поле зрения Смерша Мотыль уже попал, и Сосновский предложил вступить с Зеноном в игру. Мотыль мог оказаться просто мелким негодяем, а мог и виновником гибели десятков людей, агентом гестапо.

Убедившись, что на улицах пусто, Сосновский несколько раз тихо, но настойчиво постучал в окно. В доме было тихо, но Сосновский упорно стучал в оконную раму, и наконец отодвинулась занавеска и за стеклом возник мужчина лет пятидесяти, у которого было широкое лицо с трехдневной щетиной и отекшими веками.

– Друг, открой, – попросил Сосновский голосом смертельно уставшего человека. – Дай воды попить!

Лицо в окне исчезло. Это был именно Мотыль, Сосновский узнал его по описанию и довоенному паспортному фото, которое удалось найти в старом архиве. Теперь он или не станет открывать и больше не покажется, или все-таки откроет. «Откроет, – подумал Сосновский. – Не хотел бы открывать, то и к окну не подошел бы. Сделал бы вид, что в доме никого нет». Оперативник, осматриваясь по сторонам, неслышно переместился к входной двери. Ступени дико скрипели, и таиться смысла уже не было. Сосновский поднялся к входной двери и постучал.

Дверь сразу открылась, но не на всю ширину, а только для того, чтобы хозяин смог рассмотреть вечернего гостя. Мотыль стоял босиком и в исподних штанах. Одной рукой он придерживал дверь, вторую держал за спиной. Сосновский подумал, что там мог быть пистолет, но потом увидел конец топорища. Мотыль прятал за спиной топор. Изображая усталость и бессилие, Сосновский оперся рукой о дверной косяк и, с шумом выдохнув, заговорил по-русски, но с заметным немецким акцентом.

– Помогите мне! Дайте спрятаться у вас, хоть на несколько дней. Я смертельно устал. Помогите, я вам заплачу, хорошо заплачу!

Сосновский сразу почувствовал, что Мотыль клюнул. Да, этот человек, который пришел в грязной и мятой гражданской одежде, не просто беженец, он даже не русский. Немец, хорошо говорящий по-русски, или румын, венгр. И изъясняется так, что понятно – не простой солдат, а офицер. И запали в душу жадного Мотыля слова «я заплачу». Ему ясно, что этот гость кобениться не будет, ему есть чего и кого бояться. Из него можно веревки вить.

И теперь надо поторопить предателя, заставить его принять решение, а не раздумывать. Просьба – признак слабости, признак силы – умение и желание взять то, что тебе нужно.

И Сосновский одним сильным толчком распахнул дверь и шагнул внутрь дома. От неожиданности Мотыль отступил и даже выдернул из-за спины руку с топором. Но гость тут же ударил хозяина ногой сбоку под колено, а когда тот потерял равновесие, схватил вооруженную руку и стиснул запястье. Мотыль попытался вырваться, оттолкнуть гостя, но Сосновский резко вывернул ему руку, одновременно наклоняя человека лицом вниз. Топор полетел с лязгом в угол, ударившись о печь, а самого Мотыля, не выпуская его руки, Сосновский схватил за волосы и поднял к себе покрасневшее от натуги лицо.

– Не надо меня бояться! – горячо задышал хозяину в лицо Сосновский. – Если бы я хотел тебя убить, то убил бы давно. Но мне нужна помощь, понимаешь, помощь! Спрячь меня, и я дам тебе не деньги, которые скоро ничего не будут стоить, а золото. Его можно обменять и на деньги, и на еду, и на что угодно, даже на человеческую жизнь. Ну? Ты понял меня?

– Понял, понял! – с готовностью закивал Мотыль. – Не убивайте меня, я вам помогу, обязательно помогу!

– Ты дурак, русский дурак, – холодно произнес Сосновский. – Я сказал, что не хочу тебя убивать. Ты мне полезен живым.

Не выпуская из кулака волосы Мотыля, Сосновский вытащил из-за ремня пистолет и сунул его под нос предателя. Из ствола нечищеного оружия кисло воняло сгоревшим порохом. Знакомый запах для бывшего полицая и гестаповского пособника, очень хорошо знакомый. Этот запах скажет Мотылю намного больше, чем слова. Может быть, и сказал, но, скорее всего, внутри этого человека сидел великий приспособленец. И то, что Мотыль сейчас усердно кивал и всячески демонстрировал свое послушание, могло совершенно не означать его истинное настроение и его истинные намерения.

Сосновский отпустил голову хозяина и, оттолкнув его в сторону, прошел в хату, осторожно поглядывая по сторонам и держа наготове в руке пистолет. Мотыль жил в доме один. Это было совершенно очевидно и по постели, и по той одежде, что висела на деревянном крюке у двери и за занавеской, которая отделяла кровать от остальной горницы. Да и по посуде тоже. Мотыль быстро сообразил, что к нему пришел гость характера решительного, и засуетился. Он стал готовить ужин, приговаривая, что накормит гостя, уступит ему свою постель. Убеждал, что в их деревне тихо и власти сюда не суются. Да и от деревни осталось всего несколько домов, в которых живут старики да старухи. Несколько раз Мотыль пытался снова завести разговор и напоминать угрозы гостя, просил не убивать его и не делать ничего худого. И когда Сосновский уселся за стол, на котором кроме вареной картошки, укропа и вареной рыбы, ничего не было, ему пришлось успокоить хозяина, и он швырнул на стол мешочек.

Мешочек звякнул очень интригующе. Мотыль, видимо, догадался, что может находиться внутри. Он так разволновался, что у него вспотело лицо. Вытерев пот рукавом, он протянул дрожащую руку и стал развязывать мешочек. Сосновский демонстративно отвернулся и стал доставать из своего вещмешка банку советской тушенки и краюху подсохшего хлеба.

Открыв ножом консервы, гость принялся заедать холодную картошку кусками мяса, которые доставал из банки деревянной ложкой. Брать железную ложку Мотыля ему не хотелось. Да и мыл ли он свою посуду, в этом тоже были большие сомнения. С усмешкой поглядывая, как хозяин дома вынимает и рассматривает драгоценности, полученные для проведения операции у местного оперативника Смерша, Сосновский наконец заговорил, продолжая копировать немецкий акцент.

– Нравятся? Это все будет твое, если ты меня укроешь на несколько дней у себя. Я слишком долго прятался по лесам и заброшенным хуторам. Мне нужно восстановить силы. Поесть, выспаться наконец. Мне нужно побыть несколько дней в безопасности, чтобы я смог снова попробовать пробиться на запад к своим. Понял меня?

– Понял, понял! – с готовностью закивал хозяин. – Я помогу, почему не помочь хорошему человеку. У меня тут тихо, можно хоть всю жизнь прожить, никто и не заподозрит.

– Но, но! – нахмурился Сосновский. – Не говори мне этого! Я не собираюсь провести остаток дней в этом… в этой… – Сосновский сделал вид, что никак не подберет русское определение места, в котором оказался. Хотелось назвать его пообиднее, но «немец» не должен был знать таких русских слов, как конура, притон или нищенский дом. – А сейчас я заберу у тебя драгоценности и отдам их тебе, когда буду уходить, если ты выполнишь все как надо.

Он забрал из рук Мотыля мешочек, с брезгливостью глядя в лицо этого человека. Какой же он был жалкий, жадный. Да, этот сделает все, мать родную продаст, близкого друга зарежет за такие деньги. А я ведь ему не друг.

На ночь Мотыль уступил гостю свою постель, а себе постелил на полу возле печи. За весь день он не задал Сосновскому ни единого вопроса о том, кто тот такой, откуда и куда идет, каковы его планы. Наверное, догадывался и еще вернее понимал, что такое любопытство до добра не доводит. Был и еще один ответ на этот вопрос. Мотыля не интересовала судьба гостя и его личность, его интересовало лишь золото, которое показал немец. И когда Сосновский, кое-как помывшись над тазом в горнице, улегся на кровать хозяина, Мотыль долго ходил по дому, делая вид, что занят домашними делами. Наконец затих и он на полу, лежа на старом полушубке. Прошло не менее двух часов. Уставший Сосновский боролся со сном. Он старался сконцентрироваться на смертельной опасности. А опасность была – уж очень блестели глаза у Мотыля, когда он рассматривал драгоценности, и слишком тихо он лежал. Деревенские мужики так не спят, тем более что спать мешала назойливая муха да комар, жужжавший над ухом. А Мотыль должен еще и храпеть во сне, но он не храпел.

Сосновский не ошибся. Два часа ожидания дали результат, правда, честность Мотыля больше была бы на руку Сосновскому, но что есть, то есть. И придется примеряться к создавшемуся положению. Хозяин неслышно поднялся, осторожно ступая босыми ногами по скрипучему полу, он подошел к постели своего гостя и стал осторожно совать руку под подушку. Сосновский делал вид, что крепко спит, сморенный многодневной усталостью, и даже застонал «во сне», чуть повернув голову на подушке. Мотыль замер, он стоял так почти минуту, выжидая, и только потом снова стал продвигать руку под подушкой спящего гостя. Наконец его пальцы коснулись пистолета, и он потянул его на себя.

Играть дальше было бессмысленно, и Сосновский сделал вид, что проснулся. Он открыл глаза, сонно хлопая ресницами, а потом испуганно привстал на локтях и уставился на хозяина дома. Мотыль тут же сдвинул в сторону флажок предохранителя, обхватил ствол пистолета зимней шапкой-ушанкой, которую припас заранее, и нажал на спусковой крючок. Сухой щелчок бойка прозвучал тихо и безнадежно. Мотыль так побледнел, что это стало заметно даже в темноте. Он выронил шапку, которую намеревался использовать вместо глушителя, и продолжал щелкать бойком, целясь в лицо гостю.

– Топором надо было бить! – зло произнес Сосновский. – Я же вчера специально патроны вытащил. Не ошибся я в тебе, Зенон Мотыль! Знал, что гостя под крышей своего дома ты постараешься подло убить.

Перепуганный Мотыль со злобным стоном размахнулся и швырнул пистолет в голову гостю. Сосновский успел поднять подушку, и она приняла на себя удар. Сосновский отшвырнул подушку и бросился на Мотыля. Мужчина не успел добежать до печки, где стоял почерневший от копоти и давно не использовавшийся ухват. Пяткой босой ноги Сосновский ударил хозяина в спину, и тот врезался головой в печь. Подскочив к предателю, Сосновский схватил его за волосы и еще дважды ударил лицом о печные кирпичи. Опустив Мотыля, он с мрачным удовлетворением наблюдал за тем, как тот обмяк, стеная и всхлипывая, сжал разбитое в кровь лицо и сполз на пол, оставляя на печи темные полосы крови.

Вся нелепая схватка продолжалась меньше минуты. Но из-за шума, грохота упавшей лавки и звука скатившегося на пол чугунка Сосновский не уловил движения за окном и за дверью в сенях. Дверь, которую Сосновский считал запертой изнутри на массивный крючок, рывком распахнулась, и на пороге появились две темные фигуры в полевых немецких мундирах. Дула двух «шмайссеров» нацелились на людей. Ждать, когда события развернутся по весьма неудобному для него сценарию, Сосновский не собирался и тут же выкрикнул по-немецки:

– Не стрелять! Я немецкий офицер!

В сенях что-то упало и покатилось по полу, и следом мимо автоматчиков протиснулся невысокий худощавый немец в армейской фуражке с высокой тульей. Автомат он держал в опущенной руке. Осмотревшись по сторонам, насколько это было возможно в темноте, он подошел к кровати и потыкал стволом «шмайссера» в постель. Затем заглянул за печку, а потом снял фуражку, бросил ее на некрашеный стол и уселся на лавку, держа автомат на коленях.

– Клаус, зажгите свет, – сказал офицер одному из солдат.

Он посмотрел на Сосновского, потом на постанывающего и копошащегося у печи Мотыля и снова на Сосновского. Чиркнула спичка, на миг озарив небритое осунувшееся лицо немецкого солдата, потом загорелась свеча, и в комнате стало немного светлее. Клаус подошел к окну, поправил грязные занавески и кому-то кивнул. Видимо, не все немцы вошли в дом и кто-то остался снаружи. Сосновский напрягся. Сейчас многое решится. Вообще-то на Мотыля его вывели специально, чтобы постараться выяснить его связи. И теперь такая удача. Но удача ли? Эти немцы заявились сюда случайно или намеренно? Был ли Мотыль агентом гитлеровцев? А если нет, а если эта группа переночует, отдышится в тишине дома, потом вырежет хозяев, чтобы не сообщили контрразведке, и снова уйдет в леса?

– Кто вы такой? – спросил Сосновского офицер. – И что здесь делаете?

Погоны обер-лейтенанта, разглядел Сосновский. А петлицы эсэсовские. Гестапо, СД? Наглый какой, и форму эту не снял! Сосновский хорошо знал, ему рассказывали фронтовики, те, кто с 41-го года на передовой, что у большинства выработался рефлекс нажимать на спусковой крючок только при виде вражеской формы, при звуке немецкой речи. Причиной этого рефлекса была и ненависть к врагу, напавшему на нашу страну разрушившему ее. Ведь именно сейчас, в эти страшные, тяжелейшие годы, каждому советскому человеку довоенное прошлое вспоминалось как праздник. Вспоминались флаги, музыка, льющаяся из динамиков, цветущие клумбы парков, гуляющие женщины с детьми, вышки для прыжков в воду, субботники, на которых каждый прикладывал руки, чтобы сделать свой город чище, красивее. А сколько энтузиазма было в каждом человеке… Сосновский еле сдержался, чтобы не потрясти головой, обрывая эти воспоминания. И на смену им сразу хлынули картины зверства гитлеровцев: сожженные села и города, убитые мирные жители, концлагеря, горящие эшелоны с эвакуируемыми людьми, бомбежка на дорогах и ужас в глазах людей, мечущихся под огнем.

– Майор Штибер, командир первого батальона 83-го егерского полка.

Сосновский говорил сухо и, представившись, поджал губы. Ведь ему приходилось сейчас представляться первому, хотя разговаривал он с младшим по званию. Это не только не соответствует субординации, но еще и унизительно для германского офицера. Правда, он разговаривал с офицером СС, а с этими людьми армейскому офицеру всегда было сложно общаться. Каста, возомнившая о себе, что она имеет право на все, что она выше других.

– Ваши документы, майор! – потребовал немец. – Как вы здесь оказались?

И тут Сосновский позволил себе взбелениться. Кровь прихлынула к лицу, он стал едва сдерживать дыхание, переполнявший его гнев душил. «Хорошо я играю, – успел подумать разведчик, – вжился я в эту роль. Успел я насмотреться на этих петухов». И стиснув кулаки, он стал говорить резкими короткими фразами. Сосновский подумал, что мог бы и убить этого офицера. Да и его солдат тоже. Ведь кроме разряженного пистолета, что валялся на полу, у него был еще один за ремнем брюк. Руку за спину, пальцем сдвинуть флажок предохранителя, и сразу самовзводом на курок, как только дуло пистолета посмотрит в лицо этому наглецу.

– Здесь оказался не весь полк. И даже не весь батальон. Меня сопровождала всего рота егерей, когда прорвались русские. Мы заняли оборону у развилки дорог. Когда была уничтожена противотанковая батарея, мы получили приказ отходить. Под таким убийственным огнем отойти могли не все. И я приказал своим солдатам уходить, а сам с двумя пулеметчиками остался прикрывать их отход. Это было моим делом чести! А вот кто вы такой и по какому праву допрашиваете майора, оберштурмфюрер? Мои документы не погибли вместе с моей формой. И я могу их вам предъявить. Но я хотел бы увидеть сначала ваши документы.

– Извольте, – усмехнулся немец и полез в карман за документами.

Сосновский снова бросил взгляд на солдат. Измученные, наверняка голодные, а в глазах страх. То ли перед русскими, которые могут неожиданно нагрянуть, то ли перед этим эсэсовцем. И Мотыль на полу притих, сжался весь, спиной вдавился в печку и таращился на немцев, даже кровь с лица не вытер. Смерти ждет. А сам недавно хотел гостя пристрелить, упырь! И тут по голове как будто ударило молнией. Сосновский не верил своим глазам. Он несколько раз перевел взгляд с фотографии в документе на лицо офицера. Одно и то же лицо, сомнений нет. И тонкий нос, и глубокий вырез ноздрей, и узкий подбородок. Перед ним был оберштурмфюрер Йозеф Боэр, заместитель начальника местного отдела гестапо. «Кто говорит о везении, – подумал Сосновский. – Нет везения, есть простая закономерность результата определенных продуманных действий. И мы угадали, что кто-то может нам попасться из состава отдела гестапо или пособников именно на этом уровне – среди прячущихся предателей Родины».

Сосновский протянул свои документы и снова подумал о пистолете, который находился у него сзади за ремнем. Если немец окажется подозрительным, то быть беде. И придется стрелять.

Гестаповец посмотрел в удостоверение и удивленно поднял глаза. Сосновский ждал этого. Документ пленного майора Вальтера Штибера был цел, но, отправляя с ним на задание Сосновского, пришлось его чуть подпортить, чтобы скрыть часть лица на фотографии.

– Да? – неопределенно пробормотал Боэр. – И как я должен понять…

– Я был в бою! – прорычал Сосновский, снова разыгрывая бешенство. – Сгорел мой мундир, погибли мои солдаты, обгорело удостоверение! Сдайте меня в гестапо, в комендатуру, полевой жандармерии, отправьте хоть к черту на рога! Лишь бы это были свои и я снова смог бы взять в руки оружие и сражаться. Хоть рядовым! Это вы чистенький и выбритый!

– Не надо горячиться, майор, – примирительно поднял руку немец. – Хотите попасть к своим? Я предлагаю вам идти с нами через линию фронта. Вы согласны?

– Да я туда и шел! – огрызнулся Сосновский. – Я и один бы дошел, но раз нам по пути, тогда идем вместе.

Михаил не стал ничего говорить о Мотыле. Так, будто этого человека в хате и не было. Немцы должны сами себя выдать, общаясь с ним. Или не общаясь. Но первые же минуты показали, что немцы знали, куда идти, и дом Зенона Мотыля они выбрали не случайно. Боэр говорил по-русски, правда, с ужасным акцентом, и словарный запас немца оставлял желать лучшего. Однако вопросы он задавал, и Мотыль с чувством какого-то злорадства намекнул, что майор Штибер знает русский язык. Пришлось «сознаваться», что его отец до войны несколько лет работал в Советском Союзе.

Ночь прошла спокойно. И без лишних расспросов, и без новых попыток нападения. Сосновский поел вместе с немцами из их запасов провизии. Боэр отдал несколько приказаний своим солдатам, которых Сосновский насчитал в количестве четырех рядовых и одного ефрейтора. Все обычные пехотинцы и к СС никакого отношения, видимо, не имели. Случайные попутчики, собравшиеся вместе, чтобы попытаться пробиться к линии фронта. То, что оберштурмфюрер не имеет никаких других целей здесь, в советском тылу, Сосновский понял по коротким разговорам между немцами и приказам. Боэр не знает о пропаже архива или знает, что архив благополучно пересек линию фронта, и не ищет его здесь. Расспрашивать прямо сегодня было опасно, учитывая, что немец не доверял Сосновскому и не особенно верил в его легенду. Может, и верил, но работа у него такая – проверять, получать неопровержимые доказательства.

Другая информация, которую Сосновский получил, слушая разговоры немцев и в результате общения Боэра и Мотыля, была не менее интересна. Судя по всему, Боэр вел свою группу к Мотылю специально. Знал, что здесь примут и дадут возможность передохнуть, помогут с едой. Значит, Мотыль был в числе гестаповской агентуры в этих местах.

– Уходим завтра на закате, – сообщил Сосновскому Боэр. – Вы готовы идти с нами?

– Да, готов, – кивнул Сосновский. – Небольшой группой идти легче и легче пробиться, чем одному или большим подразделением.

– Когда мы доберемся до своих, я вынужден буду передать вас для проверки в гестапо, – спокойно заявил немец.

– Чем быстрее вы это сделаете, тем быстрее я смогу вернуться в свой полк. На каком участке вы хотите перейти линию фронта? Я полагаю, что легче будет там, где у русских еще нет сплошной линии фронта, где они наступают и их подразделения отрываются от основных частей, часто откатываются назад или просто останавливаются.

– Вы так считаете? – Боэр с интересом посмотрел на майора. – Я полагал, что проще просочиться там, где русские сидят в окопах. Ночью проползти мимо их часовых.

– Вы никогда не были на передовой и не знаете, как воюют русские, – снисходительно заметил Сосновский.

Он сейчас ничего не планировал, никакого перехода. Просто старался показаться в глазах этого гестаповца знающим офицером, опытным человеком, полезным группе. Может, Боэр в какой-то момент и не захочет рисковать и просто пристрелит неизвестного майора с обгоревшими документами. Не хотелось Сосновскому выпускать из поля зрения заместителя начальника гестапо. Как минимум его брать надо здесь, возможно, он знает, где архив. Но нельзя действовать, не посоветовавшись с Шелестовым.

Сомнения рассеялись, когда Боэр развернул на столе немецкую, довольно точную крупномасштабную карту. Маршрут, которым он предложил двигаться на запад, и правда был максимально прямым. Более того, немец не собирался больше заходить в какие-то населенные пункты. Леса, балки, преодоление ночами открытых участков местности. Это могло сработать. Но все равно нельзя гарантировать, что архив гестапо не остался на освобожденной территории. Может быть, как раз через такой лесной массив или балку Боэр и проложил «прямой» путь, чтобы забрать документы, спрятанные кем-то из сотрудников, а может, и самим Альбрехтом. Начальник гестапо вполне мог предполагать, что ему не вырваться из окружения, и спрятал ценный архив в этом районе.

День клонился к вечеру. Медленно, лениво, как будто тонул в медвяных луговых цветах и лесной паутине. Гулкие удары дятла в лесу, взлетевшая с озера утка, и снова тишина. Буторин поежился от наползавшей сырости, которая начинала забираться под гимнастерку, и плотнее запахнул плащ-палатку. Они лежали здесь и наблюдали за домом третьи сутки. Сутки до того, как пришел Сосновский, а потом, когда заявились немцы, ждали еще. Шестеро вооруженных гитлеровцев в нашем тылу, да еще в районе проведения операции, – это чрезвычайная ситуация. Буторин приказал сообщить по рации в управление, где сообщение передадут дежурному офицеру и, конечно же, Шелестову.

– Виктор Алексеевич! Движение! – раздался горячий шепот Пети Зотова.

– Спокойно, вижу, – отозвался Буторин, чувствуя, что его молодой помощник, старший лейтенант из Смерш-армии, нервничает. – Фиксируй направления, а я дом.

От уверенного тона московского майора Зотов сразу успокоился. Наверное, и правда все идет так, как и ожидалось. И оперативник принялся определять направление движения группы немцев, которые выходили из дома по одному и сразу приседали возле кустов за развалившимся забором. Из дома вышли уже пятеро, и теперь от забора по двое немцы стали перебегать к опушке. Темнело, но пока фигуры людей было видно неплохо. А что потом? Зотову не терпелось услышать приказ к уничтожению группы немцев. Но такого приказа, скорее всего, не будет. Московская оперативная группа, говорят, подчиняется лично товарищу Берии. И они такими пустяками не занимаются. Подумаешь, шестеро немцев пытаются выйти из окружения. Ну, навели они нас на очередного пособника-полицая. Так это мелочь. Вот если бы группа диверсантов-парашютистов попалась, тогда было бы понятно, почему используются такие силы.

Вот уже к лесу перебежали шестеро. Был с ними и высокий худощавый в гражданском костюме. Буторин стиснул зубы, вглядываясь в фигуру Сосновского. Он пытался по его поведению, по походке, по жестам, осанке понять: его ведут или ему доверяют и взяли с собой. Договоренность или он пленник? Правильно, Миша, иди с ними, иди. А мы будем пасти все стадо. Черт, рано сорвались гады, можно было бы встретиться с Сосновским и поговорить. Теперь только надеяться на его находчивость и опыт.

– Петя, – позвал Буторин оперативника. – Я иду за немцами. Следующая моя точка наблюдения вон у той березы на краю балки. Видишь? Оттуда за ними можно часа два наблюдать, пока не стемнеет.

– А потом? – насторожился старший лейтенант.

– А потом, по-видимому, придется идти за ними! – проворчал Буторин. – Давай, возьми двоих и дуй к дому. Не стрелять, не шуметь! Посмотреть, что там с хозяином. Взять его тихо и готовым к беседе. Попробуй только опростоволоситься! Потом за мной, доложишь ситуацию.