На стороне мертвецов

– Мальчонка-то мальчонка, а давеча по колидору, почитай, нагишом вышагивал! Видали мы таких: только и знают, что горничных в темных углах подкарауливать. Не-е, честной девке от таких подале!

Митя медленно закрыл дверь и привалился к косяку, чувствуя, как щекам становится горячо. Он знал, что никогда, никогда-никогда нельзя отступать от этикета, и вот извольте! Единственный раз случилось, и о нем уже сплетничают горничная со сторожем, а уж что они разнесут по городу – страшно подумать. А все проклятые трупы! Им-то что – сожрали их, и все, а у него вот-вот – и репутация в клочья!

Ладно… В таком виде, как сейчас, попадаться на глаза горничной не следует. Дожидаться, пока отец заинтересуется, почему его не видать? А если тот сразу уедет в департамент? Сидеть в комнате до вечера? Раздетым? И… Митя опустился на четвереньки, чтобы убедиться в неприятной догадке. Ночного горшка под кроватью не было.

Он всегда восхищался прогрессом, но старомодный подход тоже имел свои достоинства… не надо было никуда ходить!

Та-ак… Митя разворошил кровать, стянув нижнюю, плотную простыню, замотался на манер античной статуи и, как горничная и боялась, засел караулить. Пока она уйдет. Наконец мимо приоткрытой двери пробежали быстрые шаги, снова громыхнуло ведро. Митя высунулся в щелку и увидел, как горничная торопливо спускается по ступеням. В вихре развевающейся простыни он метнулся в ванную комнату и, задыхаясь от счастья, заперся изнутри. Минута счастья, вторая, третья… Потом его посетила жуткая мысль – а если столь нужная комната вдруг тоже кому-то понадобится? Например… кузине Ниночке! А внутри он. Тетушка его казнит. Это в лучшем случае.

Нет, он все больше и больше начинал ценить старомодную классику!

Митя плеснул ледяной водой в красное и, кажется, горячее лицо. Ему остается лишь выбрать, что хуже: быть застуканным в ванной или… рискнуть. Митя выглянул в коридор и, трепеща краем простыни, ринулся обратно к спальне.

По лестнице снова затопотали шаги. Бежать к себе было поздно, и Митя просто рванул ближайшую дверь, заскочил внутрь и навалился всем телом на створку, точно боясь, что горничная за ним погонится.

– Что вы здесь делаете? Да еще в таком виде! – гневно вопросили его.

– Ингвар! – обреченно вздохнул Митя и медленно повернулся.

Вместо приевшихся за лето рабочих блуз на Ингваре красовалась форма реального училища. Митя склонил голову к плечу: сам бы он никогда такого не надел, но для Ингвара… неожиданно неплохо. Пуговицы блестят, складки заправлены: германцы и форма созданы друг для друга! И сам Митя – в простыне!

– Я надеялся найти Свенельда Карловича, – потребовались поистине титанические усилия, чтоб не переминаться с ноги на ногу и не кутаться в простыню, как застуканная в бане девка.

– Брат уехал на рассвете, – поправляя ремень, пробурчал Ингвар. – У него в городе множество дел!

В голосе Ингвара звучала досада, и не понять: то ли на брата обижался, то ли Митю в безделье упрекал. В любом случае: старшего Штольца нет, одним спасителем меньше. Стараясь не смотреть на Ингвара, Митя огляделся – комната была чуть поменьше его, но тоже обставлена с немецкой аккуратностью и тщанием.

– А у вас тут… мило. Кресла вот… глубокие… Это из-за тетушки Свенельд Карлович уехал?

– Нет! – выпалил Ингвар. – Да. Он к вечеру вернется.

– Но завтракать не захотел…

– Не звали, – отрезал Ингвар.

– Меня вот тоже, – неожиданно признался Митя. Склонил голову к другому плечу… Чрезвычайные ситуации требуют чрезвычайных решений! – Ингвар, а вы… я… вынужден просить вас о помощи! Я понятия не имею, где мой сундук, и… у меня совсем никакой одежды, потому и искать его сам я не могу…

– Я вам не прислуга! – исподлобья глянув на него, буркнул Ингвар.

Не получилось. Плебеи не знают благородства.

– Здешняя прислуга, сдается мне, тоже не прислуга, – хмыкнул Митя, подбирая путающийся в ногах край простыни. – Что ж… Пойду я, пожалуй… Не знаю, право, что подумает о нас… о вас эта самая прислуга, когда я выйду отсюда в простыне.

– А что она подумает? – удивился Ингвар.

Митя поглядел на него едва ли не умиленно: о, неразвращенная провинция! Глаза Ингвара вдруг расширились, и он начал мучительно краснеть. А, нет… все-таки немножко развращенная.

– Что вы за человек такой! – в сердцах сказал Ингвар. – Не можете не оскорблять, не шантажировать, не…

– Я попросил вас о помощи, Ингвар! В безвыходной ситуации! И что же я услышал в ответ?

– Я тоже просил о помощи там, в имении Бабайко!

– Если бы вы не изволили лезть куда не приглашают, вам бы и помощь не понадобилась! И вы, кажется, остались живы!

– Уж не благодаря вам!

Митя открыл было рот, чтобы ответить… и закрыл. Как приятно было бы рассказать, что все они – Ингвар, его брат, отец, стражники, деревня, а может, и вся губерния – все они живы только благодаря ему. Но, увы, нельзя. Да уже и не хочется: не перед Ингваром же ему оправдываться, право слово!

– Счастливо оставаться, сударь! – перебрасывая край простыни через локоть, обронил Митя.

– Стойте! – ударило ему в спину. Ингвар обошел его, бормоча: – Только чтоб Аркадий Валерьянович не подумал, что Штольцы неблагодарны… Ждите здесь! – скомандовал он и скрылся за дверью.

Митя подошел к окну и уставился на площадь. Чуть наискосок был виден флаг на крыше Тюремного замка, выглядевшего чересчур нарядно и уютно для своего назначения. На углу торчал городовой, а по широкой Тюремной площади энергично сновал народ. И было печально сознавать, что даже мастеровой в тужурке и дешевом картузе, сверху смотревшемся плоским серым блином, одет лучше Мити. Не в простыне ведь на голое тело.

Дверь дернулась от толчка, и в комнату задом ввинтился Ингвар, волоча за собой Митин дорожный сундук. Митя метнулся к нему, как к давно потерянному и вновь обретенному другу. К сундуку метнулся.

– В маленькой комнатке был, рядом с вашей, – хмуро буркнул Ингвар. – Шли бы одеваться к себе, сударь!

– Так и волокли бы тогда сундук ко мне! – огрызнулся Митя.

– Не знаю, где вы изволите обретаться, да и собственные руки у вас есть, – на пределе язвительности процедил младший Штольц.

– Зато штанов нет! Хватит уж, что меня горничная в домогательствах подозревает!

Ингвар поглядел на него с отвращением и выдавил через брезгливо оттопыренную губу:

– Наверное, у нее есть на то основания?

– Конечно, есть! Все то же пресловутое отсутствие на мне штанов!

Митя счастливо одевался: пристегнул носки, натянул панталоны и вытащил последнюю бесценную уцелевшую рубашку от Калина. Жилет он застегивал, уже ощущая себя как рыцарь, выброшенный на ристалище нагишом и вдруг заполучивший броню! Даже туфли нашлись. Митя прищелкнул каблуками, накинул сюртук и перед зеркалом в крышке сундука принялся крепить шейный платок булавкой в виде полумесяца. Еще разок оглядел свое отражение и направился к двери. Взялся за ручку… Ингвар не стоил того, чтобы благодарить его за услугу… Да хоть всю жизнь он Мите прислуживай, за то, что случилось у Бабайко, не расплатится! Что бы он сам ни думал. Но… надо же показать, чем истинно светский человек отличается от плебеев.

– Вы меня… выручили… – с трудом выдавил Митя и решился вовсе на подвиг: – Пойдемте завтракать?

– Не хотелось бы… – после недолгого молчания пробурчал Ингвар. – С вашей тетушкой…

О-о, благородные поступки имеют свойство вознаграждаться! Можно будет полюбоваться, кого сильнее перекосит: тетушку или Ингвара!

– Пойдемте! – преисполнился благожелательности Митя. – Вам здесь жить теперь, а тетушка… если уж батюшка ее выписал, сомневаюсь, чтоб обратно отправил.

И даже дверь придержал, заставляя Ингвара выйти. Чего только не сделаешь ради собственного удовольствия!

Глава 10

Семейные дела

Легко и весело Митя сбежал по ступенькам. Ингвар неохотно плелся следом. Где тут столовая? Туда, наверное? Шаги были почти не слышны на пушистой ковровой дорожке, для сохранности застеленной полотном. Он остановился у едва прикрытых дверей. Пахло не свежеиспеченными булочками, как у Шабельских, и даже не ядреными копченостями и картофелем, из которых на скорую руку сооружался завтрак в их полуразрушенном поместье. Митя мгновенно узнал этот запах: так пахла жидкая пресная размазня, которой тетушка потчевала болевшего супруга, а заодно и всех, кто имел несчастье есть в ее доме.

Ингвар сунулся к двери… Митя и сам не понял зачем, но пальцы его намертво сомкнулись у германца на плече, удерживая на месте. Ингвар обернулся было, возмущенно пуча глаза…

– И все же, Людмила, мне бы хотелось услышать, что произошло вчера? – донесся из-за двери приглушенный голос отца.

– Совершеннейшим образом ничего! – торопливо ответила тетушка. Нервно звякнула ложечка.

– Именно поэтому Свенельд Карлович ни свет ни заря бежит из дому, а дети не спускаются к завтраку?

Ингвар замер, не пытаясь больше освободиться.

– Сейчас Нину позову! – торопливо выпалила тетушка. – Она у меня ранняя пташка, не то что эта парочка лентяев!

Плечо Ингвара у Мити под пальцами протестующе дернулось.

– Зачем? Пусть спит пока, потом с мальчиками поест, – холодно обронил отец. – Я уверен, с Митей и Ингваром она обязательно подружится.

«Опять дружить? Теперь еще и с Ниночкой?» Рядом скривился Ингвар, и Митя впервые почувствовал, что их с германцем связывает нечто общее.

– А этот Ингвар… долго будет тут жить? – с фальшивым равнодушием поинтересовалась тетушка.

– Зависит от того, насколько сильно Штольцы оскорблены твоим приемом, – невозмутимо сообщил отец.

– О чем ты говоришь, братец? Дмитрий явился вчера с этим своим приятелем и его старшим братом…

– С моим управляющим и его младшим братом? – мягко уточнил отец.

– Но я-то не знала, что это твой управляющий, и… и… – Атмосфера в столовой неуловимо изменилась, из-за двери потянуло неприятной, свинцовой тяжестью. Не знал бы Митя, что отец его из мещан, мог бы подумать, что там кровный Сварожич воздух сгущает до невозможности дышать. – Ты писал, конечно! – почти взвизгнула тетушка. – Но я совершенно не поняла, что это те люди и есть… А это ведь невозможно, чтоб в дом, где проживает одинокая вдова, впустить мужчин… А тебя не было… и… я попросила их подождать, пока ты не приедешь, а Дмитрий чудовищно, оскорбительно себя повел… Угрожал, что уйдет из дому, если я немедленно их не приму… – Ее голос становился все тише, тише и наконец смолк.

– Я ошибаюсь или ты вовсе не в гостиной просила их подождать? – устало спросил отец. – Надо поблагодарить сына за спасение моей репутации как ярла… и просто честного человека.

– Он оскорбил меня и гулял нагишом перед горничной! А если б его увидела Ниночка? Маленькая девочка! Вечером она плакала в своей комнате, но так и не сказала мне из-за чего! Уверена, что Дмитрий ее обидел!

Ингвар обернулся и поглядел осуждающе, Митя недоуменно приподнял брови. Он уже забыл вчерашнее бурное знакомство с Ниночкой? Ингвар неожиданно смутился.

– Когда я пришел, мальчик спал как убитый, – негромко заметил отец.

– В приготовленной для тебя спальне!

– Да, спальня меня удивила. Если мою занял Митька, то кому предназначалась та клетушка, что была свободна?

– Я полагаю, мальчикам в его возрасте приличествует скромность, – слегка подрагивающим голосом ответила тетушка. – Тебя родители тоже роскошью не баловали, а ты… вон какой! И в дворянство вышел, и в чинах, и…

– Спасибо на добром слове, сестра, свои достоинства я знаю. Я в детстве жил в каморке, потому что весь родительский дом был невелик, а так-то батюшка с матушкой давали нам с тобой все, что могли. Я не балую своего ребенка, но помещать сына в чулан, пока рядом пустуют отличные спальни, тоже не собираюсь. Надо еще классную комнату оборудовать и учителей Митьке нанять.

– Не балуешь… – повторила тетушка и с чувством выпалила: – Прости, брат, только я уж правду скажу, по-родственному – такого избалованного мальчишки, как твой Дмитрий, еще поискать! Не успел в дом войти, а уже требования непомерные, и ведет себя неуважительно. Ему не домашних учителей надо, а хорошее закрытое заведение со строгими порядками. Я слыхала, здесь в Полтаве юнкерское училище имеется: так оно и дешевле выйдет, и толку больше.

Митя тихонько вздохнул: он вчера так сопротивлялся порыву убить тетушку. А ведь кровные инстинкты – они самые здоровые.

– Сестра, ты меня несколько… ошеломила. – Голос отца прозвучал после долгой паузы. – Митьку – в юнкера? Полтавские? Да ему Белозерские Кадетский корпус предлагали – отказался наотрез.

– Вот! О чем я и говорю! – с торжеством выдохнула тетушка. – Отказал благодетелям своим, которые ради него же стараются, неблагодарный мальчишка! Не то что Ниночка моя: малость любая, подарок самый скромный – хоть кружевце, хоть ленточка, а она уже рассиялась как солнышко, ручками своими обняла… такая лапушка!

Однако… Митя уставился на закрытую дверь недоуменно: там, в столовой, тетушка нахваливала дочь… будто на ярмарке продать хотела! Или… обменять? А на что? Точнее… на кого? Занятно…

– Ну ничего… В училище Дмитрия порядку научат! И как старших слушаться, и…

– Людмила! – перебил отец. – Двух месяцев не прошло, как я чуть не потерял своего единственного ребенка! И сейчас я счастлив, что он жив, здоров и со мной, и не собираюсь отсылать его в какое-то… полтавское училище!

Митя часто-часто заморгал – пыль в глаза попала, да-да, пыль! И на завтрак гадость, и убрано плохо…

– Вот и худо, что единственного! Если бы не Дмитрий, ты бы, глядишь, женился снова. Помню я, как в Ярославле он к тебе прилип что банный лист – ни на минуту не отходил и на барышень зыркал, ровно волчонок. Племяннице городского головы, между прочим, что-то такое сказал – она вон выскочила, и больше к нам ни ногой!

«Ничего я ей не говорил, – самодовольно жмурясь, припомнил Митя. – Показал только. Мышку. Мертвую мышку. С крохотным пестрым флажком в лапке, марширующую на волане розовой муслиновой юбки».

Он знал, конечно, что бескровный и по всем природным законам не способен даже комара сделать не-живым. Мертвым – сколько угодно, а вот не-живым – нет! Но в двенадцать лет между тем, о чем ты знаешь, и тем, что в самом деле осознаешь, – «дистанция огромного размера»[9]. А та племянница, с ее томными вздохами, от которых вставали дыбом рюшки на обширной груди, и коровьими взглядами в сторону отца, привела его в такую ярость, что… мышка случилась как-то сама собой! Первая созданная им стервь, она же и последняя: едва вернулись в Петербург, дядюшка Белозерский сразу узнал про мышку, стоило ему на Митю посмотреть (ну не племянница же головы ему рассказала!). Тут же вокруг началась суета, Митю отпросили в гости к Белозерским у слегка удивленного нервозностью шурина отца.

И состоялся разговор, секретный, долгий и обстоятельный, все как дядюшка любит. Насчет Митиной судьбы – «Ты для этого рожден! Великая честь, мальчик мой!» – и Той, что приложила к этой самой судьбе свою бледную руку… И что Митя должен сделать, чтоб судьба снизошла на него во всей, как сказал дядюшка, «силе и славе».

Даже сейчас забавно вспомнить искреннее его ошеломление, когда Митя высказался, как старый вахмистр у отца в участке, где он видел эту самую судьбу и всех к ней причастных, включая бедную дохлую мышку. Нет, вовсе не в гробу!

Дядюшку тогда чуть не разорвало от противоречивых чувств: желания приказать и заставить и понимания, что силком не выйдет, только хуже сделает. Сдержался, даже обещал никому не рассказывать, даже отцу, даже бабушке-княгине… взамен на обещание в каждый приезд учиться вместе с кузенами, на случай, если Митя передумает.

Сам Митя был уверен, что никогда! И ведь три года держался, пока не попался на Бабайко и его мертвецах. Если рассудить – снова из-за отца!

– Это та барышня в розовом, что смотрела на меня как на тушу в мясной лавке? – после нового молчания прозвучало из-за двери. – Выходит, я Митьке жизнью обязан? Спокойной…

«Собственно жизнью тоже, – усмехнулся Митя. – Но все равно приятно, когда тебя ценят!»

– Что ты говоришь, брат! Девушка молодая, красивая, здоровая… И приданое отличное!

– Неужели я привел бы в дом купчиху после кровной княжны Белозерской?

– Я… ее видела только на свадьбе. Твою жену. Помню, что она была весьма некрасива, – промямлила тетушка.

Потеряли. Обыватели потеряли Страх Предков. Полицмейстер позволяет себе непочтительно высказываться в адрес кровного Урусова. Ярославская мещанка обсуждает внешность Кровной княжны. Да услышь это покойная матушка… самое меньшее, распылила бы на тетушке платье. Прахом. И это был бы весьма милосердный приговор, исключительно по причине родства Людмилы Валерьяновны с отцом!

– У Рогнеды были восхитительные формы – кому, как не мне, знать, ведь я был ее мужем, – вдруг негромко сказал отец. – А еще ум, достоинство и воспитание… – тоскливо добавил он.

А ведь Митя уже слышал в отцовском голосе эту тоску. Тогда. Давно. Когда они остались вдвоем. Слышал, а потом… забыл. Митя порадовался, что стоит у Ингвара за спиной. Не хватало, чтоб тот видел, как он шмыгает носом, будто провинциальная барышня над сентиментальным романом!

– Так что надеюсь, сестра, ты не будешь сватать мне никаких барышень с приданым. Я, знаешь ли, честолюбив и намерен оставаться не только дворянином в чинах, но и свойственником кровных Белозерских. – В голосе отца прозвучала отчетливая насмешка. – И прошу впредь быть… аккуратнее в своих высказываниях о нашей Кровной Родне. Особенно в доме губернатора.

– А-а… что я буду делать в доме губернатора? – растерялась тетушка.