Час гончей (СИ)

Я подошел к прилавку, и спорщицы мигом замолчали: Анфиса торжествующе, старуха напряженно. Уцелевший глаз, затянутый красными прожилками, уставился на мою печатку.

— Отродью Волкодава тут не рады! — буркнула она.

Интересно, моему отцу хоть где-нибудь вообще были рады?

— Хочу купить эту книгу, — я кивнул на томик в ее руке. — Сколько?

— Мало ли, чего ты хочешь, — проворчала одноглазая. — Сказала уже девке твоей, что не продам!

Вот такой тут сервис. В трущобах не говорят на «вы» — эти люди уже и так на самом дне и не верят, что когда-либо поднимутся, а потому и не лебезят перед теми, кто выше.

— Так достаточно? — я выложил несколько крупных купюр на прилавок, предлагая не меньше, чем отдал на аукционе в Синьории.

Хозяйка лавчонки оценила сумму — так, что второй глаз чуть не прозрел. Однако затем еще крепче прижала томик к себе.

— Уйди от греха! — отмахнулась она. — А то подмогу позову!

Вот только, судя по всему, звать было некого. В уцелевшем глазе появилась обреченность, иссохшаяся тонкая рука еще крепче стиснула томик, а на другой руке заиграла Темнота — слабенькая, жиденькая, которая смотрелась весьма жалко. Старуха отчаянно прижимала книгу к себе, понимая, что ничего не сможет мне противопоставить, если я захочу ее отобрать. Так отец обычно и поступал: приезжал, бросал пару монет на прилавок и забирал, что хотел. Стоит ли удивляться, что ему тут не рады? Однако я могу и по-другому.

— Будем силой мериться? — я поднял руку, показывая свою черноту, густую и яркую. — Или попробуем договориться?

— Обидеть слабую женщину каждый может, — отозвалась ведьма и торопливо развеяла свою Темноту.

Следом ее стряхнул и я. Облачко плотного темного дыма пронеслось по хибаре, которое ее хозяйка жадно проводила уцелевшим глазом.

— А если бы я предложил свою защиту? — спросил я. — Знак Волкодава на твоей вывеске?

Глаз с пытливым прищуром уставился на меня.

— Что, мессир решил испачкаться трущобами?

О, уже не отродье, а мессир — прямо прогресс. Не так уж и сильно мое предложение тут не понравилось.

— Я тебе защиту, — продолжил я, — а ты мне услугу. Все интересное, что окажется в твоей лавке, будет сначала проходить через меня. Точнее, через нее — показал я на топтавшуюся рядом Анфису. — Уж я не обижу, — и подвинул к старухе лежавшие на прилавке купюры.

Несколько секунд она дотошно рассматривала меня, а потом костлявая рука проворно сгребла деньги и спрятала в засаленном кармане. Сумма казалась большой, но разлетится вмиг — тут к каждому домишку привязано с десяток ртов, иначе в трущобах не выжить.

— А ты не такой, как отец, — сказала ведьма, протягивая мне томик. — Ну по рукам, мессир.

Не такой, как отец, такой, как отец — да каждое сравнение с ним тянуло на нечто среднее между комплиментом и оскорблением. Хорошую же ты жизнь прожил , папа — нечего сказать.

С книгой в руке и топающей за мной по пятам Анфисой я вышел на улицу.

— Вот же манеры, — проворчала она, перекидывая светлую косу с груди на спину. — Назвала меня твоей девкой…

— Какой ужас, — согласился я.

— Хочешь сказать, — моя собеседница наморщила носик, — я не тяну на твою ведьму?

— А ты себе колдуна ищешь?

— Никого я не ищу, — отрезала она. — Я самостоятельная и независимая!

И люблю лазить по помойкам, из которых меня потом надо вытаскивать — так и просилось продолжением. Потому что мопед, на котором она сюда приехала, стащили, пока у нее шел в лавке первый раунд торгов.

— И вообще, — вновь заговорила Анфиса, — чего это все через меня?

Да потому что по таким свалкам из моих знакомых шаришься только ты.

— Так ты же мой партнер, — напомнил я.

— А, ну да, — довольно отозвалась она. — Сразу б так и сказал…

Вывески как таковой у лавки не было, так что я поднес печатку к двери и, вложив в нажатие Темноты, оставил прямо в самом ее центре яркий знак Волкодава. Старое дерево еще пару мгновений шипело, будто его прожгло насквозь. Теперь любой, кто вздумает залезть сюда, должен сначала подумать, хочется ли ему знакомиться со мной.

Едва я закончил, как дверь со скрипом приоткрылась, и хозяйка лавки вышла на улицу.

— Мессир, — сказала она, с серьезным видом оглядывая меня, — ты допоздна тут не гуляй, лучше домой сразу езжай. Нечего тут делать после заката. Даже тебе.

— Да кто здесь полезет к мессиру Константину? — фыркнула стоявшая рядом Анфиса.

— Глупая еще, — махнула на нее ведьма. — Есть монстры и пострашнее твоего мессира…

Моя спутница открыла рот, собираясь встрять еще в одну перепалку. Попрощавшись со старухой, я затолкал близняшку на заднее сидение. Глеб, все это время отгонявший детвору от машины, плюхнулся за руль.

— Кошелек у меня украли, прикинь, — усмехнулся он, заводя двигатель.

— Главное, что ключи от машины остались.

— Ну так, самое важное я сберег!

Рассказывай сказки — твое самое важное сберег я.

— Здесь надо быть осторожнее, — наставительно произнесла Анфиса с заднего сидения.

Ага, сказала та, у кого здесь украли целый мопед.

Наш внедорожник тронулся с места, покидая трущобы. Однако если еще недавно тут бурлила хоть какая-то жизнь, то сейчас с первыми алыми лучами заката все вокруг будто вымерло. Только наши колеса шлепали по дороге, да окна там, где они были, закрывались с натужным скрежетом — а где их не было, прятались за кусками фанеры, отчего и без того мрачное местечко становилось еще мрачнее. Даже ни один фонарь не горел — потому что их здесь попросту нет.

— Жуткий райончик, — прокомментировал друг, — не хотел бы здесь жить.

Поверь, тут никто не хочет.

Пока он объезжал очередную яму, а Анфиса искала в интернете новый мопед, я распахнул купленный томик, коротко просматривая, что ценного есть внутри — а в последнее время на книги мне везло.

— Что, опять нужен подопытный? — Глеб покосился на старый переплет.

— На этот раз нужен кто-то с Темнотой, — ответил я, листая потрепанные страницы.

— Я могу быть подопытной, — тут же вызвалась наша попутчица.

Да, ты можешь — вот только есть вероятность, что от этих опытов потом будешь слюну пускать и смотреть на мир пустыми глазницами. Так что сначала поучусь на тех, кого не жалко. Благо, тут полстолицы таких.

Вскоре мы подъехали к дому, высадили Анфису по соседству, и близняшка наконец воссоединилась со своей загоревшей половинкой. Мы же пошли переодеваться перед визитом к Садомиру, ибо надо соответствовать. По адресу, который он дал, находился роскошный особняк с выходом на Мойку — так что мы отправлялись прямиком из трущоб во дворец. Вот как увлекательна жизнь.

К дому барона Ольховского мы подъехали, когда на улицах уже начало темнеть, но для его жилища это оказалось дополнительным преимуществом. Изящно подсвеченный фасад ярко выделялся в сумерках, делая особняк еще шикарнее. За витыми воротами раскинулся сад, с другой же стороны находился собственный причал с выходом на Мойку. А ведь этим домиком мы любовались и раньше, когда гуляли с девчонками вдоль каналов. В принципе, посетить такое местечко шло за честь. С самого момента приезда в столицу мы были в особняке только одного аристократа — и то мы туда вломились, в гости нас Женька не приглашал. А это был первый дом человека, который нас пригласил сам, добровольно — причем этот человек еще и с титулом.

Охрана услужливо распахнула перед нами ворота с таким же гербом, как и на печатке Садомира — кинжал и несколько капель, стекающих с лезвия. Мы припарковались на площадке перед особняком и направились к крыльцу.

— А чего, кстати, Ульяну не взял? — спросил Глеб, шагая рядом.

— Ее пугают колдуны.

— Ну да, очень заметно, как они ее пугают, — хмыкнул он. — Аж от страха течет вся…

И сам себе отвесил превентивный подзатыльник. Что ты вообще понимаешь, ты слышал ее историю в общих чертах, я же знал детали.

Только мы поднялись по крыльцу, как дверь сразу же гостеприимно распахнулась. Однако вместо слуги, уместного в таких случаях, нам открыл сам хозяин, явно очень ждавший нас. Но еще до того как мы успели поздороваться, у его ног раздалось бодрое приветственное «тявк! тявк!», и к нам бросился пес, увлеченно обнюхивая — с длинными висячими ушами и морщинистой мордой, будто ее неудачно прогладили утюгом.

— О, вы ему нравитесь, — с улыбкой заметил Садомир.

Пес же елозил вокруг нас носом и тряс отвисшим щекам, пока его впалые глаза смотрели с величественной тоской, как у старого дворецкого.

— Бладхаунд? — уточнил я.

— Совершенно верно, — отозвался его хозяин.

Глеб потрепал пса по гладкой шерсти, и тот стал смотреть еще величественнее.

— Милейший пес, — довольно глядя на него, изрек барон. — Возможно, вы его еще увидите в деле. На охоте ему нет равных. Кое-что вы даже оцените за ужином…

В компании пса и его хозяина мы направились в глубь особняка. Внутри местечко оказалось таким же шикарным, как и снаружи — это был не дом колдуна, а дом настоящего аристократа. Ничего лишнего, пошлого или претенциозного — здесь все было пропитано роскошью, но не кричало, а как бы ненавязчиво указывало на нее, как на нечто само собой разумеющееся. Картины, мраморные статуи, мебель — все было подобрано с тонким отличным вкусом, явно передававшимся из поколения в поколение. Пожалуй, именно такого аристократа дед хотел вырастить и из меня.

— Тут немного пустовато, — сказал Садомир, проводя нам экскурсию по своим владениям. — Но я здесь почти и не живу. В основном провожу время в загородном имении… Кстати, Константин, — мы уже перешли просто на имена, — как член комиссии по рассмотрению жалоб в Синьории могу по секрету сказать, — он неожиданно улыбнулся, — что в этом месяце вы рекордсмен.

— Еще есть те, кто подают жалобы?

— Представьте себе. Ваш отец бы вами гордился.

Хм. А ты хорошо знал моего отца — вот этим бы он точно гордился.

Наконец барон подвел нас к украшенному изящной лепниной проему, за которым начиналась гостиная.

— Прошу, будьте как дома, — сказал он, приглашая нас к накрытому столу, — и ни в чем себе не отказывайте…

Мы и не стали — уж кому-кому, а себе мы обычно не отказываем. Ужин, как и все в этом доме, оказался великолепным. От тарелки к тарелке носился запах диких трав и специй, словно их сюда доставили прямиком с лесной лужайки. Главное блюдо лежало в обрамлении свежих овощей — нарезанная аккуратными кусочками сочная оленина, чей вкус еще больше усиливал кисловато-сладкий соус из рябины. Эта прелестная дичь, как с гордостью сообщил нам хозяин, была добыта с помощью его милейшего бладхаунда. Пес все это время крутился рядом под столом — то у ног хозяина, то у моих, то у Глеба, который не выдержал и бросил ему кусочек оленины. После чего взгляд пса стал еще более величественным, и из-под стала раздалось поистине светское чавканье.

— Меня, кстати, тоже звали Бладхаунд, — поделился Садомир, взбалтывая в руке насыщенное, как кровь, красное вино, прекрасно подходившее к дичи, — когда я работал с вашим отцом, сами знаете где…

— Вы были в Ночных охотниках? — я даже немного удивился.

«А там разве не одни отморозки?» — следом озадачился и Глеб.

Именно. Не думал, что человеку, у которого есть титул и все, что вокруг, это вообще надо — работка там довольно грязная.

Взмахнув рукой с печаткой, барон показал на шрам вокруг своего правого глаза.

— Вот они, последствия работы в Ночных охотниках. Но я ни о чем не жалею. Молодость и красота проходят, а величие остается. Оно того стоило… Это была золотая эпоха, — задумчиво добавил он, — мы продержались тринадцать лет, и никто не мог нас превзойти. С тех пор сменилось уже два поколения Охотников. Но куда им до нас! Мы — легенды…

Конечно, я знал, что вы легенды. Если бы не ваши легендарные Ночные охотники, может, отец бы уделял больше времени мне. Но гоняться за всякими отбившимися от рук отморозками по указке Синьории казалось ему важнее — логично, Темнота же награждает за новые души, а не за общение с сыном.

Кресло хозяина тем временем скрипнуло. Поднявшись, он подошел к камину из белого камня, приятно согревавшего всю гостиную, снял с полки над ним большую фотографию в темно-вишневой рамке и вернулся к столу.

— Никого не узнаете? — Садомир с улыбкой протянул снимок мне.

Там позировала небольшая группка людей, в центре которой, конечно же, стоял отец, еще довольно молодой — выступая вперед, как будто бы из кадра, чтобы остальные топтались за ним. Разумеется, кого бы он пустил перед собой.

— Волкодав, — кивнул на него барон. — А это Доберман, — показал он на красотку рядом с отцом, чей сольный снимок я, кстати, видел в его столе. — Вот Сеттер, вот Гончая, — ткнул он на невысокое чудо в маске. — А это Терьер…

Дальше шла еще парочка пород, словно он нам рассказывал про охотничьих собак.

— Нас тогда так и называли Свора, — хмыкнул Садомир, — и ваш отец был у нас вожаком.

Свора — как мило. И как только не перегрызлись там все?

— Ну а я — Бладхаунд, — продолжил он свой вечер воспоминаний и показал на себя, гораздо более молодого, чем сейчас, и без шрама, стоявшего с другой стороны от отца, сразу за его плечом. — На первый взгляд, звучит как бы не очень уважительно, но это если не знать суть. Бладхаунд — это ищейка, созданная для охоты и ради охоты, и все ее лучшие качества раскрываются именно в охоте. А в ней мне не было равных. Когда нужно было кого-то найти, с этим никто не мог справиться лучше меня…

Он договорил, и на пару мгновений гостиную затянула тишина — лишь его охотничий пес довольно урчал под столом, доедая кусок брошенной Глебом оленины. Его хозяину тоже бы не мешало поесть, а то, судя по утекшему куда-то в прошлое разговору, кто-то слишком много налегал на вино.

— Все это у меня бы было и без вашего отца, — вновь заговорил барон, обводя рукой роскошный интерьер своего жилища. — Мне повезло, я удачно родился. Но без вашего отца у меня бы не было ни известности, ни репутации. А сейчас все знают, кто я, и за это я ему благодарен. Он был удивительным человеком, неподражаемым…

Вот уж точно — во всех смыслах. Садомир тем временем вернулся к камину, бережно водрузил фотографию на место, а затем снял стоявшую рядом небольшую деревянную шкатулку — простую, без узора, резко выбивавшуюся на фоне всего этого богатства — и, открыв ее, достал оттуда белый конверт из плотной бумаги.

— Ваш отец отдал однажды это на хранение, — сказал он, протягивая конверт мне, — сказал, когда-нибудь заберет. Но теперь уж точно никогда. Так что, думаю, я должен отдать это вам.

Я молча взял письмо — довольно легкое, почти невесомое — без адреса и отправителя, запечатанное темно-красным отпечатком вместо сургуча.

— А что там? — спросил Глеб, поглаживая подошедшего к нему за добавкой пса.

— Как видите, — барон показал на красную печать, — это его кровь. Соответственно, и вскрыть это может только человек одной с ним крови.

— И давно отдал? — уточнил я.

— Почти восемь лет назад.

То есть как раз тогда, когда отказался от меня. Может, там доверенность на меня? Зная отца, несильно удивлюсь.