Украденная невеста (ЛП)

Не сейчас, когда я изуродована. Никогда больше.

Когда он встает, отступая немного назад, чтобы дать мне место для попытки встать, я говорю себе, что это должно принести облегчение. В конце концов, я затеяла этот брачный торг, чтобы уберечься от постели Виктора. Любая причина, по которой он тоже этого хочет, должна вывести нас на ту же страницу. Я буду свободна от его требований. Свободна от необходимости ложиться и раздвигать ноги, чтобы подарить ему наследника. Свободна от его развратных желаний и удовольствий, свободна от того сбивающего с толку способа, которым он заставляет меня чувствовать. Свободна от всего, за исключением самых основных обязанностей, требуемых от меня как от жены Медведя. В некотором смысле, я должна быть благодарна Андрею и Степану. Они дали моему мужу повод не хотеть меня, а мне, выход из требований моей супружеской постели. Так почему же я чувствую себя такой несчастной?

Я медленно встаю, приподнимаясь с матраса, и вижу Виктора, зависшего у моего локтя, как будто ожидающего, нужно ли ему будет меня ловить. Каждое движение причиняет боль, дыхание застревает в легких, но я заставляю себя продолжать. Я не хочу быть слабой. Я не хочу быть обузой. Я хочу снова быть собой. Женщиной, которая справилась со всем, что ей до сих пор удавалось. Я отказываюсь позволить двум русским головорезам и их склонности причинять боль женщинам стать моим падением.

— У меня получится, — тихо говорю я, протягивая руку, чтобы ухватиться за столбик кровати, чтобы не упасть. Я не уверена, что все получается, но я не хочу полагаться на Виктора больше, чем должна. Если я добьюсь своего, это положит начало расстоянию между нами, которое будет шире и холоднее, чем русская тундра. У меня будет своя жизнь, а у него своя, и мы будем пересекаться, только в случае крайней необходимости. У меня есть все основания, которые мне нужны сейчас, чтобы все было именно так, и у него тоже должны быть.

Виктор плотно сжимает губы, как будто моя настойчивость в том, что я могу сделать это сама, расстраивает его, но я игнорирую это. Когда я уверена, что больше не упаду, я делаю шаг от кровати, а затем еще один, и еще. Каждая потраченная впустую мышца в моем теле протестует, но я стискиваю зубы, борясь с болью.

Я не буду слабой. Я не буду беспомощной. Поскольку Виктор такой, какой он есть, и мой брак с ним нерасторжим без нарушения мирного соглашения с Лукой, мне нужно быть готовой к тому, что кто-то попытается использовать меня против него в будущем. Это опасная жизнь, и я всегда это знала. Я просто не представляла, насколько сильной мне нужно быть. Теперь это прекращается. Я должна быть в состоянии позаботиться о себе. Я не могу доверять никому другому.

Я чувствую его присутствие у себя за спиной, пока пробираюсь к двери, шаг за шагом, деревянный пол холодит мои босые ноги.

— Я хочу немного солнечного света, — тихо говорю я, когда моя рука тянется к дверной ручке. — Есть ли где-нибудь, где я могу получить его, не выходя на улицу?

Виктор колеблется позади меня.

— В задней части коттеджа есть закрытое крыльцо, — наконец говорит он. — Большинство окон заколочены, чтобы обеспечить безопасность любого, кто здесь находится. Но я могу попросить людей убрать несколько штук, совсем ненадолго, чтобы ты могла погреться на солнышке.

Мое сердце подпрыгивает в груди вопреки моему желанию. Я ожидала, что он скажет нет, напомнит мне об опасности, скажет, что желание немного погреться на солнышке было ненужной, эгоистичной прихотью. Но он этого не сделал. Он просто нашел способ дать мне то, что я хочу, то, что нужно мне прямо сейчас. Возможно, это самое доброе, что когда-либо делал для меня мой муж.

— Спасибо, — тихо говорю я, поворачивая ручку и открывая дверь. — Это не обязательно должно длиться долго, если это опасно. Всего несколько минут.

— Подожди здесь, — строго говорит Виктор, обходя меня. — Я не хочу рисковать тем, что ты упадешь, и некому будет тебя подхватить. — Он поворачивает по коридору, исчезая из виду на несколько мгновений, а затем внезапно возвращается с Левином. — Левин поможет тебе добраться до крыльца, — говорит он мне, переводя взгляд с нас двоих на него. — Я пойду попрошу людей убрать доску.

Мне еще менее комфортно, когда Левин под руку со мной. Он зависает еще больше, чем Виктор, вероятно потому, что знает, что это его задница в огне, если со мной что-нибудь случится. Я знаю, что нянчиться со мной, пока я медленно, запинаясь, крадусь по коридору шаг за шагом, это, вероятно, последнее, что он хочет делать в мире, и я поднимаю на него извиняющийся взгляд. У меня нет никаких причин не любить Левина, кроме его участия в отвратительном бизнесе Виктора.

— Мне жаль, — говорю я ему хрипло, слова все еще кажутся странными и липкими в моем неиспользованном горле. — Я знаю, что это не твое представление о хорошем времяпрепровождении, вести меня по коридору, как слепого щенка.

— Я сделаю все, что требуется для тебя или Медведя, — официально говорит Левин, глядя на меня, но не встречаясь со мной взглядом. Интересно, будет ли нарушением протокола, если он посмотрит прямо на меня? Встречаться взглядом с женой Пахана, нарушение какого-нибудь закона Братвы? Я бы не удивилась, если бы это было так. — Мой долг, следить за тем, чтобы с тобой все было в порядке, когда Виктор не может.

Его официальность говорит мне все, что мне нужно знать. Я не развиваю тему дальше, просто киваю, пока мы спускаемся вниз, старательно медленно, шаг за шагом, пока, наконец, мы не проходим через кухню и не выходим на закрытую веранду в задней части коттеджа, о которой мне рассказывал Виктор. Несколько его людей все еще стоят там, снимая несколько досок, и ни один из них не смотрит мне в глаза. Они все отводят свои взгляды, то ли потому, что от них это требуется, то ли потому, что им невыносимо смотреть на меня, я не знаю.

Что я знаю, так это то, что солнечный свет, льющийся через окна, это именно то, что мне было нужно. Небо снаружи в основном серое и облачное, но сквозь него пробиваются отдельные лучи, которых достаточно, чтобы согреть мою бледно-землистую кожу и заставить меня снова почувствовать проблеск жизни. После грязной хижины, в которой меня держали в плену, и дней, проведенных в постели в этой полутемной комнате, одного вида неба, деревьев и внешнего мира, в целом, простирающегося передо мной, достаточно, чтобы мое сердце затрепетало в груди.

Это похоже на свободу. Как будто у меня все еще есть жизнь и будущее, несмотря на все это. Как будто в какой-то момент я уйду отсюда, и смогу начать собирать все это воедино. Прямо сейчас это значит для меня больше, чем что-либо другое.

Я жива.

И я планирую сохранить все таким образом.

ВИКТОР

С наступлением ночи в доме становится тихо. Есть предварительное ощущение, что пока мы в безопасности, хотя я знаю, что мне нужно перевезти Катерину как можно скорее. У всех возможных окон и дверей стоят охранники, а также усиленная охрана Андрея и Степана. Однако вряд ли они в состоянии попытаться сбежать.

Я позаботился об этом.

Чего я хочу, так это спать рядом со своей женой, но она пока не в том состоянии, чтобы я мог это сделать. Доктор предостерег меня от всего, чтобы не в коем случае не толкнуть ее или нарушить процесс выздоровления, и последнее, что я хочу сделать, это усложнить ей задачу. Ей нужно вылечиться как можно быстрее и эффективнее, особенно потому, что мы не можем оставаться в этом доме намного дольше. За ней и за нами все еще охотятся люди, и чем дольше мы остаемся на одном месте, тем опаснее это становится.

Мне требуется много времени, чтобы заснуть. Когда я наконец засыпаю, мой сон беспокойный и прерывистый, прерываемый снами, которых у меня давно не было.

Катя, в день нашей свадьбы, блистала в шелке и кружевах, ее светлые волосы каскадом ниспадали на плечи, а нежное личико в форме сердечка светилось радостью. Ее щеки пылали, ее руки сжимали мои у алтаря, мы оба были молоды и полны радости от того, что нам вообще позволили это сделать, заключить брак по любви, когда так много людей в нашем положении женились ради статуса, богатства или власти. Я, не в силах поверить, что мне посчастливилось завоевать ее любовь, этот яркий пример русской грации и красоты, жену, которой мог бы гордиться любой мужчина.

Ее тело в нашей свадебной постели, руки повсюду, слишком большая спешка, чтобы снять с нее платье. Руки, поднимающие ее выше бедер, клубок кружев, ее голова откинута назад, ее прелестные розовые губки приоткрыты в судорожном вздохе, когда я вонзаюсь в нее, постанывая от удовлетворения. Моя рука на ее лице, глаза сцеплены, тела сплетены в страсти, которая, как мы наивно, по-юношески верили, никогда не угаснет, и ничто никогда не сможет встать между нами. Мы были молоды и любили друг друга. Мы были непобедимы.

Катя, ее гладкий плоский живот, начинающий раздуваться от ребенка, которым будет Аника, ее лицо светится от счастья, она клянется, что подарит мне сына. Наследника, ребенка, который будет носить фамилию Андреевых. Вести бизнес, который она не до конца понимала, потому что я держал ее в неведении. Потому что я не знал, как сказать женщине, которую я люблю, что я покупаю и продаю других женщин, что это то, чем всегда занималась моя семья, несмотря на то, как я пытался оправдать это в своем уме. Даже тогда я знал, что моих оправданий будет недостаточно. Но это было то, что я всегда делал. Я не знал другого способа.

Моя жена, сияющая, как богиня, во время беременности, хотя она вряд ли так думала. Изображения вихрем проносятся мимо, нас двоих, не понимающих, на пороге чего оказались, носимся по моему слишком большому дому, обещая наполнить его детьми.

Аника, с криком появляющаяся на свет. Воспоминание, которое я всю жизнь презираю, когда моя жена отвернулась от нашей дочери, увидев, что не подарила мне сына, и как она отказалась слушать, когда я сказал ей, что это не имеет значения, что она может подарить мне сыновей позже, что наша дочь будет такой же красивой, как и ее мать.

Начало конца.

Это не те вещи, о которых я хочу вспоминать. Не те вещи, которые я хочу помнить. Но, застигнутый беспокойным сном, все они все равно возвращаются ко мне.

Первый разлад между нами, из-за того, что Катя держала Анику всегда на расстоянии, как будто девочка была признаком ее собственной неудачи. То, как изменился наш секс, став упорной гонкой за тем, чтобы снова забеременеть, вместо страстных занятий любовью, которые были раньше. Катя, отворачивающая от меня лицо, когда я пытаюсь поцеловать ее, держа ее обнаженное тело в своих руках. Катя, говорящая мне, что я никак не могу простить ей, что мой первенец не был сыном. Катя, которая не слушает, неважно, как часто я воркую и балую свою дочь, неважно, как часто я говорю ей, что обожаю Анику, потому что она во всех отношениях крошечная копия моей любимой жены. Катя, которая сейчас может думать только об одном, чтобы подарить мне сына.

Вторая беременность и чуть теплая постель. Моя жена, бережно прижимающая к себе живот, как будто она могла изменить пол ребенка, просто достаточно сильно захотев. Моя жена, которая отказывается кормить грудью вторую дочь, которую она мне дарит, и отворачивающаяся от нее.

Наша первая настоящая ссора. Крики, вопли, оскорбления, которые я унесу с собой в могилу. То, что я наговорил в страхе за своих детей, беспокоясь, что они вырастут без любящей матери. Ночью я затащил ее в свою постель и сказал ей, что если она так сильно хочет подарить мне сына, то может снова взять мой член, прежде чем будет готова к этому.

Ночь, о которой я буду сожалеть всю оставшуюся жизнь.

Моя жена, не похожая на ту, на которой я женился. Более грустная, эгоистичная, меркантильная, одержимая своим телом и своей красотой и сохраняющая их, несмотря на ее настойчивое желание подарить мне еще детей. Сын, в котором, признаюсь, нуждался и я, независимо от того, как сильно я любил своих дочерей.

Ее любовь ко мне, угасала по мере того, как она училась любить детей, которых не собиралась мне дарить и как отстранялась от дочек. Ее маленькие радости заключались лишь в салонах красоты, драгоценностях, и то угасали, из-за неудачных попыток подарить мне сына. Я помню ее ужас, когда некоторые другие жены моих людей, приехавшие в гости из Москвы, оступились и рассказали ей о моем бизнесе больше, чем я когда-либо хотел, чтобы она знала.

Слезы, которые она выплакала, то, как она отвернулась, когда я спросил, побагровев от ярости, планирует ли она отказаться от дома, дизайнерских платьев и драгоценностей, стекающих с каждого дюйма ее тела, поскольку она так сильно ненавидела все, что я делал.

Я вспомнил последний раз, когда я брал ее, и то, как свет играл на драгоценностях на ее безымянном пальце, огромном бриллианте, с которым я просил ее выйти за меня замуж, и двух кольцах, которые я подарил ей на рождение наших дочерей. Все это разозлило меня. Я удерживал ее руку, желая сорвать бриллианты с ее пальца. Грубость тоже что-то пробудила в ней, какие-то эмоции, которых я давно от нее не испытывал, и она трахнула меня в ответ так, как не трахала раньше. Благодарный просто за то, что снова почувствовал что-то помимо вялой печали или надутых губ от моей жены, я не придал этому значения.

Я держал ее в своих руках и наслаждался ощущением ее тела, как раньше. Ее сладкие, горячие объятия, мягкость ее полных грудей и пышных бедер, изгибы, которые она так ненавидела и которые я любил чувствовать под собой, обернутыми вокруг себя. Когда мы закончили, она сонно прошептала рядом со мной, что, возможно, у нас родился сын.

А потом я уехал на месяц в командировку в Россию.

В следующий раз, когда я увидел ее, это было в ванной наверху, кровавая вода выливалась на мраморный пол, ее лицо было бледным и неподвижным, руки раскинуты.

Во сне я слышу, как снова выкрикиваю ее имя. Я вижу, как несусь через ванную, поскальзываюсь в воде на полу и тяжело падаю на колени, протягивая руки к своей жене. Я снова в своем собственном теле, вытаскиваю ее из ванны на руки, целую ее, пытаюсь дышать за нее, зову ее по имени. Пытаюсь вернуть ее.

Во сне я не вижу коробки на столешнице или продолговатой пластиковой формы рядом с ней. Я не держу ее в руке и не вижу то, что превратило мое сердце в камень. Я не вижу ничего, кроме своей жены, окровавленной и мертвой у меня на руках. Я ничего не чувствую, кроме огромной уверенности, что кто-то, должно быть, убил ее, что это чья-то вина. Что моя жена не могла покончить с собой, как трусливая сука.

Во сне никто не врывается на звук моих криков. Никто не пытается вырвать Катю из моих рук, не утешает меня и не говорит, что это, должно быть, самоубийство, что никакого взлома не было, никаких признаков присутствия кого-либо еще, что даже самый лучший из убийц не мог не оставить абсолютно никаких следов.

Во сне я остаюсь один, слезы текут по моему лицу впервые в моей взрослой жизни, когда я баюкаю тело моей жены в своих объятиях, мои глаза плотно закрыты, я шепчу ее имя. Умоляю ее вернуться ко мне. Говорю ей, что я заглажу свою вину перед ней, что я все изменю, что я буду таким, каким ей нужно, чтобы я был. Если бы только она вернулась ко мне.

На краткий миг мне кажется, я чувствую, как она шевелится. Мне кажется, я слышу, как она шепчет мое имя, но я слышу не голос Кати. Я открываю глаза, и я вижу бескровное тело Катерины с бледным лицом, ее безвольное тело в моих руках, усеянное тысячью порезов.

Моя вторая жена, такая же мертвая, как и первая.

Еще одна женщина, которую я подвел.

Она открывает свои холодные, мертвые глаза и шепчет мое имя.

ВИКТОР

Я резко выпрямляюсь в постели, задыхаясь. Прошло много времени с тех пор, как мне снились подобные кошмары. Бодрствующая жизнь Пахана дает достаточно пищи для кошмаров. Они редко снятся мне во сне. Фактически, за исключением первых месяцев после смерти Кати, известно, что у меня их вообще не было.

Но, я полагаю, сейчас все по-другому.

Я провожу рукой по лбу, вытирая холодный пот. В комнате темно, тесно и жарко, несмотря на холод, и я откидываю одеяло, соскальзываю с кровати и направляюсь к двери, даже толком не зная, куда иду. Я говорю себе, что иду на кухню за стаканом воды, но вместо этого ноги ведут меня в другом направлении. Дальше по коридору, в комнату Катерины.

В комнату моей жены.

Я говорю себе, что зайду только проверить, как она, что я хочу сам убедиться, что сон был всего лишь сном. Что она жива, крепко и безопасно спит в отведенной ей комнате, что завтра я начну процесс выяснения, как перевести нас в новый безопасный дом, и все будет хорошо.

Моим глазам требуется некоторое время, чтобы привыкнуть к темноте в ее спальне. Я вижу ее стройную фигуру под одеялом, так непохожую на Катю. Разница, которая мне нравится, потому что это означает, что я не думаю о своей первой жене, когда я в постели со второй, и когда я это делаю, это не для того, чтобы сравнивать их типажи.

Мне нравится, какой нежной кажется Катерина в моих руках, какой хрупкой. Мне нравится ее маленькая грудь и маленькие твердые соски, узкий изгиб ее талии, то, как я могу сжать ее бедра в своих руках. Углы ее лица, ее широко раскрытые глаза. Все в ней заводит меня, заставляет меня дико возбуждаться так, как я и не подозревал, что могу еще чувствовать. Возможно, она и не растопила мое сердце, но она пробудила во мне жар, который я считал одинаково мертвым. Первая версия так долго была заморожена, что ничто не могло ее изменить. Не после того, что я видел. Не после того, что произошло.

Я не могу пройти через это снова. Я не буду.

Я медленно подхожу ближе к кровати, чтобы разглядеть очертания ее лица в прохладной темноте. Она издает тихий звук во сне, и я замираю на месте, чувствуя, что становлюсь еще тверже. Мой член напрягся от одного взгляда на ее очертания в постели, ноющий после стольких дней вдали от нее. Этот тихий сонный стон посылает новый прилив крови к моему паху, боль пронзает меня, когда я смотрю вниз на свою жену. Я хочу ее. Я знаю, что сейчас она считает себя менее красивой, я вижу это в ее глазах, в том, как она отстраняется и не встречается со мной взглядом, когда я смотрю на ее обнаженное тело. Я вижу, как она думает о шрамах, которые останутся, о том, как изменили ее те два монстра в сарае, что она никогда больше не будет той женщиной, на которой я женился. Но ничто из тех травм не изменило того, как сильно я хочу ее. Когда я смотрю на нее, я не вижу ничего, кроме той же самой красивой женщины, которая довела меня почти до безумия желанием, разочарованием и потребностью.

Они пытаются отобрать ее у меня. Я не позволю им добиться успеха.

Я знаю, что должен оставить ее в покое, вернуться в свою комнату и попытаться еще немного поспать самому, надеюсь, на этот раз без сновидений. Но я чувствую себя прикованным к месту, не в силах отвести взгляд от ее лица, которое становится еще более четким, когда мои глаза привыкают к темноте. Она выглядит такой красивой, такой умиротворенной, ее мягкие губы приоткрываются при дыхании, и я снова чувствую эту ноющую, сводящую с ума пульсацию в моем члене, когда смотрю на нее сверху вниз.

Моя рука непроизвольно скользит вниз, касаясь мягкого хлопка, покрывающего мой член, чувствуя, как он втягивается в мою ладонь от легкого прикосновения. У меня уже несколько дней не было релиза, я был слишком сосредоточен на том, что от меня требовалось, слишком беспокоился о Катерине, слишком беспокоился о будущем моей семьи и моего бизнеса. Но сейчас, в темной тишине ночи, когда я стою рядом с кроватью моей жены, все это, кажется, ускользает. Нас только двое, и я нуждаюсь в ней, как никогда в своей жизни не нуждался в женщине, я никогда никого не хотел так одержимо сильно.

Я не могу ее трахнуть. Даже я не такой монстр. Она все еще слишком травмирована, и я знаю, что она не захочет меня. Не сейчас, и я не буду принуждать ее, не после того, через что она прошла. Но мне нужно что-нибудь. Какое-нибудь облегчение.

Я чувствую себя почти как во сне, когда снова вытаскиваю свой член, мгновенное удовольствие от ощущения его бархатной кожи под моей ладонью, твердой как камень и обжигающе горячей, заставляет меня втягивать воздух сквозь зубы. Прошло слишком много времени с тех пор, как я кончал, и я начинаю медленно гладить, забывая, что это такое, что я делаю, как бы это выглядело, если бы кто-нибудь это увидел.

Никто этого не увидит. Никто другой не осмелился войти в спальню моей жены посреди ночи.

Никто, кроме меня.

Я смотрю вниз на ее приоткрытые губы, страстно желая прижаться к ним своим членом, почувствовать теплый влажный жар ее рта. Она выглядела такой красивой, стоя на коленях, такой милой, когда открыла рот, чтобы принять меня, ее глаза были широко раскрыты и умоляющими, ее волосы были намотаны на мой кулак. Ее горло было таким приятным, когда я трахал его, и я сжимаю руку вокруг своего члена, желая почувствовать это снова. Желая почувствовать, как ее горячее горло сжимается по всей моей длине, пытаясь выдавить из меня сперму, выпить ее.

Я должен сделать это быстро, гладить сильно и стремительнее, кончить как можно эффективнее, снять напряжение и вернуться в свою комнату. Но теперь, когда я начал, я хочу, чтобы это продолжалось. Если я не могу трахнуть свою жену, я хочу смотреть на ее лицо, когда дрочу себе, представлять, как моя сперма окрашивает эти розовые губы. Боже, я хочу гораздо большего.

Я снова хочу ее всю, ее тугую горячую киску и крепкое сжатие ее задницы вокруг меня, напоминание о том, что все ее тело мое, что оно принадлежит мне. Что она моя жена, моя невеста, моя, чтобы трахаться так, как мне заблагорассудится. Брать, обладать, чтобы…

Я стискиваю зубы, сдерживая стон, который мог бы разбудить Катерину и выдать меня, когда волна чистого удовольствия проносится от моего члена к пальцам ног, прижимая их к деревянному полу, когда я глажу от яичек до кончика, потирая ладонью влажную головку члена, когда я смазываю себя собственным возбуждением, истекающим сейчас от силы моей потребности.

Блядь. Желание сорвать одеяло и осмотреть каждый дюйм ее обнаженного тела почти неконтролируемо, перевернуть ее на спину и раздвинуть бедра, и погрузиться в нее еще сильнее. Я жажду ее тепла, ее влажности, того, как я чувствую, как она сжимается вокруг меня, когда я беру ее вопреки себе, и мой член снова пульсирует в моем кулаке, твердый, нетерпеливый и желающий. Мне требуется весь мой самоконтроль, чтобы оставаться прикованным к месту, мои движения все быстрее и быстрее, мой взгляд прикован к губам моей жены, когда я чувствую, как мои яйца сжимаются от надвигающегося оргазма, который, я знаю, я больше не смогу сдерживать. Не имеет значения, как сильно я хочу, чтобы это продолжалось. Мне нужно кончить. И я сделаю это, вспоминая, как рот моей жены обвивается вокруг меня, как ее горло сжимается в конвульсиях, когда она глотает каждую каплю…

Блядь! Я мысленно проклинаю на русском, моем родном языке, все, что могу вспомнить, когда наслаждение пронзает меня, раскаляя добела каждый нерв, освещая мое тело, когда я обхватываю ладонью головку члена и чувствую, как она выстреливает, горячая и густая, в мою руку. Я сжимаю его левой рукой, толкаясь в ладонь, как в неглубокую киску, продолжая поглаживать правой, когда сжимаю челюсть так сильно, что кажется, будто мои зубы могут хрустнуть в попытке сохранить молчание. Я не хочу будить ее и пугать, но, клянусь богом, я не могу сказать, что пожалел бы об этом, даже если бы сделал. После того, как я оказался внутри нее, этот оргазм, один из лучших, которые у меня были.

Я кончаю дольше, чем когда-либо в одиночку, мой член накачивает сперму в мой кулак, пока я не чувствую, что мои яйца свисают ниже, полностью опустошенные. Я срываю с себя рубашку одной рукой, комкая ее в левой, а другой сжимаю свою все еще твердую эрекцию. Я делаю шаг ближе к кровати, чувствуя, как мой член все еще пульсирует от последних толчков моего освобождения.

Я не должен этого делать. Я могу разбудить ее, и, кроме того, она спит. Она понятия не имеет, что я сделал. Но я вижу, как последняя капля моей спермы выступает на кончике. Я делаю еще один шаг ближе, пока не могу провести бархатной головкой члена по ее слегка приоткрытым губам, оставляя последнюю каплю спермы на ее округлой нижней губе, влажно блестящей в темноте.

Когда я отстраняюсь, моя эрекция, наконец, начинает ослабевать, она издает еще один тихий стон, и облизывает губы во сне. Черт. Мой член пульсирует, снова на грани отвердения, и я чувствую, как он немного набухает в моем кулаке, когда я отодвигаюсь. Я мгновение смотрю на нее, почти не в силах поверить в то, что только что увидел.

Вид ее розового язычка, бегающего по нижней губе, слизывающего капельку моей спермы, о которой она не подозревает во сне, будет тем, что я буду вспоминать, дроча, в течение долгого, блядь, времени. Этого почти достаточно, чтобы мне захотелось прийти снова, здесь и сейчас.

Вместо этого я удаляюсь в свою комнату, говоря себе не испытывать судьбу. Коридор дома, к счастью, пуст, хотя в любом случае никто не осмелился бы задавать мне вопросы, даже Левин. Я надеялся, что релиз облегчит мне засыпание, но вместо этого, когда я ложусь, я совершенно бодрствую, в моем теле все еще пульсирует адреналин. Я смотрю в потолок в темноте, заставляя себя думать о Катерине и ее языке, бегающем по губам, вместо всех других мыслей, которые угрожают захлестнуть меня. Утром будет достаточно времени для решения этих проблем. Сейчас мне нужно выспаться, чтобы я мог работать с ясной головой.

К сожалению, сегодня ночью мне трудно уснуть. Возможно, я проведу еще несколько часов без сна и на следующее утро встану тяжелым и измученным.

Мой первый звонок Луке, чтобы договориться. Нам нужно перевезти наши семьи в следующее безопасное место, в том числе и его, благодаря нашей сделке. София в такой же опасности, как и все остальные, из-за моего союза с ее мужем.

— Россия? — Недоверие в голосе Луки очевидно, когда я говорю ему. — Ты хочешь, чтобы я перевез свою семью в безопасный дом в России?

— Это не просто конспиративная квартира, — говорю я ему категорично. — Это чертова крепость. София будет там защищена. И ты, и я, и Лиам проведем там нашу собственную встречу, чтобы решить, как поступить с Алексеем.

На другом конце провода наступает минута молчания.

— Он взял все это на себя, — наконец говорит Лука. — Верные тебе люди либо сбежали с Михаилом, либо мертвы. Михаил сейчас у тебя дома, охраняет твое хозяйство с тем, что осталось от твоих людей, но, насколько я знаю, Алексей скоро сделает ход. Ты прав, что забираешь их оттуда. Я возьму столько солдат, сколько смогу, и выведу их до того, как Алексей сможет мобилизоваться, но твое дело…

— О бизнесе я позабочусь позже, — говорю я, и это серьезно. — Я хочу, чтобы мои дети были в безопасности. — Я делаю паузу, вспоминая кое-что еще, что, без сомнения, расположит ко мне мою жену, независимо от того, как она себя чувствует в эти дни. — Возьми с собой и Анастасию Иванову, — твердо говорю я ему. — У Алексея на нее особый зуб за то, что она проникла в мои ряды. Она в такой же опасности, как и все остальные.

Я слышу удивление в голосе Луки, когда он соглашается, и я знаю почему. Я ясно дал понять, что мне не нравится бывшая балерина, с которой подружилась моя жена, по тем же причинам. Она соблазняла моих людей, добывала информацию и шпионила за моими рядами, если бы она была мужчиной, или если бы я был полностью волен делать с ней все, что мне заблагорассудится, я мог бы приказать убить ее или продать за ее преступление. Я знаю, кем был ее отец, и я не могу не думать, что в семье Ивановых течет кровь предателя. Я ей не доверяю. Но частью сделки Луки о мире после смерти Франко Бьянки и Колина Макгрегора было то, что Анастасия не будет наказана. Он настаивал на том, что то, что она сделала, она сделала из любви к своей лучшей подруге и что он так же виноват в ее действиях, как и все остальные, поскольку держал Софию в неведении.

Вопрос был не в том, согласен я с его оценкой или нет, а в том, соглашусь ли я оставить Анастасию в покое. Я согласилась, поскольку жизнь одной маленькой балерины-предательницы не стоила крови, которая была бы пролита, если бы я продолжил сражаться с Лукой. Как только я услышал, что Франко сделал с ней, у меня стало еще меньше желания наказывать ее дальше. Его жестокость намного превзошла все, что я мог бы сделать, чтобы наказать любую женщину. Именно поэтому я ни с какой совестью не могу оставить ее на милость Алексея. Я знаю, как глубоко его негодование и ненависть к ней, и я знаю, что то, что он сделал бы с ней, если бы она попала к нему в руки, это из области ночных кошмаров.

Ничего такого, что я охотно позволил бы увидеть любой женщине, тем более подруге моей жены. Катерина никогда бы мне этого не простила. И по какой-то причине в эти дни прощение моей жены очень важно для меня. Это то, что я не могу выбросить из головы, когда заканчиваю переговоры с Лукой и вешаю трубку. Меня не должно волновать ее прощение, эмоции или желания. Она моя жена, жена по расчету, которая никогда не была предназначена для чего-то большего, чем подарить мне наследника, которого первая жена не смогла. Наследника, которого трусливая первая жена украла у меня. Но каким-то образом, за то короткое время, что мы женаты, она проникла мне под кожу. Заставила меня чувствовать то, что выходит за рамки желания, то, что, как я думал, я больше не могу чувствовать.

Мужчина, который стоял в ее комнате прошлой ночью, лихорадочно доводя себя до оргазма, глядя на ее рот, мужчина, который размазал свою сперму по ее губам, пока она спала, это не тот мужчина, которого я узнаю. Я никогда раньше не был таким человеком. Катерина превращает меня в одержимого ею. И если есть что-то, что я знаю превыше всего, так это…

Навязчивые идеи опасны.

КАТЕРИНА

У меня ограниченное количество времени на восстановление. Когда Виктор принес мне завтрак этим утром, он сообщил мне, что через два дня мы переедем в другое безопасное место. Он выглядел почти извиняющимся, когда сказал это, поставив передо мной поднос с завтраком, как будто ему было плохо. Как будто он хотел дать мне здесь больше времени, чтобы я могла исцелиться самостоятельно, не беспокоясь о том, что нужно уезжать.

Я хотела рассказать ему о странном сне, который приснился мне прошлой ночью, о том, как он зашел в мою комнату и наблюдал за мной, пока я спала, о странном соленом привкусе на моих губах этим утром, как будто то, о чем я мечтала, произошло на самом деле. Но от одной мысли о том, чтобы произнести это вслух, рассказать Виктору о том, что он делал в том сне, мои щеки вспыхнули и загорелись, и я поняла, что никак не смогу ему рассказать. Кроме того, у меня нет причин делиться этими фантазиями со своим мужем. Нашему браку никогда не суждено было стать реальным, и теперь, когда он, возможно, больше не хочет меня, такого больше никогда не будет. Вот и хорошо, говорю я себе, глядя на миску с овсянкой и маленькую тарелку с яйцами перед собой и еще один стакан молока.

— Чтобы помочь тебе восстановить силы, — твердо говорит Виктор. — Я знаю, это трудно, но тебе нужно съесть все это, Катерина. Сегодня у нас будет трудный день, но это необходимо.

В его голосе звучит серьезность, которой я не слышала с тех пор, как проснулась здесь, и это вызывает у меня нервную дрожь. Возможно, я не совсем доверяю Виктору, но, судя по тону его голоса, я верю, что все, о чем он говорит, должно быть важным. Я просто не знаю, насколько во мне больше “сложностей”. Каждый момент бодрствования с тех пор, как меня накачали наркотиками в той квартире, был трудным. Просто услышав, что есть что-то еще, я чувствую себя опустошенной, уставшей так, как никогда раньше, несмотря на все, что я уже пережила. Услышав это, все мысли о том, что мне снилось прошлой ночью, вылетают у меня из головы. Я ковыряюсь в еде, послушно отправляя ее в рот вилкой, пока Виктор наблюдает, и я искоса смотрю на него во время еды, прищурив глаза.