Польский синдром, или Мои приключения за рубежом

То, что я сообщила, вовсе не удивило его, он молча отстранил меня, злобно заскрежетав зубами и, повернув ключ в дверном замке, вышел.

Я была настолько наивна, что поначалу пыталась направить его на путь истинный путём разных воспитательно-педагогических приёмов, но он огрызался и грозил, что если я не прекращу нытьё, то может разыграться большая трагедия. Какую трагедию он туманно обещал, я до сих пор не знаю. В конце концов, я поняла, что мои старания бесполезны – ничего нельзя изменить, потому что этот образ жизни вполне осознанно выбран им самим.

Приступы эпилепсии у Вальдемара периодически повторялись и, каждый раз массируя нужные точки, я боролась с его болезнью, усмиряя тело, но он никогда даже не поблагодарил меня за это, избегая этой темы, словно её вовсе не существовало.

Однажды он попросил меня сыграть роль его невесты.

– Согласись пойти к моим родителям в гости. Я хочу пред-ставить тебя им, как мою наречённую. Я очень люблю свою маму и хочу, чтобы она порадовалась. Ей так хочется, чтобы я женился! Сделай то, о чём я прошу! Я буду очень благодарен тебе.

Говоря о своей маме, он добрел, и его лицо теплело. Любовь к маме – черта положительная, но путём лжи доставить маме радость...

– Придумай другие способы, чтобы порадовать свою маму!Ну, предположим, я приду на смотрины в качестве твоей невесты, что ты потом скажешь своей маме? Ведь ни невестой, ни женой твоей, я не стану никогда! – выпалила я по неосторожности.

Если бы я не была нужна ему в этот момент для определённой цели, то неизвестно, чем бы всё закончилось, потому что видно было, как он подавил приступ злости, но ограничился тем, что заскрежетал зубами.

Скрежет его зубов я слышала каждый день. Это означало, что он в гневе. Понимая, что силой в этом случае действовать бесполезно, и подавив в себе ярость, он долго умолял меня, прибегая к множеству аргументов, нащупывая слабую сентиментальную струну, и ему это удалось. Я согласилась.

Но что я наделала! Обрекла себя на страдания и жалость к матери, когда увидела её, довольную и сияющую от счастья, что сын, наконец, имеет невесту! Она поцеловала меня и всплакнула от радости, давая понять, что принимает в свою семью.

Терзала совесть, но я пыталась уговаривать себя в душе, что, несомненно, это святая ложь во благо. Как могла, играла я эту гнусную роль, отмалчиваясь и изумлённо слушая враньё Вальдемара, поняв вдруг до конца, каким ничтожеством он был, чувствуя себя соучастницей грязного преступления.

Все трагедии, перенесённые мною в жизни, поблёкли в тот момент перед трагедией несчастной обманутой матери.

На душе было гаденько и тоскливо, и я считала минуты пребывания в этой семье, показавшиеся мне часами. Роль отъявленного негодяя – в кино или театре – ничто по сравнению с ролью, которую мне выпало сыграть в жизни, вводя в счастливое заблуждение мать Вальдемара!

Мне стало значительно легче, когда представление было окончено, когда я оказалась на улице и с жадностью хлебнула свежий вечерний воздух.

Вальдемар стыдился взглянуть мне в глаза. Что-то от человека в нём, безусловно, осталось, если проблески элементарной совести пробудились в нём, хоть и угасли мгновенно, погашенные злостью и алкогольным голодом. Я второй раз видела этого человека почти трезвым, впервые – в тот вечер, о котором я не могла вспоминать без содрогания.

В знак благодарности и признательности за своё спасение, я подарила Вальдемару золотую цепочку с золотым католическим крестиком и уже дня три не видела этого украшения на его шее.

– Почему ты не носишь цепочку и крестик?

– Это моё дело! – зло огрызнулся он.

– Покажи, что у тебя это есть! – потребовала я. – Иначе яподумаю, что ты продал мой подарок!

Он рассвирепел, заскрипел зубами и замахнулся на меня. Его рука, сжатая в кулак, повисла в воздухе, но он, чтобы хоть на чём-то выместить накопившуюся беспричинную злобу, яростно ударил кулаком о дверной косяк. Конечно же, он продал подаренное мной золото, а вырученные деньги просто-напросто пропил. В Варшаве было бесчисленное множество ломбардов, где можно было быстро реализовать любые золотые украшения, как лом.

Вальдемар становился всё более и более агрессивен. Было невыносимо и очень рискованно жить с ним под одной крышей. Я презирала его и поделать с этим ничего не могла, настолько он был мне отвратителен. Его нутро было чёрным и гнилым и в прямом, и в переносном смысле.

«Завтра же выставлю его отсюда, если даже это будет стоить мне многого». Нервы были на пределе, и я мечтала, чтобы настало светлое послезавтра, когда я буду избавлена от необходимости вообще его видеть.

Томясь под одной крышей с Вальдемаром, я всё время боялась за содержимое своей сумочки, где за подкладкой было спрятано то, что отложила на чёрный день, и эта небольшая сумма была моей последней надеждой выжить в чужой стране. Если остаться без гроша здесь на чужбине... Я гнала подобные мысли. Доллары за подкладкой совсем не прощупывались, поэтому я оставляла сумку на виду – она постоянно лежала, будто небрежно брошенная, на серванте. Была уверенность, что он уже давно проверил её содержимое, я даже знала, когда это произошло, так как, когда я жила в экстремальных условиях, моя интуиция обострилась до возможного максимума. Конечно же, сумку можно было украсть и выпотрошить где-нибудь на улице, догадайся он... В квартире я это спрятать не могла, потому что Кристина, владея всеми ключами, улучив момент, могла беспрепятственно войти и проверить каждый закуток.

Наступило завтра, ожидаемое всю ночь, после долгого бесконечного лежания с закрытыми глазами. Прислушиваясь к каждому шороху, я отчётливо услышала, как Вальдемар пробудившись, прошлёпал в сторону ванной комнаты; по раздающимся характерным шорохам, определила, что он уже почти одет, встала, как ни в чём не бывало, чтобы закрыть за ним входную дверь, и когда, наконец, дверь захлопнулась, повернув ключ в замке, нырнула снова в кровать и, с наслаждением расслабившись, уснула.

Проснулась около двенадцати и поскорее вышла из дома, чтобы поймать Вальдемара возле магазина пана Мечислава. Соглашаясь на услуги Вальдемара в качестве сторожевого пса, я не знала, что пёс окажется кусачим, поэтому хотела отказать ему в присутствии пана Мечислава.

Вальдемар стоял в группе нескольких пьяниц у магазина. Он пребывал в своём обычном полупьяном состоянии и держал в руках бутылку с пивом.

– Вальдемар, войдём в магазин, мне нужно поговорить стобой! – обратилась я к нему.

Он появился значительно позже, наверное, допивал своё пиво; по его выражению лица было видно, что он ни о чём не догадывается. Пока он медлил, быстро сунула сумочку под прилавок и рассказала пану Мечиславу, что Вальдемар очень опасен, что я его боюсь и хочу, чтобы он сию минуту забрал свои вещи, что жизнь с ним под одной крышей просто невыносима.

– Вальдемар, я разрываю наш словесный контракт! Я при-выкла и хочу жить одна, не обижайся на меня, – сказала я, не зная, каким образом ещё мотивировать своё решение. – Идём, я отдам тебе твои вещи, они уже собраны.

Направившись к выходу, слышала его шаркающие шаги рядом, но на него не смотрела, будучи уверена – он уже давно заметил, что, войдя в магазин со своей неизменной сумкой, я вышла без неё. Он понял, что обведён вокруг пальца, но я не знала, какой мерзкий план зреет в его голове.

Мы молчали. Всё так же молча подошли к дому и, войдя в вестибюль, приблизились к лифту. Чувствовалось, что он интенсивно думает о чём-то.

«О чём он так напряженно думает? Какой план вынашивает его голова? Убить меня он не посмеет – слишком много свидетелей видело нас, как и куда мы пошли вместе, и я при пане Мечиславе объявила, что именно намереваюсь сделать».

«Что он предпримет?» – глодала и лихорадила мысль, когда мы вошли в лифт и оказались в одном, тесно замкнутом пространстве, двери лифта автоматически задвинулись, он надавил на кнопку «10», вместо «4», и лифт медленно поехал вверх.

Он тотчас же сделал молниеносное движение, и я почувствовала острое лезвие ножа у гортани. Боясь пошевелиться, отчётливо осознавала, что нож может впиться в моё горло каждую долю секунды.

– Что ты хочешь, Вальдемар? – произнесла я как можноспокойнее.

Он не ответил, а его свободная левая рука скользнула за воротник моей шубки и под шарфом нащупала толстую золотую цепь с кулоном из чёрной матово-прозрачной яшмы в прекраснейшей золотой оправе – мою гордость. И он с силой потянул её к себе так, что цепь больно впилась в шею.

«Эта цепь никогда не порвётся, она слишком толстая, она может разрезать кожу, мышцы тела, но звенья никогда не разомкнутся – слишком хороша работа», – пульсировало в сознании.

– Ах, это, – засмеялась я, хотя, в груди бушевала ярость,страшно хотелось в этот момент быть сильной, ловкой и победить коварного противника. – Нужно было сразу так и сказать, что ты хочешь взять моё золото! Зачем приставлять нож к горлу! Убери нож, ведь ты не знаешь, как это расстёгивается! Если цепь будет разорвана, ты не сможешь её продать!

Это показалось ему веским аргументом, он опустил нож, давая мне возможность расстегнуть цепь, которая вместе с кулоном тотчас исчезла в его глубоких карманах, а он тут же потянул за брильянтовые серьги, которые, я также поспешила расстегнуть сама. Я следила за ножом, находящимся в его руках, а он уже сдирал перстень с моего пальца. Перстень посверкивал в его грязных руках, когда я выкрикнула слова мгновенной реакции – это были мысли вслух безо всякой надежды:

– Это перстень моей мамы, и единственная память о ней!

И тогда он сделал совершенно неожиданную вещь, надел обратно мне на палец перстень, который так остервенело срывал несколько секунд ранее, и вожделённо приложил к нему свои мерзкие губы в благоговейном поцелуе.

– Память о матери – для меня святое! – с поклоном про-возгласил он.

Двери остановившегося лифта, открылись, я так ждала этого момента и поспешила выскочить из мышеловки, где только что разыгралась драматическая сцена ограбления с сентиментальным финалом. Опасаясь преследования, хотела взывать о помощи, но погони не последовало. Грабитель остался в лифте и, по-видимому, совсем не намеревался оттуда выйти, он только крикнул, прежде чем двери захлопнулись, и лифт загудел, поехав вниз:

– А сумку с вещами оставь в магазине пана Мечислава!

Глава 14

Когда прошла радость избавления от Вальдемара столь высокой ценой, я содрогалась и приходила в трепет при воспоминании о пережитом ощущении соприкосновения острого лезвия ножа с моей шеей. Росло негодование и презрение к нему, а собственное бессилие и незащищённость бросали меня в состояние безысходности и ужаса перед неизвестностью и заставляли глубоко страдать. Временами меня окутывала чёрная тоска, сменяющаяся тягомотной печалью, если, конечно, два эти чувства – не совсем одно и то же.

Моего золота мне было нисколько не жаль, но свершившийся акт насилия был так омерзителен и гадок, что я чувствовала себя так, словно не только мою душу, но и всю меня с головы до пят вымазали чем-то липким, грязным и дурно пахнущим. Мне всегда были смешны мерзкие поступки людей, лишённых совести, чести и элементарной человеческой порядочности. Иногда было их откровенно жаль, были чужды их духовные установки, а их искажённое мировосприятие ассоциировалось с расстроенным воображением души, заблудшей в лабиринтах комнат кривых зеркал.

В экстремальной ситуации рядом с человеком, от которого исходили отнюдь не флюиды добра, я начисто забыла о существовании чёрной владелицы жилплощади, в прошлом – «ночной бабочки», напустившей на себя личину добропорядочной мужней жены, и её сожителя – кровожадного монстра в образе человека, которого мой источник снов охарактеризовал как рогатого быка.

Пока у меня жил Вальдемар, они оставили меня в покое и не показывали даже носа, но как только они узнают, что он выдворен мною, события могут начать развиваться совершенно непредсказуемо. Поэтому я надеялась поговорить с Кристиной чисто по-женски, ведь мне совсем не с кем было поделиться, поговорить по душам, конечно, кроме пана Мечислава, который, как мне казалось, был моим единственным доброжелателем. Мне хотелось простого человеческого сочувствия, понимания и выяснения ситуации. Свирепость Анджея, его внезапное ожесточение против меня, не имело ни малейшего основания, так как я всегда была с ним предельно вежлива и учтива. Когда я прокручивала прошлые события, то не могла припомнить, чтобы мы даже разговаривали когда-нибудь на высоких тонах.

Я стояла возле двери, и не решалась нажать на кнопку звонка, и, как тогда, в первый раз, уговаривала себя сделать это. Двери мне открыла Кристина, заметно опухшая и дрожащая от очередной пьянки.

– Можно к тебе войти? – спросила я, не переступая поро-га. – Мне нужно поговорить с тобой, но если ты больна, я приду в другой раз, – добавила я, изучая её выражение лица и реакцию на моё появление, поскольку мы не виделись недели две. Но на её чёрной физиономии ничего нельзя было прочесть, кроме физического страдания, поэтому у неё не было сил дать волю ненависти, которую она, без сомнения, испытывала ко мне.

– Войди, – буркнула она и, сгорбившись прошаркала к кро-вати. Её тяжёлая грудь, всегда поддерживаемая бюстгальтером, теперь беспомощно висела под ночной сорочкой и медленно телепалась в такт тяжёлой поступи шагов.

К счастью, Анджея дома не оказалось; я облегчённо вздохнула, так как предпочитала своих врагов порознь, нежели вместе. Кристина плюхнулась в постель, и я поняла, что разговора по душам не получится, хотя от её прежней воинственности и напыщенности не осталось и следа, и пока она прикуривала сигарету, я размышляла о том, когда же человек правдив: пребывая в добром здравии, или терпя геенну ада?

Я заговорила, так как нужно было чем-то заполнить молчание, проявляя сострадание её самочувствию, затем дипломатично напомнила ей, как она когда-то горячо убеждала меня в том, что мы будем подругами, и попросила объяснить причину агрессивного поведения Анджея, но она только прятала глаза.

– Вальдемар живёт у тебя? – спросила она, пропуская мимоушей мои приязненные усилия.

– Нет, и уже давно, он охранял меня от твоего мужа, кото-рый тоже, кстати, обещал быть доброжелательным ко мне, но Вальдемар оказался вором – он украл у меня моё золото! – призналась я в надежде снискать её сочувствие.

Но она только криво и цинично усмехалась, и пока я была в ударе и упражнялась в красноречии на смешанном языке, старательно подбирая польские слова, не заметила, что её грудь оголена, а поза развалившегося ленивого тела – профессионально вызывающа. Я встала, извинилась и направилась к выходу. За спиной послышался её зловещий шёпот, но слов я не разобрала. Это было похоже на грозное шипение усталой гремучей змеи, ретировавшейся в кусты, чтобы затаиться.

Ничего утешительного для себя я не услышала. Её зловещее шипение, безусловно, являлось дурным предзнаменование, но я почему-то воспрянула духом, и моё настроение переменилось – я обрела вдруг успокоение и умиротворение. Изменить я ничего не могла, я просто ждала дальнейших событий с каким-то подъёмом и азартом игрока, желающего либо вкусить до конца сладость победы, либо достойно перенести горечь поражения.

Глава 15

Мне хочется рассказать о двух людях, образы которых поблёкли в моей памяти от времени или, быть может, оттого, что я слишком много на протяжении лет вспоминала о тех, кто ранил меня или задел настолько болезненно. Анализируя их отвратительные поступки, я мало вспоминала о тех, кто пытался спасать меня, относился ко мне, как подобает честному человеку, а иногда действительно спасал от своих же соотечественников. Я не могу и не имею права быть неблагодарной по отношению к этим прекрасным, простым людям! Я не хочу, чтобы добро забывалось, а зло растлевало, поскольку это и есть его главнейшая задача. Невозможно забыть зла, но думать нужно только о добре!

У пана Мечислава работала продавцом худенькая женщина, примерно моих лет, с прелестной стрижкой «под мальчика», которая необыкновенно шла ей. Она была очаровательна. Её весёлость и всепрощающая жизнерадостность подкупали, а ярко выраженная воля к жизни, носила в себе сокрытую этику – жизнеутверждающую высшую мораль.

Сначала настораживал её кроплёный правый глаз – характерная татуировочная точка у внешнего уголка, но я, пленённая её добротой, и, видя, какое милосердие она расточает повсюду, как сочувствует больным и помогает немощным, думала: «Ну, с кем не бывает?» И простила ей её прошлое, хотя ничего о нём не знала. Но наши приятельские отношения с Терезой не пришлись по душе пану Мечиславу, он просто надувался и пыжился от недовольства и, наконец, однажды, длинно выругавшись, высказался:

– Тереза сидела в тюрьме и не годится тебе в подруги. Унеё тёмное прошлое. Говорят, она даже была вожаком в криминальной среде и у неё была кличка «Мама». Иными словами – это бандитка и воровка.

– Почему же вы тогда взяли её на работу, если она бан-дитка и воровка? Людям нечистым на руку нельзя работать с деньгами! Вы не боитесь, что она вас ограбит? – удивилась я.

– Не посмеет! От меня далеко не убежит, из-под землидостану! – заверил он, весь розовея.

Я с сомнением посмотрела на него. Всё это ужасно претило, потом закралось подозрение, что пан Мечислав избегает меня в последнее время. Прошёл уже месяц после подписания договора, а он не только не спешил делиться со мной прибылью, но и, как будто, совсем забыл о самом договоре. На всю мощь эксплуатировал мою машину, заметно щадя свою, – возил на ней пиво, и она, бедняга, надрывно стонала под тяжестью ящиков.

Я была сторонним наблюдателем, аналитиком, удивлённо потешаясь, как он старается выжать из этого корыта на колёсах, да ещё находящегося в преклонном возрасте, всё до последней капли. Приступы смеха, которым я давала волю только в уединении, иногда сменялись жалостью к пану Мечиславу. Он действовал по принципу – с паршивой овцы, да хоть шерсти клок, но я не произносила ни слова, а только с улыбкой выразительно смотрела на заднюю часть под багажником, где уже болталась оборванная рессора. Пан Мечислав только смущённо краснел и, как всегда, боялся смотреть в глаза. Тогда я решила действовать иначе, но об этом потом, потому что вначале я хочу рассказать ещё об одном человеке, сыгравшем значительную, если не одну из главных ролей в дальнейших событиях.

Это был молодой человек лет тридцати двух. Его светлозелёные глаза на узком бледном лице всегда улыбались, излучая загадочный свет, а чуть пухлые юношеские губы, готовые в каждый момент расползтись в улыбке, нехотя показывали зубы, явно нуждающиеся в дантисте. Я не знаю или не помню, кем он был и откуда пришёл, но мне казалось, что он был всегда. Он имел необыкновенную способность появляться неожиданно, словно тень, влиять на течение событий, вершить правосудие и так же внезапно исчезать. Было ясно, что он не хочет ничего взамен, а только выполняет свою миссию сеятеля добра и Ангела Хранителя во плоти. Иногда мне казалось, что Гжегож (так его звали) не просто человек, но тогда я только высоко ценила его необыкновенные качества, а уверенность, внезапно посетившая меня, что он был послан небом, чтобы хранить меня, живёт во мне и по сей день.

Гжегож помогал пану Мечиславу разгружать ящики с пивом, причём он делал это всегда безвозмездно, – его бескорыстность использовалась владельцем магазина как дармовая рабочая сила.

Была послеобеденная пора, и Тереза уже сменила пана Мечислава у прилавка. Наконец-то старое корыто, освободившись от тяжелого груза, облегчённо вздохнуло, и я, улучив момент, когда пан Мечислав закрывал багажник, а Гжегож уже отнёс последний товар и вернулся, оказавшись рядом, решила действовать.

– Пан Мечислав, вы обещали показать могилу Инги. Таквот, вы освободились, и можно ехать сейчас же, – безапелляционно потребовала я.

Пан Мечислав выдавил из себя что-то нечленораздельное, закряхтел и порозовел, но сдался под пристальным взглядом Гжегожа. Соглашаясь, он совершал над собой большое усилие, словно принимая горькую микстуру. Он вернулся в магазин, чтобы сделать последние распоряжения. Гжегож смотрел на меня, а его светлые глаза, излучающие таинственный свет, улыбались.

– Гжегож, знал ли ты Ингу, погибшую не так давно? Онабыла компаньоном пана Мечислава...

– Нет, – ответил он задумчиво, – я живу в этом районенедавно.

Он моментально замкнулся в себе и погрустнел. Я не понимала причины его внезапной грусти. Если он не знал Инги, то почему так опечалился, или в его добром сердце находилось место для каждого, даже совсем незнакомого человека?

Возле магазина было на редкость безлюдно в эту пору, и только поодаль стояли двое парней, потягивая из бутылок пиво, увлечённые беседой. Пан Мечислав вынырнул из двери с пластиковой авоськой в руке, в которой что-то подозрительно позвякивало, и мы уселись в машину: Гжегож сел за руль, я рядом, а пан Мечислав – сзади. Заурчал мотор, и доживающая свои последние дни машина, жалобно скрежеща, нехотя покатила по улицам Варшавы.

Несколько дней стояла прекрасная погода. Февральское, всё ещё скупое солнце успело подсушить почву и ворохи прошлогодней листвы, разбросанные в живописном хаосе неугомонным ветром. Но там, где размещался город мёртвых, называемый Брудненским кладбищем, с его широкими улицами, сплошь в мраморных надгробных плитах без оград, царил идеальный порядок, и поражала густая вязкая тишина, нарушаемая иногда надрывным карканьем старых ворон, свойственных всем кладбищам на Земле. Летом, когда многочисленные кладбищенские деревья и кустарники оденутся в зелёную листву, это унылое место обещает быть похоже на оазис, созданный и заботливо поддерживаемый живыми для усопших как последняя дань.

Идеально прямые кладбищенские улицы были пусты. Пан Мечислав шёл, опустив голову, и угрюмо молчал, целиком погрузившись в свои тёмные мысли. Мне казалось, что мы идём слишком долго, но я вдруг утратила чувство времени. Моя активная энергия иссякла, а время остановилось в мёртвой точке. Я тяжело опустилась на первую встретившуюся скамью.

– Долго ещё идти, пан Мечислав? – едва выдавила я изсебя.

Гжегож сел рядом со мной, он, безусловно, тоже устал. Пан Мечислав, словно очнулся и обрадовался, что мы уселись.

– Вы тут посидите, а я сейчас! – пропыхтел он и понёссякуда-то, исчезнув за белым памятником, изображавшим женщину, держащую какую-то чашу.

Мы остались одни. Кладбище не является подходящим местом для каких бы то ни было бесед, поэтому, мы сидели и молчали, слушая тишину города мёртвых и карканье кладбищенских ворон. Я обрела чувство времени. Прошло минут тридцать, но пан Мечислав, словно забыл о нас.

– Идём, – сказал Гжегож, глядя куда-то в небесную высь.

Он взял меня под руку, и мы пошли к узорчатой кладбищенской ограде, по дорожке, заросшей прошлогодней травой. Вокруг, едва не касаясь нас огромными крылами, кружилась стая чёрных ворон, что-то надрывно каркая на своём вороньем языке. Меня окутала волна необъяснимого парализующего страха, и я с силой сжала руку Гжегожа. Он посмотрел на меня. Его взгляд подействовал успокаивающе.

Вдруг одна из ворон отделилась от стаи и тяжело опустилась на землю в двух шагах перед нами, сложила крылья и посмотрела на нас с укоризной, странно вертя головой и издавая гортанные звуки, словно пытаясь что-то сказать, поворачивалась, показывая клювом в дальний угол ограды. Потом, пролетев низко в том направлении, уселась на большом тёмно-сером камне и, молча, застыв, уставилась на нас. От страха я превратилась в холодное бездыханное изваяние.

Гжегож выпустил мою руку и пошёл по направлению к камню, на котором сидела ворона. Когда он приблизился, ворона живо ретировалась на ограду, но продолжала наблюдать за нами, всё ещё не улетая. Гжегож остановился перед камнем и помахал мне рукой.

Оковы страха ослабли. Движимая любопытством, старательно обходя заброшенные в этой части кладбища надгробные плиты и потемневшие от времени высеченные из мрамора кресты, я подошла к камню.

Это был обыкновенный камень, но на вид достаточно тяжёлый, чтобы его можно было сдвинуть с места одному человеку. На камне висела ввинченная металлическая чёрная табличка, на которой белой масляной краской было написано: «Инга Белова. Год рождения – год смерти».

Я стояла и не верила своим глазам. Старая ворона, сидящая на ограде, проворчала что-то, пронзительно каркнула и, расправив чёрные крылья, взметнулась ввысь, видимо, посчитав свою миссию законченной, моментально смешалась со стаей остального воронья, отлетевшей и в одно мгновение, исчезнувшей где-то вдали.

Мои глаза увлажнились и наполнились слезами. Я ничего не видела перед собой и теребила в руках единственную живую белую розу, купленную по дороге на кладбище в цветочном магазине, не зная, куда её возложить. Здесь был только камень, и я не имела понятия, – где же сама могила. Я почему-то не сомневалась ни на минуту, что это могила той самой Инги, хотя не знала её фамилии.

Держа в руках белую розу, облокотилась о камень и прикрыла глаза, затуманенные слезами. Какое-то мгновение я не думала ни о чём, поражённая если не случайностями, то мистикой происходящего. Но страх и жуть вдруг улетучились, меня окутало умиротворение и глубокий покой, я забыла об окружающем мире и внутренним взором увидела пана Мечислава, крадущегося в полумраке какого-то помещения. Он открыл дверцы чего-то белого, похожего на холодильник, вынул оттуда бутылку, по очертаниям очень напоминающую водку, и положил на её место другую, точно такую же, затем, также крадучись отошёл. В этот момент видение исчезло. Это было похоже на сон в бодрствующем состоянии.

Гжегож был далеко. Он помахал мне рукой и крикнул, что пора уходить. Воткнув розу между табличкой и камнем, я ещё раз обвела взглядом место и его окрестности, пытаясь запомнить, чтобы без труда найти могилу Инги в следующий раз.

Мы подошли к машине. Пан Мечислав сидел на заднем сиденье с полупустой бутылкой вина в руках, заметно охмелевший и порозовевший. Он был похож на большого ребёнка, напроказившего и стыдливо осознающего свою вину. Впрочем, как оказалось потом, пан Мечислав все свои злодеяния и обманы совершал таким образом, словно стыдясь и каясь в душе о содеянном.

Я попросила Гжегожа остаться снаружи, и он сделал вид, что заинтересован состоянием заднего колеса, а я тем временем подсела к пану Мечиславу, и оказавшись в его пьяных объятьях, жёстко отстранила его.

– Прошу ответить мне на два вопроса, уважаемый, панМечислав, – как можно мягче, спросила я. – Какая фамилия была у Инги?

Он вытаращился на меня, но ответил:

– Белова.

– Отчего она умерла?

– Она и её любовник отравились алкоголем, – выдохнулон.

– Я это уже слышала, а если подробнее? – почти потребо-вала я.