– Направо по коридору. Не бойся, не заблудишься. – Женя удобно откинулся на спинку кресла, потянулся к лежащему здесь же на столе телефону.

Артем вышел из комнаты. Богдановская кухня оказалась такой же объемной, как и гостиная, только мебель, в отличие от нее, здесь была современной. Артем поставил чайник на конфорку, зажег газ. С холодильника с утробным мурлыканьем спрыгнул большой, пушистый кот. Почему он все это время находился здесь, а не в мягком кресле, оставалось загадкой. Кот потерся об Артемовы ноги и, учуяв, видно, собачий дух, недовольно мяукнув, отошел. Сунулся в свою плошку, наполовину наполненную кусочками «Вискаса», брезгливо фыркнул, потом, подумав, все же принялся за еду.

Из комнаты едва слышно донесся голос Богданова. Он с кем-то разговаривал по телефону. Чайник, закипая, начал посвистывать. Артем снял с крючка цветастую прихватку, взял ею раскалившуюся ручку чайника, аккуратно обошел обедающего кота и направился обратно в комнату.

У самых дверей он слегка притормозил. Богданов еще не кончил говорить, и беседа, судя по последним словам, долетевшим до Артема, была не деловой, а сугубо личной.

– Я очень соскучился, – в голосе Евгения послышались непривычные Артему мягкие интонации. – Сколько уже мы не виделись? Нет, не три дня, а гораздо больше. Друг мой, у тебя такая короткая память! – Он помолчал, выслушивая телефонный ответ. Потом проговорил еще мягче: – Ну, когда ты приедешь? Завтра? А почему не сегодня? Да, я так хочу. Да! Ну хорошо. К восьми. Я буду ждать.

Целую, – Артем услыхал, как трубка легла на рычаг. Ему было неловко. Получалось, что он невольно подслушал разговор Богданова. Оказывается, у него роман и, как видно, серьезный. Женщина, которой он только что звонил, явно много значит для Евгения. Это слышно по тону его голоса и видно из того, что Богданов не смог дождаться, пока Артем уйдет, и воспользовался паузой в их общении, чтобы позвонить подруге.

Надо же, как странно, никак нельзя было подумать про Женьку, что он способен на такое романтическое, сильное чувство. В театре он знаменит своим гордым одиночеством и отсутствием интереса к противоположному полу. Поговаривали, что у него была жена и даже ребенок, но они расстались. Впрочем, это могло быть как правдой, так и выдумкой. Что ж, хорошо, что у Женьки есть личная жизнь, не известная никому в коллективе, но, судя по всему, наполненная и интересная.

Артем поудобней перехватил чайник и вошел в гостиную. Богданов стоял у окна, лицо его было отрешенным и одновременно просветленным. Артема он не заметил. Тот тихонько кашлянул. Евгений вздрогнул, взгляд его на мгновение посуровел, затем выражение лица стало привычно спокойным и приветливым.

– Уже готово? – Он кивнул на чайник в руках Артема.

– Да. Но мне, кажется, пора. Я и так засиделся. Тебе нужно отдыхать, ты еще не совсем оправился после приступа. Как-нибудь я зайду.

– Да посиди еще, – запротестовал Богданов. – Полдня впереди. Куда торопиться?

Однако Артем видел, что Евгений рад его словам. Видно, после разговора со своей пассией ему больше не хотелось ни играть в шашки, ни распивать чаи в обществе коллеги по работе. Что ж, его вполне можно понять.

– Нет, Жень, я все-таки пойду, – твердо проговорил Артем, пристраивая чайник на лежащую на столике подставку. – Дел много, и Стеша скучает одна.

– Ты о ней прямо как о ребенке, – засмеялся Богданов.

– Она и есть мой ребенок, – серьезно сказал Артем. – Ну, будь здоров и смотри соблюдай диету. Не то тебя опять скрутит.

– Ладно, доктор, учту твои рекомендации, – насмешливо проворчал Богданов, протягивая Артему руку.

Артем вышел в большой и пыльный двор. Настроение отчего-то стало поганым. Будто и не сидели они вдвоем с Женькой в уютной гостиной, не играли в шашки, ловя от этого кайф, не пили чай. Артем и сам не мог понять, отчего ему так мерзко на душе. Или зависть взяла к Жене из-за того, что ему есть с кем вот так нежно, ласково и требовательно говорить по телефону? Богданову есть, а ему, Артему, нет. И не будет. Ну и что? Зато дома его ждет Стеша, единственный преданный друг. Ей ничего не надо объяснять, она принимает его таким, какой он есть, не требуя слов, не помня обид.

И Артем невольно ускорил шаг, спеша поскорее добраться до дома, спрятаться в надежную раковину, отгородившую его от окружающей жизни.

12

Лариса чувствовала, как с каждым днем Глеб все глубже и прочнее входит в ее жизнь. Они практически не разлучались, лишь иногда он уезжал по вечерам, ссылаясь на дела. Утром он неизменно приходил в театр на репетицию, и после нее они снова ехали к Ларисе домой.

Она тщетно искала в Глебе хоть какие-то признаки беспокойства, тревоги, указывающие на то, что его волнует преступление, им совершенное. В его поведении не было и следа этого беспокойства. Пел он с каждым днем все лучше и лучше, ел с аппетитом все, что готовила ему Лариса, а оставаясь с ней наедине, смешил так, что у той начинал болеть живот. Вообще Глеб был мастер повеселиться, и вечер с ним вдвоем пролетал мгновенно.

Лишь иногда, довольно редко, на него находило что-то. Какое-то не то уныние, не то оцепенение. Тогда он вдруг становился малоподвижен, молчалив, рассеян. Отвечал Ларисе невпопад, сидел в кресле, уставившись в одну точку. Как правило, после такого упадка Глеб на время исчезал. Где он бывал в эти вечера и ночи, Лариса не знала. Дома у него телефон никогда не отвечал, молчал и мобильный. Лишь один раз она дозвонилась до Глеба по сотовому номеру и после долгих сигналов услышала в трубке его далекий, показавшийся ей чужим голос.

– Привет, – мягко сказала Лариса, отчего-то чувствуя вину, будто она не имела права разыскать его в этот поздний ночной час.

– Привет. – На том конце повисло молчание.

– Ты занят? – спросила она, сознавая, что говорит глупость. Чем он мог быть занят в час пятнадцать ночи?

– Да, – сухо ответил Глеб, – увидимся завтра. Гуд бай.

– Бай, – машинально повторила Лариса и повесила трубку.

Все эти странности могли значить лишь одно: у нее все-таки есть соперница. Иначе где Глеб может проводить целиком ночи?

На следующий день Лариса особенно пристально приглядывалась к нему, стараясь выискать следы пребывания у другой женщины. Но их не было. Не было ни даже самого слабого запаха духов, который предательски хранит на себе одежда, ни других мелких улик, по которым женщина может определить, что ее возлюбленный делит постель не только с ней одной. Глебу никогда никто при Ларисе не звонил на сотовый, хотя он всегда держал его включенным, и это тоже лишний раз доказывало, что других женщин у него нет.

Она пробовала поговорить с ним начистоту, требовала объяснить, где он пропадал накануне, но Глеб виртуозно и умело переводил разговор на другую тему или обращал все в шутку. Поссориться с ним было невозможно, да и ей этого не хотелось. Она, как только видела Глеба, его лучезарную улыбку, так сразу забывала о своих подозрениях. А возвращался после своих коротких отлучек он всегда в приподнятом настроении и бывал с Ларисой особенно ласков и внимателен.

Спектакль между тем зрел, как на дрожжах. Репетировали в концертном зале, иногда по пять часов кряду. После таких репетиций Лариса чувствовала себя до того вымотанной, что едва добиралась до гримерки. Мила, роль которой была несоизмеримо меньше, тоже еле ползла со сцены, вполголоса честя неуемного Лепехова, называя его маньяком, садистом и извергом. Другие солисты выглядели не лучше, и лишь один Глеб, казалось, не испытывал от многочасового непрерывного пения никакого дискомфорта. Порой Лариса просто поражалась его выносливости – рубашка на нем промокала насквозь, волосы прилипали ко лбу, лицо становилось бледным, но, несмотря на все это, Глеб продолжал весело улыбаться, дурачился, передразнивая то одного, то другого певца труппы, и изображал их, кстати, очень похоже и даже талантливо. До прихода Глеба в труппу самым работоспособным и физически крепким из солистов-мужчин считался Артем, но теперь Глеб явно перепевал и его. При всем этом Ситников обладал на сцене удивительно легким характером: никогда не принимал близко к сердцу порой довольно язвительные замечания Лепехова и безропотно готов был повторять одно и то же место десятки раз, в отличие, например, от той же Милы или Саприненко, позволявшего себе открыто возмущаться, если его заставляли петь что-либо повторно.

Такие профессиональные качества Глеба вызывали у Ларисы искреннее восхищение и являлись гармоничным дополнением его личного обаяния.

Ближе к двадцатым числам августа Лепехов дал труппе еще один выходной помимо вторника. Он пришелся на воскресенье и был Ларисе очень кстати: с дачи каждый день звонила мама, уговаривая приехать хоть на пару часов. Отец после скоропалительного отъезда дочери третью неделю мучился гипертонией, ворчал, изводил мать, нарочно нагружая себя тяжелой физической работой по огороду, делать которую ему было категорически запрещено, мотивируя свое упрямство тем, что Ларисе нет дела до дачного хозяйства и родительских нужд. Поэтому в подаренное Лепеховым воскресенье она скрепя сердце собралась, уселась в машину с уже замененными передними колесами и покатила на ненавистную дачу налаживать с отцом дипломатические отношения.

Лариса звала с собой Глеба, но тот отказался, ссылаясь на то, что все детство провел на грядках, окучивая картошку и выпалывая сорняки.

Она особо и не настаивала, повторяя про себя все один и тот же веский аргумент в пользу личной свободы каждого в их союзе: Глеб ей не муж, она ему не жена, и никто из них не имеет права насильно навязывать другому свое желание или мнение.

Как Лариса и предполагала, выходной прошел скверно. С Дмитрием Леонидовичем вместо перемирия получился еще больший конфликт. Он с места в карьер стал упрекать дочь в том, что за весь август она пробыла на даче два дня, да и те не полностью. Мать напрасно старалась взять на себя роль буфера.

Лариса смотрела на них с тоской и тайным раздражением. Господи, как могло оказаться, что ее родители и она такие разные, совершенно чужие друг другу? Ведь они, эти люди, родили ее, они ее растили, не спали ночей, когда она болела. Они же наверняка любят свою единственную дочь. Так почему же им так необходимо мучить ее, доводить до белого каления своими комментариями ее образа жизни?

Ответа на эти вопросы Лариса найти так и не смогла, но к вечеру поняла одно: бесполезно пытаться что-то склеить, безнадежно объяснять. Тот, кто не хочет тебя понять, не сделает это, даже если ему долго и доступно все объяснять на пальцах. В таком случае лучше уйти, чтобы не трепать нервы себе и другим.

Лариса молча дослушала до конца гневные тирады Дмитрия Леонидовича, после чего натянула на водопроводный кран длинный шланг и отправилась в теплицу поливать желтеющие с одного бока помидоры – маленькие, точно фиги. Она никогда не могла взять в толк, зачем родителям нужно было с февраля расставлять по всем подоконникам бесчисленные половинки от молочных пакетов, наполненные землей, долго и упорно поливать проклюнувшуюся чахлую рассаду, с величайшими предосторожностями перевозить ее на машине в огород, а затем все лето ежедневно поливать, пропалывать, прищипывать и обрывать лишние листья. Так повторялось из года в год, и результат ежегодно был одинаков: маленькие, зеленые плоды, которые нужно было успеть собрать до наступления первых холодных ночей, разложить на газетах по всему чердаку и терпеливо ждать, пока выращенный продукт покраснеет.

Героически потрудившись на родительских угодьях, Лариса сходила на пруд, не успевший еще зазеленеть, несмотря на конец августа, вволю поплавала там, потом вернулась на участок, выпила чаю с испеченными матерью плюшками и с сознанием исполненного долга уехала в Москву. С отцом она так и не помирилась, но по крайней мере на сей раз не нагрубила ему в ответ.

Чем ближе подъезжала она к городу, тем большее чувствовала облегчение. За те десять часов, что она была оторвана от привычного уклада цивилизованной жизни, Лариса успела смертельно соскучиться по театру, Лепехову, репетициям, а главное, по Глебу.

Ей вдруг жутко захотелось увидеться с ним прямо сейчас. Она, продолжая одной рукой держать руль, другой достала телефон, набрала знакомый, давно выученный наизусть номер. На сей раз Глеб откликнулся сразу, но сказал, что приехать сейчас не может.

Расстроенная, Лариса доехала до дома, и тут ее ждало еще одно огорчение. На автоответчике было оставлено сообщение от Весняковской, которая просила Ларису обязательно заехать к ней завтра днем.

Это был удар ниже пояса. Лариса надеялась, что следовательша удовлетворилась ее повторным рассказом и больше вызывать не станет. В прокуратуру . Ларисе идти не хотелось. Еще бы! Одно дело, когда ты беседуешь с представителями власти как свидетель, проходящий по делу. И совсем другое, если имя преступника, которого ищут, тебе отлично известно. Тут ты уже получаешься не свидетелем, а соучастником.

Лариса почувствовала, как ею овладевает страх. Сердце гулко и быстро стучало, пальцы похолодели, несмотря на жару. Вдруг она выдаст себя? Она никогда не умела врать в глаза и не любила это делать. На память сразу пришел рекламный клип, где девушка-агент проходит тест на детекторе лжи. «Мы ведь знаем, что она лжет!» – восклицал голос за кадром. Далее тот же голос удивлялся, как хитрой шпионке удается обман, на что девушка, не моргнув глазом, отвечала: «Рексона! Она никогда меня не подводит!»

Жаль, что в реальной жизни нельзя воспользоваться дезодорантом, для того чтобы отвести от себя всякие подозрения! А впрочем, чепуха все это! Чего ей бояться? На лбу у нее не написано, что она что-то знает. «Опель» стоит в Ларисином гараже, давно, с того самого дня, как она увидела машину Глеба в первый раз. Пусть он там и стоит полгода, а то и год, пока дело не закроется. Ужасно, что так все вышло, но ведь девочку уже не вернешь.

Лариса еще долго уговаривала себя, пока не успокоилась окончательно. Весняковская не должна ни о чем догадаться, и Лариса постарается, чтобы так и вышло. Постарается ради Глеба, который даже не подозревает, что первая их встреча произошла вовсе не в вестибюле театра, а на перекрестке, где случилась трагедия.

Наконец ей удалось прийти в себя окончательно. Перед тем как лечь спать, Лариса поставила в видеомагнитофон кассету с записью итальянского фильма-оперы «Риголетто». Она много раз смотрела запись и сейчас прокручивала отдельные отрывки и эпизоды, которые ей особенно нравились. Под конец просмотра в голову Ларисе пришла мысль, поразившая ее. Получалось, что весь их роман с Глебом происходил в точности по сценарию спектакля. Джильда знакомится с Герцогом в храме. Но для нее, Ларисы, театр Лепехова и есть храм. Именно здесь, на ступенях, ведущих вверх, в зал, она увидела его и с самого первого взгляда поняла, что не сможет пройти мимо. И теперь точно так же, как Джильда своего возлюбленного, она готова выручить Глеба из беды, в какой-то мере принять удар на себя. Разница лишь в одном: Джильда, не задумываясь, идет на смерть, чтобы спасти Герцога, а Ларисе предстоит взять на душу тяжелейший грех и обмануть правосудие. Ей-богу, одно стоит другого!

…Фильм закончился, пустой экран замерцал черными и серыми полосками. Лариса будто очнулась от забытья. Господи, что она такое несет? Какой храм? При чем здесь ее смерть? Все просто, проще не бывает. Ей понравился мужчина, она не хочет его терять. И аналогии с оперой здесь вовсе ни при чем.

Пора спать. Завтра предстоит день не из легких, и к черту излишнюю эмоциональность. Спать.

13

Утром от Ларисиного страха не осталось и следа. Голова была ясной, мысли стройными и четкими, словно за ночь ее сознание освоило новую программу и полностью овладело ею. Такое же точно холодное спокойствие и уверенность Лариса почувствовала год назад, впервые сев за руль оставленной Павлом машины. Она не преувеличивала, говоря Глебу о том, что никогда ни минуты не сомневалась в правильности своих действий за рулем.

Есть категория людей, отмеченных редким свойством. В обычной, повседневной жизни они кажутся вполне уязвимыми, мягкими и даже слабыми. Кто-то всегда превосходит их по властности, силе характера, быстроте принятия решений. Но, однако, мягкость эта только кажущаяся. Наступает определенный момент, когда требуется выдержка и хладнокровие, и вот тогда оказывается, что лучше их, покладистых и сговорчивых, никто этой выдержкой не владеет. Умение водить машину в данном случае очень показательно: с таким человеком за рулем ехать всегда легко и спокойно. Он не дергается, не делает лишних движений, умея одновременно не только полностью концентрироваться, но и вовремя незаметно расслабляться. Так же обстоит дело и с принятием решений. Один раз поставив перед собой цель, эти люди уже не отступят от нее, не будут колебаться, а: спокойно, шаг за шагом добьются ее осуществления.

Видимо, к такому типу людей принадлежала и Лариса. Она порой нервничала и сомневалась в себе, перед тем как окончательно сделать выбор, но, сделав его, становилась стойкой и упорной. Так было и в ее отношениях с мужем, когда она повергла в шок изумленного Павла, заявив, что не пойдет ни на какие компромиссы применительно к работе в театре. Так было, когда она впервые села за руль красной «ауди».

Так было и теперь.

Глеб, как всегда, опоздал минут на пятнадцать. Если он ночевал у Ларисы, то в театр они всегда приезжали вовремя, даже заранее. Но после ночного отсутствия его приходилось дожидаться всей труппе.

Певцы не злились, каждый находил, чем заняться в эти свободные минуты. Кто-то спешно догримировывался, кто-то потихоньку распевался, отойдя в дальний угол зала. Кто-то же просто точил лясы с компанией себе подобных.

Через некоторое время Глеб появлялся в зале, и тогда Лепехов начинал прогон. Последние недели к артистам труппы прибавился оперный оркестр. Оркестранты, в отличие от исполнителей сольных партий, к малейшим задержкам относились не столь спокойно. Почти все они работали в нескольких коллективах и дорожили каждой минутой своего времени.

Поэтому, вновь не обнаружив Глеба на месте, Лариса почувствовала легкую досаду на него: опять начнутся разговоры и упреки в его адрес, совершенно, кстати, справедливые.

Не успела ее досада по-настоящему разрастись и дотянуть до легкой сердитости, как Глеб появился в дверях. Он выглядел веселым и прямо с порога помахал ей рукой. Лариса кинула на него ледяной взгляд, делая вид, будто не замечает его приветственного жеста, но он как ни чем не бывало уже шел к ней, продолжая улыбаться.

Лепехов, занятый в это время разговором с дирижером оркестра, тут же засек появление одного из главных действующих лиц и велел начинать полный прогон спектакля, несмотря на то что Глеб не успел ни переодеться, ни наложить грим.

Солисты ушли за кулисы. Оркестр заиграл увертюру.

– Злишься? – шепотом спросил Глеб, наклонившись к Ларисе, поправляющей свой наряд Джильды, состоявший по замыслу Лепехова всего из нескольких деталей: длинной узкой юбки с разрезами до самого верха и почти полностью прозрачной, свободной блузки.

– Злюсь, – Лариса одернула юбку. – Ты каждый раз. заставляешь всех себя ждать.

– Да я не про то, – он обнял ее за плечи. – Я о том, что вчера не смог заехать. Не злись.

– Ладно, не буду. – Она все же попыталась освободиться от его рук, но Глеб лишь теснее прижал ее к себе. – Отстань, – прошептала она, смеясь. – Сейчас твой выход. Ты и на премьере будешь петь в этих своих брюках и футболке?

– А разве плохо? – Глеб пожал плечами и тут же, выпустив Ларису, легкой походкой направился на сцену петь свою первую арию.

Подошла Мила, до сих пор тихонько стоявшая где-то сбоку. Выразительно глянула на подругу, хитро подмигнула:

– Ну и наглость! И ты все это терпишь?

Из ее слов Лариса сделала вывод, что Мила прекрасно слышала весь их диалог с Глебом.

– Тише! – Лариса сделала подруге жест замолчать. Глеб на сцене начал петь, и ей хотелось послушать. Эту арию Лариса слышала почти каждый день в течение последнего времени, но готова была слушать еще и еще.

– Прямо Пласидо Доминго! – Мила кивнула в сторону сцены. За ее язвительным тоном угадывалось плохо скрытое восхищение. – Интересно, а в других отношениях он также на высоте? А?

– Отстань, Милка! – Лариса состроила свирепое лицо. Она терпеть не могла обсуждать такие подробности, в отличие от Милы, которая, не скупясь на красочные эпитеты, описывала Ларисе своего нового любовника.

Мила насмешливо хмыкнула, но замолчала и отошла в сторону.

Лариса слушала красивый и мягкий голос, льющийся со сцены, и с каждой минутой становилась все более уверенной в правильности своего выбора. Глеба надо спасти. Спасти во что бы то ни стало, потому что он достоин этого.

После репетиции Лариса привезла Глеба к себе домой. Она твердо решила, что к Весняковской поедет одна, хотя Глеб был вовсе не против ждать ее в машине сколько угодно и где угодно. Как всегда, после своих таинственных отлучек он проявлял полнейшую сговорчивость и покладистость по отношению к Ларисе. Но слишком велико было в ней опасение даже близко подвозить Глеба к прокуратуре. Зачем это надо, чтобы в ее машине видели человека, похожего на того, которого она сама дважды описала милиционерам?

Лариса приняла душ, сменила свой веселенький сарафанчик на строгий, хоть и легкий летний брючный костюм и придирчиво оглядела себя в зеркало. Ну что ж-, вид что надо: ни тени неуверенности или тревоги. Пожалуй, сегодня ей предстоит сыграть самую неприятную из всех ее ролей. Но эта игра стоит свеч.

Она еще секунду постояла перед зеркалом, потом резко повернулась и зашла в комнату Глеб сидел перед телевизором, по-хозяйски развалясь в кресле и щелкая пультом.

– Я постараюсь скоро вернуться, – сказала ему Лариса, – а ты пока займись ужином. Картошки начисти. Ты картошку-то чистить умеешь?

– М-м, – неопределенно промычал Глеб, не отрываясь от экрана.

– Я спрашиваю, сможешь почистить картошку?

– Лучше вас, сударыня, раза в два.

– Так уж и в два! – ехидно возразила Лариса.

– К твоему сведению, я ее столько перечистил, пока мать с работы дожидался, – Глеб наконец обернулся к ней, отложил пульт на журнальный столик. – Не говорю уж про армию.

– Ты разве служил? – удивилась Лариса.

– Так точно. В военном ансамбле Еще вопросы будут?

– Нет. Картошку сваришь. В холодильнике ветчина, помидоры в ящике около мойки Если проголодаешься, ешь один, не жди меня.

– Конечно не буду! Слопаю все сам, а тебе оставлю шкурку от ветчины, чтобы не командовала, – он смотрел на Ларису в упор своим дерзко-насмешливым и одновременно ласковым взглядом.

Она показала ему кулак и вышла.

На пропускном пункте прокуратуры Ларису действительно ждал выписанный на ее имя пропуск. Кабинет Весняковской она отыскала быстро, хорошо запомнив с прошлого раза его местоположение. Очереди в коридоре не было. Лариса тихонько постучала и осторожно приоткрыла дверь.

Видимо, все же зрительная память подвела ее, и она ошиблась. Весняковской в кабинете не было. Вместо нее за столом сидел, углубившись в бумаги, мужик возрастом далеко за сорок, при погонах, с сероватым, обрюзгшим лицом.

– Простите, – проговорила Лариса.

Мужчина даже головы не поднял.

Лариса вышла в коридор, поглядела на дверь, потом сверилась с пропуском. Странно, и в бумажке, и на дверной табличке одна и та же цифра. Кабинет номер семнадцать. Выходит, она пришла верно. Что же тогда делает этот тип на месте Весняковской? Или та нечаянно перепутала время и назначила Ларисе прийти в не приемные часы?

Лариса вздохнула и вновь заглянула в кабинет. Мент все так же сосредоточенно корпел над бумагами.

– Извините, – проговорила Лариса, делая шаг по направлению к столу. – Здесь должна была быть следователь Татьяна Сергеевна Весняковская. Она просила меня зайти.

– Весняковская в больнице, – лаконично ответил серолицый. Голос у него был глуховатый и скрипучий.

– В больнице? – испугалась Лариса. – Что же с ней стряслось?

– Ничего, – спокойно ответил мужчина, что-то помечая ручкой на листе бумаги. – Она родила.

– Кого? – машинально поинтересовалась ошарашенная Лариса, хотя этот вопрос мало занимал ее. – Мальчика или девочку?