Украденная невеста (ЛП)

— Ой! — Я вскрикиваю, напрягаясь. Это именно то, чего Левин говорил мне не делать, и я слышу, как он выкрикивает это, его слова прорезают туман страха.

— Расслабься, Катерина!

— Ты выкручиваешь мне руку! — Я огрызаюсь и слышу смех Левина. Это не жестокий смех, но что-то в нем пробуждает воспоминание: Степан смеется, склоняясь надо мной, и боль в моем запястье, где пальцы Левина прижимаются к рваной ране, внезапно, кажется, усиливает всю остальную боль в моем теле. Я внезапно освобождаюсь от этого, вырываю свое запястье из его руки, несмотря на острую, жгучую боль, которая следует за этим, и отшатываюсь назад, чувствуя, что бледнею.

— Просто дыши, — говорит Левин, и я смотрю на него снизу вверх, сжимая запястье.

— Я пытаюсь, — шиплю я, и его рот дергается, возможно, это самое близкое подобие улыбки, которое я когда-либо видела на его лице.

— Ты сердишься. Гнев, это хорошо, Катерина. Он лучше, чем страх. Гнев поможет тебе справиться. Если ты когда-нибудь окажешься в ситуации, когда тебе придется защищаться, позволь себе разозлиться. Позволь себе почувствовать ярость из-за того, что кто-то пытается причинить тебе боль, воспользоваться тобой. Используй это и отбрось страх.

— Тебе когда-нибудь приходилось это делать? — Вопрос вылетает раньше, чем я того хочу, и Левин мгновенно напрягается, его лицо вытягивается.

— Это не имеет отношения к твоему обучению, — многозначительно говорит он, и мне приходится бороться с тем, чтобы не закатить глаза.

Конечно, он не собирается мне рассказывать. Мы не друзья, даже не настолько близки, как могли бы быть настоящие тренер и ученик. Мне нужно помнить это. Как бы мне ни хотелось на кого-то положиться, у меня нет никаких гарантий в этом. Не здесь.

— Дыши, — слышу я, как Левин снова инструктирует, и заставляю себя сосредоточиться на этом, на механике дыхания, вдоха и выдоха, вдоха и выдоха. Я в безопасности, говорю я себе, заставляя себя отпустить запястье. Это ненастоящее. Левин не причинит мне вреда. Он учит меня, как защитить себя. Бояться нечего. По крайней мере, здесь ничего нет.

Уверена ли я в этом?

Я говорю себе, что, если я научусь этому, это не имеет значения. Я смогу защитить себя, несмотря ни на что. Хотя я не уверена, насколько я в это верю.

— Не все это будет так просто, — говорит Левин, сжимая губы в твердую линию. Не похоже, что ему все это так уж нравится, но я не думаю, что это имеет значение. Что бы Виктор ни сказал, он сделает. — Злоумышленник будет намного, намного сильнее, чем я только что был, — говорит он, его голос приобретает тот суровый тон, который я так хорошо знаю от Виктора. — Ты должна быть готова к этому.

— Мне нужно быть готовой ко всему этому сегодня? — Парирую я, свирепо глядя на него. — Потому что я не думаю, что я в той форме, чтобы провести десять раундов с кем-либо прямо сейчас.

— Нет. — Рот Левина снова дергается, как будто я сказала что-то смешное. — Но нам действительно нужно продолжить еще немного. Ты готова попробовать еще раз?

Я колеблюсь, но я знаю, что на самом деле у меня нет выбора. Мне не нужно смотреть на Виктора, чтобы знать, какое выражение будет на его лице, или спрашивать, чтобы знать, что он не собирается отпускать меня, пока мы не пройдем все, что он поручил Левину показать мне сегодня. Я могла бы также покончить с этим. Я быстро киваю Левину и вижу, как напряжение в его плечах немного спадает.

— Мы собираемся сделать это снова, но другим способом. Я хочу, чтобы ты взяла меня за руку, а затем я покажу тебе процесс побега. После этого мы попробуем это с тобой снова.

Я тяжело сглатываю, снова кивая. На самом деле я не хочу прикасаться к нему или быть так близко к нему, но это лучше, чем Виктор, я полагаю. По крайней мере, меня не привлекает Левин. Я просто немного боюсь его.

— Возьми меня за руку и заломи мне ее за спину, — инструктирует Левин. — Давай.

Кажется нелепым даже пытаться, но я знаю, что затягивание с этим не избавит меня от этого. Поэтому я подхожу ближе, протягиваю руку, чтобы схватить его за толстое предплечье.

— Вот так, — говорит он ободряюще. — Теперь заведи ее мне за спину. Как только сделаешь это, пни меня по голени, как будто пытаешься выбить ее у меня из-под ног.

Я хмурюсь, мои пальцы все еще свободно обхватывают его руку.

— Это смешно. Я не смогла бы уложить кого-то твоего размера, даже если бы попыталась. Просто нет способа.

— Ты сможешь, если тебя правильно обучат, — настаивает Левин. — И это то, что твой муж поручил мне сделать. — Здесь сделан акцент на слове "муж", как будто он напоминает мне о моем долге перед Виктором или, возможно, о контроле Виктора надо мной. Тот факт, что на самом деле, в конце концов, у меня нет выбора ни в чем. Я здесь только для того, чтобы мной командовали.

Я чувствую, как во мне снова закипает негодование, и моя рука крепче сжимает руку Левина.

— Хорошо. — Левин делает паузу. — Помни, Катарина, победа в бою не всегда зависит от размера. Застать противника врасплох тоже имеет значение, и в этом у тебя есть преимущество, потому что он не будет ожидать, что ты тренировалась.

— Я просто не понимаю, как кто-то моего размера и кто-то твоего могут когда-либо быть одинаково подходящими.

— Дело даже не в совпадении, — терпеливо объясняет Левин, более терпеливо, чем я ожидала, если честно. — Победа в бою, это сочетание техники и простого преимущества. В запланированном бою, нет, конечно, нет. Есть причина, по которой в боксе и ММА существуют уровни веса. Но в реальном жестоком бою не всегда все идет так, как планировалось. Твой злоумышленник может быть недостаточно хорошо обучен, он может быть просто жестоким человеком. Бандиты часто таковыми и являются. Прежде всего, они ожидают, что ты не будешь знать, что делать, и станешь легкой мишенью. Цель здесь, сделать тебя более сложной мишенью. Твоя цель сбежать, а не выиграть бой. Ты понимаешь?

Мне кажется невероятным, даже с учетом его объяснений, что кто-то вроде меня мог когда-либо надеяться избежать нападения кого-то вроде него. Но кое-что из того, что он говорит, имеет смысл. И если есть возможность, что я научусь убегать даже от кого-то вроде него, то я действительно хочу этому научиться.

Я крепче сжимаю его руку, заламывая ее ему за спину, как было указано. Я чувствую, как рука Левина сжимается в кулак, его мышцы напрягаются под моей ладонью, и я следую его команде, чтобы ударить его сзади по ноге, моя ступня соприкасается с его коленом.

— Меня можно сбить с ног, если вывести меня из равновесия, убрать ногу из-под меня и использовать против меня мой размер и вес, — говорит Левин. — И если ты на моей стороне в этом, той, которую удерживают, тогда ты захочешь попробовать что-то подобное.

Его другая рука внезапно появляется, хватая руку, держащую его за руку, когда он выкручивает свою руку в моей хватке, протягивая другую руку, чтобы надавить на мои пальцы. Он делает это не так грубо, как, я уверена, сделал бы в реальной ситуации, но даже то, как он отталкивает мои пальцы назад, заставляет меня ахнуть. Он разрывает мою хватку без особых усилий, делая шаг в сторону, чтобы избежать удара. А затем, так же аккуратно, он снова выкручивает мою руку назад, его ступня касается моей икры, когда он выбивает мои ноги из-под меня.

Я падаю лицом вниз. Его рука поддерживает меня, так что я не падаю на землю, но, тем не менее, это шок, когда я могу удержаться только одной рукой.

— Пошел ты! — Я кричу, извиваясь в его руках, чувствуя, как боль пронзает меня, несмотря на осторожность Левина. У меня перехватывает дыхание, паника снова начинает охватывать меня.

— Ты все еще можешь выкрутиться из этого, — говорит Левин сверху меня. Его рука прижимает мою руку к спине, а в остальном он едва касается меня, хотя я чувствую, как он опускается на колени по обе стороны от моих бедер. Он очень, очень осторожен, чтобы сохранить рейтинг вероятно потому, что его босс и мой муж, настоящий убийца.

— Каков твой первый инстинкт? Что ты должна попытаться сделать? — Голос Левина спокоен, и это вызывает у меня желание причинить ему боль по-настоящему.

Может быть, в этом и смысл.

— Я могла бы ударить тебя головой, — мрачно говорю я ему. — Или пнуть тебя по яйцам. Или свободной рукой швырнуть грязь тебе в лицо.

— Я не рекомендую бить нападающего по яйцам, когда ты лежишь на земле, — криво усмехается Левин. — Это обычно толкает твоего оппонента вперед, и в этом случае ты просто окажетесь в ловушке, а он будет зол. Ты могла бы попробовать бросить ему грязь в глаза, но ты не всегда можешь быть снаружи, и ты не сможешь хорошо прицелиться. Что оставляет…

— Удар головой. Должна ли я попробовать это сейчас? — Я не пытаюсь скрыть раздражение в своем голосе. Я устала, мне больно, и я готова бросить. Я не знаю, почему Виктор решил сегодня снова подтолкнуть меня, но я полностью смирилась с этим.

— В этом нет необходимости. — Рука Левина все еще лежит на моей руке, удерживая ее. — Но при определенных обстоятельствах я бы согласился, что это был бы лучший выбор. Это может напугать твоего нападающего и, возможно, причинит ему боль до такой степени, что его хватка ослабнет. В этот момент ты попытаешься выкарабкаться из-под него, чтобы убежать. — Он делает паузу. — Помни, если у него нет оружия, твоя цель — сбежать. Не беспокойся о том, чтобы вывести его из строя или победить. Просто беги.

— Запуск, который я могу сделать.

— Если он находятся слишком далеко для удара головой, — продолжает Левин, — используй свой собственный вес, чтобы попытаться сбросить его с себя. Способ не обязательно будет такими уж простыми или стабильными, поэтому используй все возможные рычаги воздействия.

Затем он помогает мне подняться, отпуская мою руку, и я поворачиваюсь к нему лицом, глубоко вздыхая.

— Еще пара вещей, — уверяет он меня. — Мы будем больше практиковаться в ударах ногами в другой раз. Я научу тебя, как ударить противника коленом в живот или в пах, чтобы освободить пространство и попытаться убежать. Мы пройдемся по другим препятствиям, и я научу тебя, как выйти из захвата. Здесь есть чему поучиться, но у нас будет больше возможностей в следующем безопасном месте, как только ты поправишься.

Левин снова показывает мне движения, пропуская то, где я оказываюсь на земле, а затем он смотрит на Виктора.

— Я передаю ее тебе.

КАТЕРИНА

Виктор натянуто улыбается, делая шаг ко мне и принимая пистолет от одного из других мужчин. У меня скручивает живот, как только я это вижу, у меня нет абсолютно никакого желания учиться стрелять из пистолета, похоже, мне не дадут выбора точно так же, как у меня не было, когда дело дошло до драки. Несмотря на то, что я выросла в окружении насилия, мне это никогда не нравилось. И никто не ожидал, что мне должно. Я была принцессой мафии, защищенной и изнеженной. Мне не нужно было защищать себя. Не нужно было брать в руки пистолет и учиться из него стрелять.

— Вон там для вас установлены мишени, — говорит Левин, кивая в сторону линии забора сразу за большим сараем, перед которым выставлено несколько человек. — Удачи.

Мне это понадобится, думаю я, следуя за Виктором к забору, мои глаза прикованы к темному металлу пистолета в его руке.

Виктор останавливается в нескольких шагах от забора, его лицо холодное и невыразительное, когда он поднимает пистолет.

— Это то, чем ты научишься пользоваться, — говорит он, позволяя мне взглянуть на него. — Предохранитель пока еще включен, но я научу тебя быстро снимать его и стрелять. Для этого тебе понадобится мышечная память не меньше, чем для рукопашного боя. Как и сказал Левин, тебе нужно уметь действовать, несмотря на страх.

Я пытаюсь сосредоточиться на том, что он говорит, но по какой-то причине то, что он стоит так близко ко мне, вызывает румянец на моей коже, напоминая мне о приснившемся сне, обо всех других вещах, которые произошли между нами. Я не чувствовала ничего подобного, когда Левин был рядом со мной, но теперь, когда Виктор стоит так близко, что я могла бы дотронуться до него, если бы захотела, мое сердце учащенно бьется по причинам, которые не имеют ничего общего с моим беспокойством по поводу использования пистолета.

— Я никогда раньше этого не делала, — тихо говорю я ему, хотя, конечно, он уже знает. — Я не уверена, что у меня получится.

— Тебе нужно научиться, — как ни в чем не бывало говорит Виктор, вставляя обойму в пистолет, чтобы зарядить его. — Это может означать разницу между жизнью и смертью.

У меня вертится на кончике языка сказать что-нибудь короткое и горькое о том, что он мой муж, и должен защищать меня, но я этого не делаю. Отчасти потому, что что-то в том, как мой муж так небрежно обращается с пистолетом, и на его красивом лице прослеживаются суровые черты, возбуждает так, как я бы никогда не подумала, что для меня возможно.

— В этом есть что-то интересное, — говорит мне Виктор, придвигаясь ближе, чтобы передать мне пистолет. Он кладет его мне в ладонь, обхватывая моими пальцами, и дрожь пробегает по мне. Он кажется холодным, тяжелым и смертельно опасным в моей руке, и я хочу вернуть его обратно. От одного этого ощущения у меня подгибаются колени, и я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться.

Я не могу выбраться из этого, поэтому я должна пройти через это. Как-нибудь.

— Тебе нужно собраться, — продолжает он, — чтобы это не вернулось и не ударило тебя по лицу. Сначала мы будем действовать медленно.

— Хорошо. — Я нервно облизываю пересохшие губы, мое сердце все еще колотится в груди. Я не думаю, что у меня это получится. Я не знаю, хочу ли я быть хороша в этом, за исключением того факта, что и Виктор, и Левин, похоже, думают, что мне это может понадобиться.

Виктор внезапно подходит ко мне сзади, и у меня перехватывает дыхание. В течение секунды я перестаю думать о том, как ужасно ощущается пистолет в моей руке, как сильно мне хочется бросить его и вытереть руку, как будто я могу каким-то образом избавиться от ощущения холода в ладони. Вместо этого я интуитивно ощущаю, как близко Виктор, его стройное мускулистое тело, расположенное за моей спиной, его тепло в холодном воздухе. Его руки охватывают мои, двигая пистолет, показывая мне, как его держать, куда класть пальцы, и я чувствую, как он придвигается еще ближе, его тело касается меня. От груди до бедер, он касается моей спины, моей задницы, и я чувствую его запах. Я чувствую запах его кожи, чистого, бодрящего мыла и какой-то травяной аромат в его волосах, и это вызывает у меня дрожь, которая не имеет ничего общего с пистолетом в моих руках.

— Ты в порядке? — Внезапно спрашивает Виктор, его голос звучит низким рокотом рядом с моим ухом, и я тяжело сглатываю, мое сердце подпрыгивает в груди от внезапной смены его тона.

— Я в порядке, — отвечаю я, мой голос немного дрожит. — Я просто…

— Ты можешь это сделать, Катерина. Ты сильнее, чем думаешь.

Я замираю при этих словах. Из всего, что я ожидала от него услышать, это было не это. Он в одно мгновение перестал подталкивать меня к тому, чтобы я снова чувствовала заботу, а стал поддерживать. Как будто он действительно делал это, чтобы помочь мне, а не из-за какого-то странного порыва власти.

— Хорошо, — шепчу я. Еще одна дрожь пробегает по мне, когда его рука покидает мою, касаясь моей руки. Он не отодвигается от моего тела, его тепло все еще так близко ко мне, что это отвлекает, и часть меня надеется, что он не осознает, как он влияет на меня, как сильно я хочу его. И есть другая, меньшая часть меня, которая хочет, чтобы он знал. Которая хочет, чтобы он заставил меня снова почувствовать себя красивой, желанной, как это делал он, даже когда я говорила себе, что не хочу этого.

Возможно, он больше не хочет меня такой. Не такой, какой я выгляжу сейчас, не после всего этого. Но то, как он все еще стоит так близко ко мне, то, как его тело касается моего, говорит мне о чем-то другом. От этого моя кожа становится красной и горячей, и мне еще труднее сосредоточиться на пистолете в моей руке, на том, что я должна с ним делать дальше.

— Держи его ровно, — инструктирует Виктор, как будто моя рука дрожит по собственной воле. — Сосредоточься на цели. Ты будешь вдыхать, а затем выдыхать при выстреле, нажимая на спусковой крючок. Расставь ноги на ширину плеч… правильно. — По какой-то причине одобрение в его голосе заставляет меня чувствовать тепло, небольшой прилив счастья на мгновение сменяет мое беспокойство, и когда он отступает от меня на шаг, чтобы дать мне пространство для съемки, я мгновенно скучаю по ощущению его такой близости ко мне, по его прочности.

Мой пульс снова учащается, когда я смотрю на одну из бутылок, подставленную в ожидании, когда я сделаю выстрел. Думаю, я могу это сделать, даже если на самом деле не хочу.

Вдыхаю. Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как мой палец сжимается вокруг спускового крючка. Мне просто нужно нажать вниз, немного сжать, и прогремит выстрел. Это не такая уж большая вещь. Просто стрелять в бутылку. Не в человека. Не в реального человека. Просто пуля и немного стекла.

Выдыхаю. Я не думаю об этом слишком усердно. Я нажимаю вниз, сжимая, и спусковой крючок спускается легче, чем я ожидала. Может быть даже, слишком просто.

Удар поражает меня, несмотря на предупреждение Виктора. К счастью, я хорошо подготовилась, но от толчка все равно качаюсь на пятках, пистолет в моих руках оказывается в опасной близости от моего носа. Я останавливаю его, прежде чем меня может ударить по лицу, и мне требуется мгновение, чтобы сосредоточиться и действительно посмотреть на бутылку, в которую я только что выстрелила.

Верхняя часть разбита. Это не совсем удачное попадание, но это уже что-то, особенно для первого кадра.

— Ты попала в точку, — говорит Виктор, и в его голосе слышится что-то похожее на нотку гордости. — С практикой ты могла бы стать хорошим стрелком.

— Спасибо. — Ответ приходит автоматически, хотя я и не знаю, что я на самом деле чувствую по этому поводу. Мне нравится быть хорошей во всем, и гордость в его голосе согревает что-то внутри меня, но в то же время это не то, в чем я когда-либо хотела быть хорошей.

— Мы попробуем еще раз, — говорит Виктор, и я прерывисто вздыхаю, чувствуя, как дрожит моя рука, сжимающая пистолет.

— Мне нужна секунда, — быстро говорю я ему. — Мне нужно перевести дыхание. — Он ничего не говорит, когда я поворачиваюсь к нему лицом, и я внезапно понимаю, что он все еще очень близко, между нами меньше ладони. Это никак не замедляет биение моего сердца и мне не легче отдышаться, во всяком случае, я чувствую, как мой пульс подскакивает к горлу, а грудь сжимается, когда я смотрю на него.

Голубые глаза Виктора сверкают под холодным солнцем, на лице прорезались жесткие морщины, но я вижу проблеск чего-то, просвечивающего в этих глазах, чего-то более мягкого. Может быть, гордости. Желание, возможно, каким бы невозможным это ни казалось. Я не знаю, как он мог хотеть меня, но его взгляд непоколебимо прикован к моему. Мой пульс скачет в груди, когда все остальные мысли улетучиваются из головы, кроме того, как он близко, какой он красивый, адреналин от выстрела превращается во что-то другое. Поцелуй меня, думаю я из ниоткуда, мой взгляд скользит вниз к его рту. Я знаю, как хорошо он ощущается на моем, и в других местах, и мне вдруг захотелось, чтобы он поцеловал меня больше, чем что-либо еще в мире.

И я, блядь, не знаю почему.

Неужели из-за пребывания здесь, у черта на куличках, где мир за пределами нас настолько затуманен после всего случившегося, что трудно вспомнить, что он вообще существует? Неужели то, что он сделал для меня за последние дни, то, как он заботился обо мне, так отличается от человека, которого, как я думала, я знаю? Он так давил на меня сегодня, как будто его действительно волнует, смогу ли я это пережить. Он как будто хочет, чтобы я была сильной. Это противоречит всем моим параноидальным мыслям, но если это правда, это означает, что он хочет большего, чем то, что у нас было раньше.

Это означает, что он хочет партнера. Настоящий, равный брак.

Я не знаю, как это возможно для нас. Но прямо сейчас мне все равно. Меня волнует только то, что он стоит рядом со мной и что прошло так много времени с тех пор, как он целовал меня, и я чувствую, как будто моя кровь горячо стучит по венам.

— Виктор. — Шепчу я его имя, сама того не желая, мой язык облизывает сухие губы, и я вижу, как взгляд Виктора немедленно опускается на мой рот. Такое ощущение, что мы перенеслись в нашу спальню, когда я пришла домой, когда он поставил меня на колени, когда он заставил меня хотеть того, о чем я и не подозревала, что могу. Когда я позволила себе забыть, чего хотела, и просто почувствовала, когда я позволила ему доставить мне удовольствие самыми постыдными способами, на которые он только был способен.

Я не должна хотеть его. Но я хочу так, как никогда не хотела ни одного другого мужчину.

Франко не мог мной командовать. Он даже не был мне ровней. Он был капризным ребенком, мужчиной, который хотел, чтобы ему дали власть, потому что у него не было ничего своего. Он не знал, что делать с такой женщиной, как я, которая родилась с местом в мире и властью, которую можно было раздавать. Но у Виктора есть все это. Виктор может делать со мной такие вещи, которые я никогда не представляла даже.

Я хочу, чтобы он поцеловал меня. Я хочу.

— Катерина. — Голос Виктора хриплый шепот на холоде, и я знаю, что на нас со всех сторон смотрят его люди, возможно, даже Левин, но мне все равно. Трепет пробегает по мне при звуке моего имени на его губах, от моей груди и дальше по всему телу, по каждому нерву и вене, пока я не чувствую, что пульсирую от этого, от желания и нужды, и я вижу тот же самый темный жар в его глазах.

Он хочет меня. Я не знаю, как и почему, но он хочет.

Я хочу попросить его поцеловать меня, хочу умолять, но не буду этого делать. Я не буду… я не буду просить, как бы сильно мне этого ни хотелось. Я краснею, несмотря на холод, мое сердце колотится так громко, что я думаю, он должен это слышать, и я знаю, что он видит это в моих глазах. Я чувствую смущение от того, насколько неприкрытым должно быть желание, нахлынувшее так, как это было в моем сне прошлой ночью. И все же, внезапно у меня все болит, мое тело пульсирует от второго удара сердца и потребности.

Что он со мной делает? Я не должна…

— Катерина — Виктор снова произносит мое имя, как будто собирается сказать мне, что мы не можем, или вернуться к уроку. Затем он стонет, его глаза темнеют, когда он протягивает руку, его пальцы хватают меня за подбородок, когда он притягивает мой рот к своему. — Блядь. — Рычит он, а затем, прежде чем я успеваю вздохнуть или подумать, его рот обрушивается на мой, твердый и грубый, и это все, что мне было нужно.

Я не думала, что когда-нибудь снова смогу получать удовольствие от грубости, но, возможно, это то, что мне нужно. Все, что я знаю, это то, что это чертовски приятно, яростно и жестко, когда его губы прижимаются к моим, его язык скользит по шву, толкается внутрь, требуя входа в мой рот, и я даю это ему. Я никогда не была сторонником публичного проявления чувств. Я чувствую, как выгибаюсь навстречу ему, забывая, что здесь есть другие, чтобы видеть, как я погружаюсь в него, нуждаясь в горячем натиске его рта, когда он наклоняется к моему и начинает пожирать меня так, как я не знала до этого момента, что отчаянно желаю.

Я хочу прикосновений, которое доставляют удовольствие, прикосновения, которых я действительно желаю. Я хочу забыть всю боль, весь страх. Боль все еще ощущается, каждая рана в моем теле кричит после упражнений и напряжения, а теперь еще и грубость Виктора, притягивающего меня к себе, но я едва чувствую это. Все, о чем я могу думать, это ощущение того, как мой рот открывается для него, жар его языка, его вкус, и я чувствую страстное желание в его поцелуе. Та же потребность отразилась в том, как он прикасается ко мне.

В этом нет никакого гребаного смысла, но я чувствую подавляемое желание, ночи, когда он хотел меня, его ладони обхватывают мое лицо, когда он прижимает мои губы к своим, а затем пробегают по моим рукам, вниз к талии и бедрам, притягивая меня к себе, когда он снова громко стонет, как будто ему все равно, кто может увидеть или услышать. Звук танцует на моей коже, обжигая каждый нерв, и я стону, настолько разгоряченная жаром, что, насколько я знаю, это могло бы быть русское лето, а не пронизывающий весенний холод. Я чувствую, как будто сгораю изнутри, и я чувствую, какой он твердый, его толстый выступ прижимается к внутренней стороне моего бедра. Это напоминает мне о каждой ночи, которую мы провели вместе, обо всем, что он когда-либо делал со мной, и внезапно я хочу все это повторить.

Я хочу все это.

— О боже, — стонет Виктор, его язык снова проникает в мой рот, и я внезапно представляю, как он валит меня на твердую холодную землю, стаскивает с меня спортивные штаны, входит в меня так, что я чувствую всю эту твердую, горячую толщу, наполняющую меня. Это сводит меня с ума, я никогда не представляла, что меня трахают на глазах у кого-то еще. Я всегда была немного застенчивой, даже правильной, не из тех женщин, которые дико целуются с кем-либо на публике, даже со своим мужем.

Но прямо сейчас я не уверена, что остановила бы его, если бы он попытался.

Он не может иметь этого в виду, в отчаянии думаю я, даже когда он все еще целует меня. Это какой-то трюк, ловушка. Как он может хотеть меня такой? Я чувствую почти отчаяние, то, как он прикасается ко мне и целует меня, как одержимый, как будто он боится потерять меня и никогда не хочет прекращать прикасаться ко мне снова.