Польский синдром, или Мои приключения за рубежом

Помахав мне, они исчезли за углом, и я осталась одна в огромном городе чужой страны, с кожаным чемоданом в руке, посреди улицы, вдруг впервые ощутив лёгкий холодок страха, но быстро подавила его и, с трудом открыв неподатливые двери, робко вошла в вестибюль.

Глава 2

Моим домом временно стал одноместный номер в отеле «Полония» в самом центре Варшавы с унылым видом на хозяйственную часть двора. Лучи солнца, должно быть, не проникали сюда ни в одно из времён года. Это окно вечно оставалось в тени серых стен по обе стороны двора, создающих некое подобие коридора. Ни одна птица, замёрзнув, не прилетала погреться или почистить пёрышки, на виднеющийся кусочек рыжей черепичной кровли с вентиляционной трубой.

Эрих Мария Ремарк любил размещать героев своих романов – эмигрантов из разных стран – в отелях сомнительного класса. Им, беднягам, приходилось почти всю свою эмигрантскую жизнь прозябать в безвкусно обставленных апартаментах частных пансионов и гостиниц.

Представить себя одним из персонажей его книг мне не удавалось – образ получался размазанным: нет куража, отсутствуют стервозность и черты, характеризующие яркую личность.

Уезжая из дома, психически я была подготовлена на мытарства по белу свету. Я была готова считаться с издержками и неожиданностями, которые преподнесёт мне чужбина. Каковы они будут, я, естественно, не могла даже предположить, но, что будут, знала точно, словно уже когда-то в другой жизни пережила всё это, а сейчас только шла по своему же следу, ведомая больше Провидением, нежели здравым смыслом.

* * *

Если бы набраться смелости, отодвинуть оконные засовы и выпорхнуть наружу, насладиться безграничным простором, вкусить пьянящее чувство полёта и призрачное счастье свободы! Но, опершись о подоконник, я долго всматриваюсь в голубой клочок неба с лёгкими перистыми облаками, и мои мысли летят, как птицы, далеко... далеко...

И вот я уже в своей квартире, собираю вещи в дорожную сумку. В чёрный пластиковый мешок бросаю толстые, туго стянутые резинками, пачки русских рублей в купюрах высокой номинации.

Машина стоит – от дома рукой подать, но никто даже догадаться не должен, что я еду в далёкий путь. Сумку с вещами бросаю в багажник, на заднее сидение – шубу (холодны сентябрьские ночи), запасаюсь водой, едой и бензином. Стараюсь не думать о том, что никогда не меняла колеса в машине и что мои технические знания относительно внутренней части автомобиля ограничиваются тем, что легко отличаю аккумулятор от трамлёра и радиатора.

Климат в наших краях непредсказуем, тем более, в третьей декаде сентября: небеса могут высыпать на головы, хотя и привыкшие к любому коварству погоды, преждевременную порцию снега или ещё чего-нибудь мокрого и холодного. Первые снежинки обычно начинают робко лететь в последних числах первой декады октября, в конце октября уверенно порошит снежок, а в ноябре ложится плотным покровом.

Солнечный сентябрьский день, три часа пополудни, впереди дорога длиною в две тысячи двести километров... и Москва...

Ослепительно-пурпурный диск заходящего солнца висит над дорогой, молча таящей мелкие и крупные ловушки, как то: ухабы, ямы и колдобины, коварно подстерегающие залётного автомобилиста.

Включаю музыку, чтобы притупить снедающую душу жажду общения с живым существом.

Захватывающую дух красоту Уральских гор скрывает пелена надвигающейся пасмурной ночи. Начинает сеять лёгкий первый снежок, припорашивая чёрный асфальт уходящей круто в горы автомобильной дороги.

Внезапно, без причины, нажимаю на тормоз, и машина становится неуправляемой, её несёт на встречную полосу, а затем, с невероятной быстротой в кювет, на стоящий у отвесно высеченной скалы, тёмно-зелёный грузовик. Столкновение с грузовиком неминуемо при такой скорости, время отсчитывает доли секунды, от страха я закрываю глаза, но «Ласточка» чихнув, глохнет, попадая в спасительную яму перед грузовиком. Её ещё несколько раз раскачивает, как детскую колыбельку. Я открываю глаза. Сижу ни жива, ни мертва. Вдалеке, возле «Волги», прозванной в народе «Овцебык», крутятся два черноголовых силуэта. Одного взгляда достаточно: горцы с Кавказа. В подсознании проносится мысль: «Только бы не заметили!»

Ещё с минуту сижу, оторопев, обдумывая происшедшее, и воздаю благодарную молитву своему Ангелу-Хранителю.

Вспоминаю, как учил меня брат: не жать резко на тормоз в таких погодных условиях – коварен первый снежок. Счастье, что не было встречных машин в этот момент! Счастье, что была яма перед грузовиком!

Со страхом думаю, заведётся ли мотор и удастся ли выехать из ямы. Но «Ласточка», укоризненно заворчав, заводится, и я, окрылённая, выезжаю из волшебной ямы, спасшей мне жизнь.

А между тем, холодная ночь целиком прикрывает уральский хребет. На вершине перевала, за полночь, замечаю обжитую на ночлег несколькими транспортными средствами площадку для отдыха. Сворачиваю, присматриваюсь, где бы вклиниться. Облюбовываю «коридор», созданный двумя длинными «Камазами», соединёнными головами кабин, словно специально для меня. Прячусь в глуби «коридора» и засыпаю, завернувшись в шубку, на заднем сидении.

Просыпаюсь, когда уже смелый рассвет вытесняет поблекшую, усталую ночь...

* * *

Полёт мысли неожиданно прерывается стуком в дверь. На пороге стоит уборщица и спрашивает, как всегда, одно и то же: «Kiedy pani wyjeżdża?»* – но разве поймёшь вот так, сразу, чего она хочет?

Накануне, заполнив формуляры и заплатив за неделю вперёд, получив карту – документ, подтверждающий статус гостя, стала обладательницей ключей от номера, приняла душ и долго спала, перепутав день с ночью, и только чувство голода выгнало меня из постели. Нужно было купить еды, посмотреть, что собой представляет Варшава, составить план и действовать в соответствии с планом.

Ни в Варшаве, ни вообще за границей (думалось об этом с грустью), у меня не было ни единого родственника или даже знакомого. И, хотя одиночество являлось для меня нормальным и любимым состоянием души и я всегда рассчитывала

* Когда уезжаешь? (польск.) У поляков нет обращения на «вы» – они говорятили «пан/пани» или «ты».

только на самоё себя, в этой ситуации чувствовалась нестерпимая оторванность от мира и потребность элементарного общения.

Нет, нет и нет! Лучший план – не иметь плана. Пусть меня вынесет течением куда-нибудь: ломая судьбу, я отдаюсь слепому случаю. Кто знает, быть может, он и есть судьба!

Волна городского чужеземного шума резко ударила в лицо. Прогромыхал и зазвонил трамвай, останавливаясь, выпуская и впуская нетерпеливых пассажиров на трамвайной остановке. Многоголосый беспорядочный скрежет моторов, нескончаемого потока машин на бывшем еврейском тракте, создавал звуковой хаос неуправляемого оркестра без дирижёра. Справа – подземный переход поглощал густую ленту толпы на перекрёстке Аллей Иерусалимских и Маршалковской, а прямо – по ту сторону – величественно возвышалось помпезное, монументальное сооружение, чертовски похожее на московские высотки, возведённыекак символ единой власти с подоплёкой психического подавления.

Это был Дворец Культуры, подаренный Советским Союзом братской Польше в начале пятидесятых годов прошлого столетия, построенный советскими (русскими) строителями в фантастически сжатые сроки. Для нескольких из них это место стало последним пристанищем, и их души, без сомнения, парят, и будут вечно парить над пронзающим небо шпилем дворца. С приходом «Солидарности», опьянённые свободой варшавяне, намеревались снести ненавистный памятник дружбы, но вовремя спохватились...

Подхваченная людским потоком, я спустилась по истёртым гранитным ступеням в распахнутое чрево подземного перехода. Оглушённая громким шелестом иностранной речи, вдруг почувствовала себя ещё более одинокой, это была ни с чем не сравнимая горечь, подступающая тяжёлым комком к горлу. Я собрала все свои внутренние силы, чтобы преодолеть и победить надвигающуюся слабость.

Нет, я не одинока, со мной есть «я». Потребность индивида в чрезмерном общении – это патология, это болезнь, это, в конце концов, синдром. Боязнь одиночества – это боязнь самого себя, невосприятие своего внутреннего «я». А чуждая окружающая среда является благодатной почвой для прорастания новых страхов в душе индивида со слабым эго. Дискомфорт внутреннего мира порождает боязнь единения с собственным «я». Чужбина способна раздавить и уничтожить, но может и способствовать углублению и ясному осознанию значимости собственного «я», что значительно приближает нас к Высшей Силе. Только здоровое эго, осознающее своё несовершенство, способно освободиться от парализующих страхов, а это путь к свободной воле и внутренней гармонии единения чувств. Ты – частичка мироздания, а погружение в себя – не что иное, как единение с Высшей Силой!

Углубись в себя, прислушайся к себе, и ты поймёшь, что ты и только ты – твой самый лучший друг. Этот друг не подведёт, не предаст, даст хороший совет, пусть даже ошибочный, но искренний.

Живи в мире и согласии с собой, погрузись в этот мир без страха, смело, и ты увидишь, как он прекрасен. Это сразу же отразится счастьем на твоём лице. Внутренний покой и гармонию – вот что даст тебе дружба с собой!

Жгучая боль постепенно проходила, комок рассасывался, высыхали слёзы, взор прояснялся, становилась увереннее поступь.

Вкушая острую горечь чужбины, подавив первые симптомы надвигающегося ностальгического кризиса, я долго ходила без цели, рассматривая витрины, вглядываясь в лица прохожих, пытаясь зацепиться взглядом, из разноликой толпы выхватить знакомый облик, родные черты.

Забрела в красный, очень красивый снаружи павильон. Запах горячих блюд и аппетитный вид мясного гуляша с рисом окончательно вернули меня к жизни.

Глава 3

Утром следующего дня я успела проснуться до завтрака, входящего в стоимость номера. Быстро соскочила с кровати. В комнате было холодно и по-чужому неуютно.

Я подошла к окну и взглянула на кусочек неба, который служил мне барометром: он был чист и предвещал солнечный день.

Наскоро привела себя в порядок и, закрыв дверь на ключ, прошла по зеркальному холлу, покосившись на своё отражение, которое, честно говоря, мне очень не понравилось. Пренебрегая лифтом, спустилась в ресторан по лестницам, устланным ковровыми дорожками и обрамлённым сверкающими золотом перилами.

Ресторан пестрел обилием блюд «шведского стола». Характерный звон посуды, небольшое количество людей, иностранная речь. Круглые столы, накрытые белоснежно и крахмально, стояли вдоль стен длинного, убегающего куда-то вперёд зала и образовывали достаточно широкий проход. Кто-то уже ел, кто-то выбирал блюда, высматривая что-то особенное. Каждый был занят только собой и не обращал ни малейшего внимания на окружающих.

Я взяла тарелку, вилку, нож и углубилась в изучение спектра блюд. Яичница с беконом, всевозможные сосиски, варёные яйца, несколько видов колбас, овощные салаты, копчёный лосось, в большом выборе салями, жёлтые сыры, белый творог с зелёным луком, – вот не полный перечень кушаний, который предлагался рестораном на завтрак гостям отеля, не считая десертов, соков, напитков, чая и кофе.

Я скромно положила на тарелку свежую, источающую неповторимый аромат, круглую румяную булочку, кусочек масла, несколько ломтиков копчёного лосося, салями, налила чашку дымящегося кофе и стакан жёлто-янтарного апельсинового сока. Выбрала столик у окна, ела и думала о «шведском столе». «Шведский стол», безусловно, удобен: в большом выборе яства, которые располагаются отдельно, но доступно для гостей, и каждый гость волен в своём выборе. Но, если обратиться к истокам происхождения термина, то это, скорее всего, – Швеция XV – XVI-го веков.

Во времена любившей вкусно и с шиком поесть шведской королевы Кристины приходит мода на еду и пышные формы тела, которые становятся определителем толщины кошелька их обладателя. Королева любит блеснуть кулинарной компетентностью своих поваров на приёмах гостей, и в особенности, высоких гостей из-за моря.

Приехавший с визитом в Швецию римский Папа... (И я попыталась достать из глубин памяти имя и номер, относящегося к этому периоду времени хотя бы одного Папы, но тщетно. Ну, да бог с ним...)... был, естественно, поражён, когда во время обеденной церемонии у королевы, слуги каждые десять минут подавали всё новые и новые изощрённости – их было более трёхсот пятидесяти! (Бедный Папа, неужели он был так любезен, что отведал все триста пятьдесят?..)

Ах да, «шведский стол». Так вот, дворцовая челядь собирала объедки с королевского стола в длинные, узкие деревянные корыта. С деревянными ложками слуги никогда не расставались, они висели у них, прикреплённые к поясам тесёмками, и были всегда под рукой. Довольные своей сытой жизнью, слуги обступали корыта с едой и дружно, весело ели.

Покончив с завтраком, я поднялась к себе в номер, теперь уже на лифте. В эту раннюю пору в холлах отеля было совсем безлюдно. Войдя в номер, стремглав бросилась к зеркалу: на меня смотрела серая мышка с потухшими серо-голубыми глазами.

Нет, с этим нужно что-то делать! Я категорически отказываюсь иметь покорённый превратностями судьбы, полный безысходного трагизма взгляд! Нужно ли сомневаться, что мой двойник, смотрящий на меня из таинственного зазеркалья, вполне достоин обладать искрящимся взглядом счастливых глаз, которые являются отражением состояния души? Поэтому начинаю с ментального: устанавливаю внутреннее равновесие и душевный покой, конечно же, в границах разумного. Нужен какой-то радикальный толчок, внешние изменения, ну, например, цвета волос, стиля одежды, макияжа.

Я должна позволить себе окунуться в волшебный мир тряпок, пережить волнующую радость обладания новыми вещами и самого процесса выбора покупки.

Так вперёд же, на исследование ломящихся от товаров магазинов Третьей Речи Посполитой!*

Варшава в те годы беспокойной стабилизации представляла собой огромный центр оживлённой торговли. В подземных переходах, на площадях, базарах, стадионах, – везде, где только мог себе позволить буйный полёт фантазии торговца, смело ютились лотки, будки, павильоны, прилавки – торговые сооружения, достойные олицетворения изощрённости частного предпринимательства.

Торговцы – стойкие солдаты на поле брани мелкого торгового бизнеса – терпеливо ждали своего покупателя, как хищный зверь подстерегает свою жертву, часами отлёживаясь в укрытии, и он приходил, иначе зачем бы они толклись в холодных будках, стонущих от ширпотреба, в любое время года и в каждую погоду на посту, как бессменные часовые.

Самая большая площадь Европы – Дефилад – в центре Варшавы перед Дворцом Культуры – представляла собой огромный, без устали торгующий рынок. Торговые будки разноцветно пестрели, щедро обвешанные изделиями из ткани, кожи и меха, стояли рядами, создавая узенькие улицы. На бойких улочках торгового городка царили толчея и гомон, из которого слух иногда выхватывал русскую речь, сновали продавцы горячих напитков и бутербродов, озабоченно суетились торговцы, расхваливая товар избалованным покупателям.

* После каждого «раздела» и обретения независимости, Речь ПосполитаяПольша присваивала себе очередной номер.

Я прошла вдоль всего базара в сторону центрального вокзала. Был по-осеннему солнечный, слегка прохладный зимний день. Вдруг я почувствовала себя перенесённой из зимы в вечную осень, мне казалось, что в этом чужом краю отсутствуют другие времена года, а есть только осень и осень, длящаяся бесконечно...

Свернув вправо, на улице Эмили Платер я нашла шикарный магазин с неожиданным обилием дамских нарядов. Долго не вылезала из примерочной. Возле меня крутились сразу две молоденькие продавщицы. Одна была особенно мила и проявляла неплохое знание русского языка, другая подносила мне мои размеры костюмов, платьев, блузок, быстро находя то, что нужно, в огромном зале, густо заставленном вешалками.

Перемерив много разных смелых вечерних и деловых туалетов и окончательно замучив двух моих «ассистенток», я остановила свой выбор на классическом чёрном брючном костюме, но вместе с тем чуть-чуть подчёркнуто-кокетливом, сшитом безукоризненно и неимоверно дорогом. И ещё – на кремовой блузке из тончайшего натурального шёлка.

– Пани зробила хороший выбур, – сказала продавщица,похожая на лесную нимфу, с большими тёмно-голубыми, как лесные озёра, глазами, старательно упаковывая мои приобретения, – У пани хороший вкус. – Говорила она по привычке, обращаясь в третьем лице. Кое-где она вставляла польские слова, не находя в своём лексиконе нужного русского синонима.

– Пани до нас як надолго? – спросила она вдруг, как будтохотела продолжить разговор. Я уже держала в руках упакованные покупки.

– Не знаю, мне бы хотелось надолго, но, быть может, япоеду дальше на запад. Я ещё не решила. Я иностранка, а иностранец должен иметь разрешение от властей на проживание в данной стране, у меня его нет, как такое разрешение приобрести, я не знаю. Я не знаю языка, но русский с поляком, я думаю, всегда поймут друг друга. Славянские языки – со старославянским фундаментом.

– Пани не ест похожа до русских, – сказала она, с очарова-тельной улыбкой разглядывая меня.

– Почему? – засмеялась я.

– Пани есть так деликатна, – оценила она меня вот такодним словом.

– Я хце дать пани добром радэ, пани должна купить«шлюб», – сказала она, смотря на меня в упор, – Нех пани ийде на «Стадион Десятилетия» и нех пани там купи «шлюб», – деловито добавила она, расширив свои и без того огромные глаза, – Я напише пани, – и она старательно вывела чтото на клочке бумаги.

Я только открыла рот, чтобы спросить её, что такое «шлюб», который можно купить на стадионе, но её позвали, она сунула мне бумажку и побежала, крикнув ещё раз:

– Шлюб!..

«Наверное, это какой-нибудь ваучер на легальное проживание в стране, – подумала я. – Но почему ваучеры продаются на стадионе?»

В обувном отделе я купила сиреневые туфельки на шпильках и такого же цвета изящную маленькую сумочку. На сегодня хватит, подумала я, когда в парфюмерном отделе приобрела ещё краску для волос и множество всякой косметики.

Глава 4

Я с интересом рассматривала себя: мой новый имидж мне определённо нравился. Произошло необыкновенно быстрое превращение – осветлённые, гладко зачёсанные к затылку и завязанные в тугой узел волосы оттеняли матовую белизну кожи, подведённые глаза удлинились, заиграли зелёными огоньками, вспушенные тушью ресницы придали томность взгляду, розовая помада подчеркнула сочность губ.

Чёрный костюм шёл мне до умопомрачения, тончайшая, слегка кремовая блузка, дополняла его, а сиреневые туфли вместе с сумочкой были последним штрихом к создавшемуся образу деловой женщины. Перевоплощение было поразительным. Моё отражение улыбнулось мне из глубины зазеркалья.

Я вышла из номера впервые за несколько вечеров, считая, что имею на это полное право как гостья отеля. Особенно тягостными были вечера, когда так остро чувствовалась пустота, а ментальная тишина могла быть заполнена только включённым телевизором. Сателитарное телевидение транслировало массу разноязычных каналов, но ни одного русского. Я считала это дискриминацией и русофобией.

Холлы были ярко освещены. Зеркальные стены удваивали освещение и увеличивали пространство. Была атмосфера таинственности, свойственная вечернему времени.

Ещё днём я заметила маленький уютный бар, прислонившийся к отелю, где стеной служила анфилада окон, выходящих на бойкую часть тротуара. Мне неистово хотелось пить – во рту пересохло так, будто я путешествовала по горячим пескам под знойным солнцем пустыни без капли питьевой воды. Я решила заглянуть в этот бар и выпить чего-нибудь или просто купить минеральной.

Перед барменской стойкой на высоких винтовых стульях сидело несколько молодых женщин со скучными замороженными лицами. Вдоль стеклянной стены с видом на пешеходную часть улицы – пустующий ряд маленьких столиков. Скучающие лица, нехотя потягивающие через соломинки экзотические «дриньки», как по команде повернулись в мою сторону, несколько пар холодных глаз смерили меня оценивающе и со зловещим презрением. Их лица не дрогнули, оставаясь каменными, как застывшие маски.

Я почувствовала себя непрошенной гостьей в чужом доме и услышала лёгкий шепоток у себя за спиной в тот момент, когда развернулась и хотела выйти. «Жрицы любви», – подумала я, вспомнив, что гостиничные бары и рестораны являются горячими объектами и осаждаются, как крепости, представительницами древнейшей профессии. Мне тотчас же расхотелось пить, но и выходить я передумала, снова повернулась на каблуках и, словно, попав в музей алкогольных напитков, медленно прошла, разглядывая витрину за стойкой крохотного полукруглого бара, затем повернулась и прошествовала тем же самым путём к выходу, безразлично скользнув взглядом по каменным маскам, держащим восковыми руками яркие длинные стаканы.

В вестибюле было людно. Я остановилась в нерешительности. Старый лысый швейцар, похожий на мопса, днём всегда полусонный, теперь был до возбуждения оживлён и решал какую-то важную проблему в багажном отделении. Возле стойки администратора позёвывали два молодых человека в спортивных куртках, на зелёном велюровом с деревянными инкрустациями диване сидели две женщины средних лет в позах ожидания, а в кресле – седеющий мужчина в коричневой дублёнке с моложавым румяным лицом. Он держал в руках пожамканную газету и делал неимоверные усилия, чтобы снова и снова возвращать к газетным строчкам, подёрнутый истомой, блуждающий взгляд усталых глаз. Его немигающий взор оторвался от скучного набора букв и, в очередной раз, осоловело «проехался» по залу, остановился на мне и удивлённо застыл, руки опустились на колени, изжёванная газета выскользнула и медленно съехала на пол, но он явно забыл о ней.

В этот момент я отвернулась и решительно направилась в сторону ресторана мимо гардеробной и пана гардеробщика с вымученной подобострастной улыбкой, выпрашивающей чаевые.

В моей голове патетически звучал Полонез Ля мажор Фредерика Шопена. Подошёл метрдотель и сказал, что я могу сесть за любой свободный стол.

Меня всегда притягивала магия окон, они казались мне коридорами, ведущими в другие миры, и я, естественно, выбрала стол у окна.

Вечерний ресторан выглядел торжественно: столы утопали под белоснежными тяжёлыми скатертями, сверкали чистотой фужеры, старинные люстры наполняли зал серебристым хрустальным светом, их бегающие кристаллы световыми бликами дрожали и кружились на стенах и лицах.

В средней части зала, в центре широкого прохода появился стол, утром обычно придвинутый к стене. На нём стояли зажжённая красная свеча, пепельница, бутылка шампанского и бокал, который большую часть времени находился в правой руке сидящей за ним одинокой дамы, содержимое же выпивалось ею вожделенно и с неистовым наслаждением, словно божественный нектар из садов Эдема. В левой руке она с деланной непринуждённостью и артистизмом держала сигарету. Сигаретным дымом она затягивалась так глубоко и часто, что невольно появлялось удивление и восхищение её мощными лёгкими, находящимися в этом тщедушном вытянутом теле. Выдыхая, она как бы нехотя расставалась с ним, выпуская в потолок, запрокидывая при этом голову назад и смешно вытягивая шею. Дама была причёсана с торопливой небрежностью, то есть, совсем не причёсана – жёлтые пряди спутанных волос прикрывали лоб и половину лица и хаотично падали на плечи, облачённые во что-то красное. Она сидела, слегка откинувшись на спинку стула, и смотрела куда-то никуда. Казалось, «там» она видит «нечто», что занимает её больше, чем окружающие предметы и фигуры, и что ресторан для неё – то самое магическое место, откуда так легко улететь в мир невидимых грёз.

За столом справа у стены под стабильно висевшим никотиновым облаком горячо спорили о чём-то четыре холёных пана средних лет. В глубине зала – только несколько пар.

Я взглянула в окно – за окрашенными темнотой в синий цвет стёклами окон был виден небольшой, погружённый во тьму отрезок тротуара и кусок освещённой фонарями проезжей части улицы. Редкие прохожие, ёжась, скользили, как серые тени, по чёрному тротуару. Подхваченные порывами ветра, они быстро появлялись и так же быстро исчезали где-то, словно растворяясь в пространстве. Ветер нещадно терзал голые прутья ветвей куста, одиноко растущего под окном.

Официант в малиновом жилете, с перекинутым через левую руку белым полотенцем, подал меню, и я уткнулась в него, делая вид, что понимаю написанное, хотя с большим трудом складывала слова и надрывалась, отделяя шипящие звуки, которые давали две согласные буквы.

Подошёл официант, чтобы записать мой заказ. Я ткнула два раза пальцем в меню: один раз в диковинное название блюда, второй раз в очень понятные для меня два слова «woda mineralna». Всякий раз, когда он проходил мимо столика одинокой дамы в красном, они перебрасывались несколькими фразами, как добрые знакомые, после чего её взгляд снова улетал в пустоту.

Мне принесли минеральную воду. Вдруг заскрипела скрипка и забренчала настраиваемая гитара. Звуки доносились с маленькой эстрады, которую я не заметила вначале, потому что она пряталась под тёмным занавесом, в плохо освещённом закутке за колонной. Вспыхнула люстра, освещая эстраду и небольшую площадку для танцев. Музыканты заиграли что-то лёгкое и незнакомое.

Дама в красном ни на миг не расставалась с сигаретой – докуривая одну, она тот час же прикуривала следующую. Пустые бутылки из-под шампанского быстро исчезали с её столика и на их месте молниеносно появлялись полные. Четыре лоснящихся самодовольных пана прекратили бурную дискуссию и дружно распивали вино.

Я смотрела в темноту за окном, но мыслями была далеко... – Пани позволи до таньца? – вдруг услышала я.

Передо мной стоял холёный пухленький пан. Звучало чтото похожее на польский краковяк. Нерешительность и, наверное, страх были написаны на моём лице, поэтому он добавил:

– Мам наджее, же пани мне се не бои? (Надеюсь, вы меняне боитесь? – он взял мою руку и почти силой поднял меня со стула.

– Я не умею танцевать краковяк, – сказала я, пытаясь выр-ваться. Но не тут-то было, пан оказался цепким, он не только не выпустил моей руки, но и начал умело крутить мною, когда мы приблизились к эстраде, а я порхала и вертелась в пируэтах так, словно всю свою жизнь ничем иным и не занималась, а только танцевала и танцевала этот польский танец. Мне показалось, что танец длится целую вечность.

– Для чего пани кламе, же пани не уме таньчиць? – спро-сил он и, когда я плюхнулась на свой стул, добавил, целуя мою руку с большим мастерством, как это умеют делать только поляки: – То не есть краковяк.

Сейчас я знаю, что он сказал: «Зачем вы врёте, что не умеете танцевать?», но тогда я только пожала плечами, не понимая, что он имел в виду, употребляя слово «кламе». Дама в красном смотрела на нас отсутствующим взглядом.

Принесли мой ужин, и я сразу же попросила счёт. Мне очень хотелось есть, но я едва притронулась к еде.

Я оплатила счёт, оставив официанту чаевые, затем встала и направилась к выходу. Дама в красном проводила меня удивлённым взглядом, вырвавшись на мгновение из мира грёз.

Я вошла в номер и бросилась на кровать с воплем: