Без очереди в рай

Почему-то речь шла о бомжах.

— Кто бы спорил, а я хочу понять, почему вы эту полупочтеннейшую публику на дух не переносите, — под смешки прикалывался лохматый рыжебородый мужик сам вида то ли бомжеватого, то ли всё-таки богемного, но в любом случае явно не врачебного. — Лично мне там что ни человек, то персонаж, что ни кадр, то картинка с выставки, ну просто хлеб насущный… Да хотя бы и сегодня, например, когда я к вам от Сенной вдоль канала шел. По пути — нате вам пожалуйста, свежачок, жанровая сценка: бомж, бомжиха, пузырек одеколона на двоих, всё как в лучшем виде. Питерская классика, «Светский раут» сценка называется. Бомж помойный, бомжиха подзаборная, одеколон «Тройной». Бомж — бомж! — бомжихе заявляет: «Сударыня, я уже настолько стар, что могу касаться этих тем даже в разговоре с вами». Слог каков! Я серьезно, он так и излагает, а в ответ бомжиха говорит: «Ах, прошу вас, сударь, — говорит, — не грузите меня вашей экзистенцией». Я точь-в-точь цитирую, а бомж — я на всём серьезе! — отвечает… — Рассказчик выдержал небольшую паузу. — Итак, он отвечает, я воспроизвожу, — и еще одна маленькая пауза, — с очень большим чувством отвечает, — и еще раз крошечная пауза, — отвечает: «Ик!!!» — артистично выдал бородатый и добавил, как добил, переждав живейшую реакцию аудитории: — А рядышком еще одна подвальная синюха — эта голову в канале Грибоедова фирменным шампунем намывает. Реклама наяву: шампунь от Л’Ореаль, Париж — ведь она этого достойна; ик!! — весело закончил он. — А вы мне говорите!

Кто бы говорил, если все смеялись.

Ик!

— Стакан в оркестр! — по достоинству оценила номер эффектная докторица с пикантной проседью в коротких волосах. — Только знаешь ли, мин херц, это для тебя весь помоечный бомонд сплошь картинки с выставки, а нам, грешным, об этих персонажей иногда пачкаться приходится, — закурив, резонно заметила она, — а бомжатина-то, между прочим, пахнет… Кстати, я тебе забыла рассказать, — обратилась она к рыжебородому, — давеча у нас с этими твоими персонажами внеочередная ярмарка абсурда приключилась. Старушка нам звонит: тыр-пыр восемь дыр, спасайте-приезжайте, у нас на лестнице, мол, у мусоропровода два бомжа не спросясь помирать устроились. Ну, помирать так помирать, не впервой, случается; ежику понятно, что каким-то пойлом оба траванулись. Дело немудреное, но никак не наше, а «скоропомощное». Бабушке так и объяснили: дескать, мы лишь по квартирам ездим, а вам, бабуля, надо по «03» звонить, чтобы, значит, «скорая» приехала. Мол, это их работа, они вам и у мусоропровода приберут, и вообще всю лестницу подчистят. Ясно всё старушке разъяснили, а она в ответ вместо до свидания за милосердие разговор затеяла. Ну да милосердие, известно, нынче дорого, нам поэтому оно не по карману, а на случай острого припадка гуманизма инструкция имеется. Вот если бы бомжи в квартире загибались, тогда другое дело, как мы честно ей растолковали. Доходчиво мы ей растолковали, популярно и даже по складам. И всё бы ничего, но бабушка, как очень скоро выяснилось, маялась склерозом и соображала как бы через раз, да и то не каждый раз, а через два на третий… — Увлекшаяся докторица спохватилась: — Еще не надоело?

— Красиво гнать не запретишь. Врешь, конечно, но всё равно забавно, — хмыкнул бородатый.

— Не вру, а привираю, дорогой, причем не хохмы для, а токмо правды ради, — живо возразила докторица, стряхивая пепел с сигареты. — Ну так вот, бабушка упертой оказалась, сердобольная попалась бабушка, встречаются порой такие раритеты, почти как ископаемые, только бесполезные. Бывает, некоторые от маразма не только милосердием страдают, а даже что похуже. Короче говоря, уяснила бабушка, что «неотложка» исключительно по квартирам ездит, и не долго думая этих двух бомжей к себе заволокла. На старушечьем горбу чап-чап-чап, болезная, чап-чап-чап-чап-чап на варикозных ножках — и давай опять телефон накручивать. И всё бы замечательно, однако ж вот беда — ну в упор втемяшилось старушке, что конкретно на бомжей «скорую» вызывать положено. Бабка вызывает, а «скорая» ей с точностью до наоборот опять всё то же самое — сердобольную старушку вместе с милосердием обратно к нам послали. А куда еще, ежели бомжи у нее в квартире обустроились? Но бабушка упертая: старушенция опять не мудрствуя лукаво пач-пач-пач-пач-пач, пач-пач-пач-пач-пач — и заново бомжей у мусоропровода сложила. и опять за телефон, а раз теперь ей сказано к нам на «неотложную» звонить, она и позвонила. А диспетчерша у нас юмора не поняла и по-новой ей в подробностях всё растолковала — и вообще, и просто так, и еще за гуманизм кое-что добавила. Естественно, было ж русским языком сказано старушке: если пациент на лестнице, то мы-то здесь при чем? Мы здесь ни при чем, а бабушку заклинило, старушка точно упертая была: опять она бомжатину в квартиру чап-чап-чап-чап-чап, чап-чап-чап-чап-чап — и снова к телефону. Но ее заклинило, бабушка обратно на «скорую» звонит, а ее оттуда — пач-пач-пач-пач-пач, пач-пач-пач-пач-пач…

— Короче, Склифософский! — заразительно расхохотался бородатый.

— А ежели короче, то в итоге бабушка соломоново решение нашла — одного бомжа на лестнице оставила, а другого в квартиру затащила. Поэтому в конце концов к ней и мы, и «скоростники» приехали. Правда, к этому моменту бомжи уже остыли, а старушка крепко не в себе была, всё туда-сюда по коридору бегала: чап-чап-чап-чап-чап!.. чап-чап-чап-чап-чап!.. Так что трупы мы с коллегами по-братски поделили, а старушку психиатрам оставили, чтобы и они без работы, значит, не скучали. Не всё же нам одним чап-чап-чап по лестнице, пач-пач-пач в квартиру!

— Слушай, а ежели клиент наполовину в квартире обустроился, а наполовину на лестнице завис? — со смехом поинтересовался бородатый.

— Это смотря куда он головой лежит: в квартиру — наш, на лестницу — «скоропомощный». И нечего ржать, были прецеденты!

— А ежели на чердаке или, например, в подвале? — не унимался бородатый.

— На чердаке не знаю, а в подвале, например, еще четыре трупа было. Эти в качестве подарка милиции достались, чтобы и ментам за державу не так обидно было… Тьфу ты, дотрепалась — сигарета бомжатиной воняет…

Опаньки! Резко потянувшись к пепельнице, докторица локтем зацепила и сбила со стола блюдце с чашкой кофе. Рыжебородый мгновенно среагировал, едва видимым движением поймал блюдечко тыльной стороной ладони и вместе с чашкой, ни капли не пролив, возвратил на место. Не глядя, между прочим, как будто так и надо; черт, да такой реакции любой каратека мог бы позавидовать! А докторица как ни в чем не бывало загасила свой окурок, глотнула кофе, небрежно выудила из кармана бородатого пачку сигарет и снова закурила. С изяществом исполнено.

Сыгранная парочка, ничего не скажешь. Не заметивши мимо не пройдешь, а заметив — еще раз обернешься. Сразу видно — пара, причем очень непростая, чувствуется вокруг них аура какая-то — общая такая аура, некая харизма на двоих, если так бывает. И каждый по себе крайне любопытен: у подтянутой докторицы лицо запоминающееся, со своим характером, стрижка вызывающе короткая, вроде бы простая, но я-то знаю, во что такая простота обходится[2]. Глаза живые, чертовски выразительные, да еще и макияжем выгодно подчеркнутые; надо бы манеру перенять, мне такой раскрас тоже будет в тему. И рыжебородый незаурядный тип: явно здесь не свой, но и не чужой, на вид вроде распустяя, но порода сразу же угадывается — высок, поджар, широкоплеч, морда на лице донельзя ехидная. По такой физиономии не сразу разберешь — то ли он со всеми от души смеется, то ли заодно над всеми насмехается…

Веселые ребята.

Парочка меня заинтриговала.

— Слушай, а что это за публика? — тихонько спросила я у Светы.

Светлана подмигнула:

— Интересно, правда? Это доктор наш, Диана Вежина, а тот, который бородатый, муж ее, писатель Михаил Дайнека. Всамделишный писатель, самый настоящий, чайку попить зашел. Ты его «Пасынков Гиппократа», случайно, не читала? — Еще бы не читала, и не только я, у нас всё отделение над «Пасынками» сквозь слезы хохотало. — Так это, между прочим, как раз про нас написано! — с законной гордостью сообщила Светка.

Чертовски интересненько! Вот и говорите после этого, что в действительности всё не так, как на самом деле… Теперь понятно, почему они вдвоем здесь на ура солируют. Непонятно только, с чего бы это вдруг бородатый Михаил Дайнека на меня так посмотрел — конкретно посмотрел, коротко и цепко: оценил, упаковал и ярлычком украсил. Н-да, реакция-то у мужика, как у каратиста, а вот взгляд, как у поклонника совсем другого спорта — «вольная борьба под одеялом» такая дисциплина называется. Самец, однако. Жены бы постеснялся…

Нахал. Но обаятельный. Но всё-таки — нахал.

Должно быть, от такого беспардонного напора я смутилась и даже покраснела. Во всяком случае, Светлана спохватилась и решила наконец-то меня отрекомендовать:

— Ребята, это Яна, она на «неотложке» у Рудаса работает. У нее машина поломалась, теперь она попутный транспорт ждет, — объявила Света.

— Ясно, в ожидании попутной лошади скучает, — весело прокомментировала Вежина. — Погоди, у Рудаса? — прищурилась она. — Получается, вы в Купчине катаетесь? Так это не у вас там, случаем, маньяк образовался?

— Какой маньяк? — обалдела я.

— А завелся, говорят, какой-то извращенец, что занятно — типа как бы врач. Будто бы сей деятель в лекарском халате к одиноким бабушкам в квартиры проникает, в доверие втирается и от жизни лечит. Радикально лечит, вроде как он умерщвляющим укольчиком доверчивых болящих пользует. Без претензий дядечка: чпок — и до свидания, а сам со старушечьими ценностями благополучно валит. Аки тать в нощи — ищи его свищи… за поэзию пардон, на языке вертелось. Так что в результате, уверяют, все бабушки в округе без очереди в рай стаями мигрируют. Впрочем, если верить слухам, большинству этих пациентов ангелы на небесах давно прогулы ставили…

— Уже сюжет, — бормотнул писатель.

Кто о чем, а литератору лишь бы слово вставить.

— Про сюжет не знаю, — отмахнулась Вежина, — но ментовка в Купчине уже который день на говно исходит. Хотя, если разобраться, на кого еще им исходить прикажете?

— Так вот почему нас утром тормознули и допрос с пристрастием устроили! — сообразила я. — Но с чего милиция решила, будто это врач? — удивилась я, автоматически добавив про себя: «Быть того не может!»

Разумеется, не может того быть… раз быть того не может.

— А черт их разберет, — усмехнулась Вежина. — Касательно врача — сомнительно, конечно, вероятнее всего кто-нибудь прикинулся. Но ментам врачи-убийцы в голову втемяшились, а коль уж им втемяшилось… Кто ж ментовскую-то логику поймет — за неимением оной, — язвительно заметила она. — Да чего там далеко ходить — вчера из-за этого маньяка в вашем Купчине нашего коллегу за жабры прихватили. То бишь ладно бы за жабры прихватили, бог ты с ним, но его ж за паспортные данные зацапали! Кроме шуток, он ведь Родион Романович у нас, имя-отчество у доктора такое. Родион Романович вчерась импортную рожу на заднице, рожистое воспаление на ягодице у иностранца то есть, в Институт скорой помощи отвозить изволили. А на обратном пути, стало быть, Родион Романыча не только прихватили, но еще и в отделении на пару с водителем два часа мурыжили. Я серьезно, не за что и не про что, а единственно за то, что действительно он Родион Романович… хотя, если разобраться, этот Родион Романович даже не Раскольников у нас, а просто — Киракозов!

Я против воли прыснула.

— Вот что значит Президентом питерца избрать! Культура, понимаешь! Теперича у нас даже, миль пардон, милиция образованность свою показать желает и повзводно вместо стрельб классиков штудирует, — незамедлительно ввернул реплику писатель.

Я не удержалась:

— Простите, но о классиках — вы это о себе или всё-таки о Достоевском? — со всей возможной невинностью осведомилась я.

— Достоевский? А кто такой этот Достоевский? — не оплошал обаятельный нахал Михаил Дайнека.

— А это который на досуге детективчики кропал, на манер Акунина, только поскучнее, — ехидно подсказала выразительная Вежина.

— Послушайте, коллеги, но как же этот якобы маньяк…

Дослушать мне не удалось. За приоткрытым окном послышался шум подъехавшей машины, а следом донесся до оскомины знакомый занудный говорок древнего еврея Лившица. За мной приехали; как водится, на самом интересном месте мое время истекло. Оставалось утешаться тем, что за мной всё-таки приехали — страдая старческим эклером (в скобочках: склерозом) пуще той невероятной бабушки с бомжами, доктор Лившиц о подобном пустяке мог с легкостью забыть. Или, в лучшем случае, адрес перепутать. Без преувеличений, сей достопечальный эскулап, обремененный к тому же ярко выраженным недержанием речи, у нас еще и не такие корки запросто отмачивал. Все больные по-своему одинаковы…

Приехал так приехал, стало быть — поехали.

Впрямь, наверное, нет худа без добра, если так подумать, — а лучше так и думать! — а я и думала именно вот так, нежась по дороге в стойло на умиротворяющем осеннем солнышке, с ленцою рассуждая о вещах, от сюжета весьма далековатых. Например, о том, что действительно на свете не бывает худа без добра и как ни поверни, жизнь всегда чертовски любопытна, и что буде я писательницей, я бы дорожила каждым пустяком, каждым эпизодом и обязательно живописала бы, как лично мне очень симпатичная Дайана Германовна Кейн возвращается на базу и под монотонные сетования колоритного коллеги Лившица о несчастной судьбе старого интеллигентного еврея малахольно думает о том, что если бы она была бы литератором, как Дайнека, или Достоевский, или сам Акунин, например…

Кстати, да, а кто такой Акунин?

Глава 5

Какая, впрочем, разница.

А на базе, если посмотреть со стороны, — а на образцово-показательное отделение любопытно было посмотреть со стороны, — на базе по-своему те же доктора столь же активно обсуждали ту же интригующую уголовщину. Обсуждали по-своему, разумеется, причем и здесь вряд ли кто-нибудь из медиков мог бы всерьез вообразить в роли гипотетического маньяка-старухоубийцы именно врача. Лекарский цинизм — притча во языцех, но то среди своих, чтобы не свихнуться. Представить незаконную (другой не существует) эвтаназию — еще куда ни шло, кто-то из коллег за большие деньги мог бы оскоромиться; но убийство с целью грабежа? Свежо предание, ан верилось с трудом — и тем не менее, пережидая затянувшуюся паузу между вызовами, сомнительную тему на отделении муссировали во всех никому не ведомых и даже, вероятнее всего, вообще не существующих подробностях. Мало ли, что быть того не может; все по-своему…

Словом, взглянем как со стороны.

Пользуясь затишьем, удачно пришедшимся на обеденное время, дежурная смена в полном составе собралась в столовой. Помимо только что приехавших Лившица и Яны, наличествовали штатный зубоскал Забелин, штатный же козел Гайтенко, он же Дуремар, и старшая медсестра рудасовской «неотложки» Алиса Борисовна Цуцко, которой в эти сутки выпало работать за диспетчера. Невесть каким ветром занесло, чтобы вслед за Яной не сказать — как флюс его надуло, выходного Эдичку Хазарова. Гайтенкой быть не запретишь, старшая сестра — должность по определению стервозная, а в остальном — коллектив как коллектив, могло быть лучше, могло быть хуже, ничего особенного; для уживчивой Дайаны Германовны общение даже с не слишком симпатичными коллегами проблем не составляло. Несколько смущал своим необязательным присутствием бывший друг сердечный Эдичка, но на то он, в общем-то, и бывший, чтобы о подобных пустяках больше не заботиться.

Яну с порога взяли в оборот.

— Потеряшка прибыла! Очень кстати, Яночка. Ты уже про нашего серийного убийцу слышала? — радостно вскинулся Забелин.

— Как всегда — самая последняя, надо полагать, — пожала та плечами.

— Неправда ваша, последний нынче Эдичка. Слышать-то он слышал, благо битый час мы об этом треплемся, да только вот беда — ни фига умных человеков Эдуард Евгеньевич слушать не желают-с!

— Это ты-то умный? Трепло ты кукурузное, — раздраженно огрызнулся Эдичка.

— Насчет ума не знаю, но таким трепливым языком только волосатые задницы скоблить, — брезгливо поддержал его Семен Семенович Гайтенко.

— Зато твоим — вылизывать, — отмахнулся Гоша. — Ладно вам, зануды, безответному-то человеку всякий извращенец окорот сделать норовит, — насмешливо парировал Забелин. — Лучше пусть нас Яночка рассудит. Вот скажи нам, солнечная девочка…

— А почему — солнечная девочка? — с неподдельным интересом переспросила Яна, то есть просто я, если кто не понял.

— А потому что в глазищах у тебя солнечные зайчики играют, а в ресницах радуга запуталась. — Забелин подмигнул: — Эх, Яночка, ну всем ты хороша — но почему не рыжая? — дурашливо вопросил неугомонный Гоша.

— Потому что не бесстыжая, — спрятала улыбку Яна.

— Бесстыжая, бесстыжая! Уу-у, какая ты, Яна-несмеяна! — продолжал дурачиться Забелин. — Нет, но всё-таки ты нас рассуди. Хорошо, пусть убийца, пусть маньяк, но при этом я только одного не понимаю…

— Счастливый ты, однако, человек, если только чего-то одного не понимашь, — обронил Хазаров.

— Коллеги, подождите, я другого совсем не понимаю, я совсем другого не пойму, — спохватился на минуту приумолкший Лившиц. — Ради бога, объясните мне, старому интеллигентному еврею, как вообще-то можно умерщвлять, извините мне, живого человека, чтобы только взять у него — что?! Послушайте, что можно взять у беспомощного пожилого человека, что? Одинокие нищие пенсионеры — что с них заработаешь?

— Ай, Марк Наумович, ну я с тебя смеюсь. — Забелин «тыкал» всем, исключая Рудаса. — Чего ж тут непонятного: бабушка — двугривенный, пять бабушек — целковый. Всё дело в бухгалтерии! — объявил Забелин.

— А это то есть как? — уточнила Яна.

— А это как в старом анекдоте. Не знаешь? Идет как-то раз Родион Раскольников с топором, а ему навстречу — Соня Мармеладова. А с топора, стало быть, на раскольниковский спинджачок кровушка стекает. «Ой, Родя, что ты натворил?» — спрашивает Сонечка. «Да вот, Соня, старуху процентщицу я топором убил». — «Ой, Родя, а зачем? Ты ее ограбил?» — «А как же!» — «А денег много взял?» — «Двадцать копеек, Сонечка». — «Родя, а почему так мало?» А Родя отвечает: «Не расстраивайся, Сонечка, пять старушек — уже рубль!..» Чем не бизнес, а?

— Это не бизнес, а чистое кино: убить по-русски, любить по-американски. Я к тому, что чертовски прагматичная особа эта Сонечка, — отозвалась Яна. — А вообще-то Сонечка права — чересчур накладно… Так чего ты одного не понимаешь? — напомнила она.

— Уже забыл, — хохотнул Забелин, — совсем счастливым стал: одного не понимал — и того не помню… Зато я теперь другого не пойму: если наши пенсионеры поголовно все такие нищие, то с каких же барышей они деликатесы сумками из магазинов прут и через одного за металлические двери прячутся? Вот у тебя, Марк Наумыч, дома дверь какая? Зуб даю — бронированная!

— Послушайте, зачем вам моя дверь? Имейте совесть, Гоша! Я не воровал, я копил, я всю жизнь работал. Я честный человек; есть большая разница! В конце концов, я имею право…

— Тварь ли я дрожащая, — подхватил Забелин, — и две большие разницы: Марк Наумович всю жизнь деньги зарабатывал, а остальные прогуляться вышли. Избранный ты наш! Да таких избранных у нас с полрайона будет. А в твою ветхозаветную головушку не приходило, часом, что не ты один всю жизнь вкалывать изволил? Не забыл, что тунеядство не так давно даже уголовным кодексом преследовалось? Или твоему еврейству невдомек, что и русские не только пить умеют? Да если покопаться, кое у кого из посконного-то нашего прижимистого старичья на одни лишь похороны столько сэкономлено, что всех присутствующих можно закопать и еще на выпивку останется!

— Так, может, наш маньяк — вовсе не маньяк, а сапиенс разумный? — ехидно вставил Эдичка. — Кстати, Гоша, что-то у тебя двусмысленно звучит — если покопаться. Ты сам-то не копался? — кривовато ухмыльнулся он.

— Катись ты… Придурок он, к врачу ходить не надо, — махнул рукой Забелин. — Копался не копался — я же не о том… — Гоша снова прицепился к Лившицу: — Видишь ли, дражайший Марк Наумыч, на Руси, ты даже не поверишь, труд без всяких уголовных кодексов в большом почете был, покуда ваши бланки с троцкими в семнадцатом году обрезание стране не учинили. Да и с той поры не всё и не у всех господа большевики отгегемонили. Или правильней сказать — большевикевичи?

— Гоша, вы антисемит, вам должно быть стыдно! — скорбно поджал губы Марк Наумович Лившиц.

— Чего стыдиться? Того, что я русак? Не дождетесь! — Забелин развлекался. — Православные, ау!.. И потом, стыдно должно быть не мне, а товарищу Гайтенке, это он у нас в национальных патриотах числится. Или в коммунистах? Впрочем, всё равно; где хохол пройдет, там двум евреям делать нечего…

— А вот этого не надо! Не зарывайся, Георгий Валентинович, — осадил его Гайтенко. — При коммунистах за такие речи тебя бы быстро в чувство привели. Когда-то дисциплину уважали. Молод ты еще, не понимаешь, что в стране порядок должен быть. Распустили вас, говорунов, вот теперь маньяки и орудуют!

— Семен Семенович!.. — с киношной укоризной протянул Забелин, и даже не просто протянул, а почти проблеял: — Се-е-емен Се-е-еменович! — развел руками он.

— Именно, Георгий Валентинович! — отрубил Гайтенко. — Раньше о таких уродствах слыхом не слыхали. А окороти вовремя подобных трепачей — до сих пор держава бы стояла. Великая была страна! Коммунисты не «отгегемонили», как ты говоришь, они это государство создали. Патриоты, а не демократы, которые всё под откос пустили. Как же, осчастливили тебя прихватизаторы! Вор на воре сидит и вором погоняет… Чему ты лыбишься? Думать надо, историю учить, прежде чем правильные убеждения с кондачка охаивать! Краснобай и баламут…

Назревала склока.

— От Дуремара слышу! — немедленно взбрыкнул краснобай и баламут Забелин. — Да сдались мне эти убеждения! Я, знаешь ли, брезглив, чтобы их касаться — их как тронешь, сразу вонь пойдет. Ты, Семен Семенович, как хочешь, но по мне коммунистами либо от природной дурости становятся, либо по корысти, чтобы с этой дурости дивиденды стричь. Будто непонятно, что в конечном счете дело всё в деньгах, а не в убеждениях! Нынче ты на реформаторов оклычился, а обломись тебе — сам бы первый в прихватизаторы попер. И прочие не хуже, раз лучше быть невыгодно. Поэтому-то и припахивает говнецом наша дерьмократия, потому что те же извращенцы, которые раньше в партноменклатуру шли, сегодня демократами работают. Вот бы с кем тебе «правильные убеждения» обсасывать, а мне… а мне — около птицы!

— А это то есть как?!

— А это по-английски, — объяснил Забелин, — а по-английски это — нээ бёд. — И шуганул по-русски: — По хер мне, по барабану, не ебет меня эта тряхомудия, — перевел он специально для Гайтенки. — Янчик, извини…

— Да мне-то что, коль скоро по-английски. — Яна со вкусом потянулась. — Шел бы ты в парламент, Буратино! — смачно добавила она. — Меня лично больше беспокоит, с чего бы это хроники затихли: не к добру, не устроили бы нам ночью раскардаш господа болящие, — сменила она тему, поскольку перспектива оказаться втянутой во вздорную разборку Яну не прельщала.

Забелин оценил.

— Вот где прагматизм — уж куда там пресловутой Сонечке! — от души расхохотался Гоша. — Вообще-то ты права, народ безмолвствует, три часа как минимум никто не вызывал… Маньяк, поди, свирепствует, — скорчил рожу он, — местность зачищает. Признаться, я как бы не в претензии — нехай потрудится, всё работы меньше, — обычным своим ерническим тоном заключил Забелин. — Нет, ну с чего же я в тебя такой влюбленный!..

Последнее относилось к Яне и было ей определенно near bird; и на этом тему можно было бы считать исчерпанной, а инцидент — исперченным, если б не Алиса. Средних лет, внешне ничем не примечательная, кроме нездоровой худобы и крашеных ядовитой хной завитыми волосами, обрамлявшими лисье личико с постоянно косящими мимо собеседника глазами, обычно старшая сестра держалась тихо, но всегда всё видела и слышала и никогда ничего не забывала. Обладая характером вкрадчивым и склочным, Алиса Борисовна слыла кем-то вроде местной интригантки — причем не из корысти или по злобе, а просто по натуре, очень может быть — из любви к искусству, как с долей снисходительности полагала Яна. Так или иначе, во всех ситуациях, спорах и разборках, даже тех, которые ее нимало не касались, Цуцко стремилась оставить последнее слово за собой и только в крайнем случае — за большим начальством. Также и теперь — в продолжение всего обмена мнениями просидев безмолвно у двери (у двери — чтобы слышать телефон в диспетчерской), под занавес она решила выступить.

Жертвой Алиса выбрала Забелина.

— А если это врач? — начала она негромко, но до того напористо, что сразу все притихли. — Почему вы думаете, что маньяк — не врач? Врач им быть не может? А почему же, собственно, не может? Если, например, доктора Забелина послушать, то с такими взглядами всё очень может быть. — И без тени юмора продолжила: — Может быть, никакого постороннего маньяка у нас в районе нет, просто кто-то из своих орудует? Не вы ли это, Георгий Валентинович? — серьезно заметила она.

Забелин поперхнулся.

— А чего вы морщитесь? Всё как раз по-вашему выходит, сами объявили… Может, вы не просто так, а по убеждению каждый месяц кого-нибудь из больных хороните? Тут еще разобраться надо, — процедила она тихо, но явно неприязненно.

— Ага, мало мне на службе трупов, хобби у меня такое — в свободное от врачевания время пациентов обухом глушить, — осклабился Забелин.

— Удавкой ты не пробовал? Говорят, сподручнее, — между прочим подсказала Яна.

Алиса встрепенулась.

— Так-так-так… А вы бы лучше помолчали, Яна, у вас самой не так давно за одно дежурство сразу две пациентки умерли. С вами тоже разбираться надо… Кстати, через пару дней, в пятницу, у нас общее собрание, — многозначительно произнесла она.

— Ты когда в последний раз больного видела? — внезапно спросил ее Забелин.

— Это не моя работа, я администратор, — отрезала старшая сестра.

— Склочница ты, а не администратор. Твоя работа — вовремя аптеку пополнять. Если бы ты со своими обязанностями грамотно справлялась, глядишь — и «чехлов» у нас бы поубавилось. Лечим черт-те чем…

— А за «склочницу» вам отвечать придется, Георгий Валентинович, я на вас рапорт напишу. Вот в пятницу-то мы и разъясним, кто из нас с работой не справляется. — И она мстительно добавила: — Лично я трупами статистику не порчу!

Яна вспыхнула:

— Оказывается, неприятная вы женщина, Алиса Борисовна! — с удивлением выдала она, сама не ожидая, что весь этот нелепый разговор, а в особенности упоминание о той злополучной смене, так ее заденут.

Алиса зыркнула.