Щит веры – воину-защитнику в помощь

Даже ему, опытному воину, труден был этот фантастический многодневный марш по лесам и болотам в условиях вооружённой погони. Бывало, что беглецы не имели сил двигаться дальше. И мотивировал их на дальнейшее движение именно Бессонов. Он «потрясал винтовкой перед носом каждого, кто останавливался хотя бы даже на минуту, и грозил убить на месте. В тот момент он, — писал Мальсагов, — казался нам жестоким, но теперь я понимаю, что беспощадная строгость нашего командира в большой степени определила успех побега»[55] (долгая остановка означала риск того, что беглецы будут настигнуты погоней и убиты).

Вот ещё штрих, оставленный Мальсаговым и характеризующий Бессонова как человека, способного на решительные меры, и как человека, о котором нельзя сказать, что он оторванный от жизни мечтатель. Однажды группа наткнулась на засаду. «Распахнув дверь, Бессонов увидел три прямо на него наставленные винтовки. Будучи на редкость хладнокровным человеком, он и в этой ситуации не утратил самообладания, быстро захлопнул дверь и начал стрелять сквозь неё» (в результате развернувшейся стычки красноармейцы бежали).

Нестандартное решение во внештатной ситуации

Ситуация, по сути, была почти что безнадёжной. Способность за микродоли мгновения разобраться в сложной ситуации и принять нестандартное решение является, как можно предположить, одним из следствий того, что человек живёт по любви.

Если человек способен, например, в мирной обстановке заметить печаль на лице собеседника и понять, что своими словами он делает собеседнику больно (и, соответственно, мгновенно перенаправить ход разговора в русло иной темы), то про такого человека можно сказать, что он выковывает в себе способность мгновенно оценивать внешние ситуации и мгновенно находить в них решение. То есть у такого человека в процессе его ежедневной социальной жизни формируются определённые навыки, которые кто-то может обозначить как soft skills[56].

Навыки такого рода некоторые люди надеются освоить на различных тренингах и курсах. Не поднимая вопроса об эффективности обучающих программ, стоит сказать только одно: реализуемая любовь (понимаемая как активная способность проявить внимание к ближнему) способствует обретению навыка вчувствоваться в социальную ситуацию и мгновенно найти нестандартное решение.

Эта способность в случае реализации любви тренируется исподволь каждый день, причём человек не чувствует, что затрачивает на эту тренировку какие-то дополнительные усилия. Человек же, никого не любящий, пытающийся во время специальных обучающих программ воспитать в себе указанные soft skills (иногда ассоциируемые с так называемым «эмоциональным интеллектом»), постоянно находится в состоянии необходимости проявлять внимание вовне.

Но внимание он проявляет не по причине интереса, а вследствие механического усилия. Если внимание, проявляемое при любви, может (если прочие условия соблюдены) не отвлекать человека от внутренней рефлексии (при переживаемом интересе происходит общая активация активности мозга), то при механически проявляемом вовне внимании фокус внимания человека может сместиться. Человек может отвлечься от анализа внутренних задач (анализ состояния, обработка полученной информации), что-то упустить из вида. Ему тяжело следить и за внешним, и за внутренним, он раздражается. Так называемые техники осознанности, удержания внимания «здесь и сейчас» через удержание внимания на внешнем объекте изматывают человека, так как вследствие реализации такой техники он вводит себя в аномальный, неестественный для себя режим.

Тот, кто любит, не покидает своего «центра» и при контакте с внешней реальностью, внимание к внешней реальности его не изматывает. Здесь в качестве аналогии можно привести образ любящей матери, которую не изматывает общение с активным (и в чём-то «хулиганистым») ребёнком. Учитель же, нанятый за деньги и ребёнка не любящий, общение с ним воспринимает как пытку. Можно сказать, что доминанта любви (в терминологии академика А. Ухтомского, доминанта на лицо другого) способствует развитию лобных долей коры головного мозга, в число функций которых входит планирование, а также определение наиболее актуального действия в общем контексте ситуации и в общем контексте имеющегося перечня задач.

* * *

Способность к принятию нестандартного решения в контексте таких тем, как травматический опыт и иммунитет к боевой психической травме, потрясающим образом проявилась в жизни Вадима Бойко, автора книги «После казни» (название отсылает читателя к эпизоду, в котором Вадим описывал, как его подвергали пытке имитацией расстрела). В этой книге он рассказывает, как в годы Второй мировой войны он, будучи пятнадцатилетним подростком, был схвачен немцами в украинском городе Сквиры и отправлен в Германию.

В надежде вернуться на Родину он совершил шесть побегов. «Он крался балками, оврагами, перелесками, ужом полз по чужой земле, помня, что малейшая оплошность может стоить жизни. Превозмогая сомнения, отчаяние и страх, упорно пробирался на восток и… вновь попадался». После очередного ареста его помещали в тюрьму и допрашивали с применением пыток. В то время пленных в тюрьмах долго не держали, так как Германии нужны были рабочие руки, и пленных отправляли на работы. Но перед отправкой на работы в тюрьме их «обрабатывали», стремясь выбить саму мысль о побеге.

Попадая в плен, Вадим каждый раз держался простой версии, будто он отстал от эшелона. Как бы его ни истязали, он стоял на своём. После очередного ареста его спроваживали в ближайший концлагерь, откуда он снова бежал.

На своём пути он выдержал столкновение с массой бесчеловечных деяний, направленных на слом психики. Перед тем как попасть в печально известный концлагерь Аушвиц (Освенцим), он находился в пересыльной тюрьме, где особо изощрённо издевались над пленными.

Ставилась совершенно конкретная цель: «ошеломить заключённых, добиться распада их человеческой личности, морально разложить, превратить в животных, которые, потеряв всякое достоинство, честь и разум, только и думали бы о том, чтобы выжить. Выжить любой ценой».

Были те, кто опустился и ничем не брезговал, лишь бы выжить, таковые являли собой картину окончательного распада. Но как ни старались гитлеровцы, им не удалось довести всех узников до животного состояния. Большинство, даже погибая, остались людьми и не шли на компромисс с совестью, не пытались спастись ценой предательства.

«К ним, — писал Вадим, — физически раздавленным, но не сломленным, я относился с большим уважением. Но с особым уважением я относился к людям, способным на героические поступки, готовым пойти на смерть во имя высокой цели. Я склонялся перед ними, считая, что такие люди нужны человечеству как солнце».

Он научился терпеть голод, мучения, побои и издевательства и почти никогда не впадал в отчаяние. Искра надежды и веры в жизнь (а впоследствии он пришёл к вере в Бога) не угасали в его сердце при самых неблагоприятных обстоятельства, что, возможно, как он считал, и помогло ему выжить. После всего пережитого он убедился, что «обстоятельства обстоятельствами, а многое зависит и от самого тебя, от твоей способности сопротивляться обстоятельствам».

На его глазах ежедневно пытали и убивали узников, однажды после очередного издевательства он не выдержал и разрыдался. Он был голоден, а его порцию баланды вылили ему на голову. Другой узник поделился с ним хлебом и к порции хлеба прибавил совет: «Запомни: отчаяние — враг номер один. Будешь киснуть — погибнешь. Слезами горю не поможешь. Нужно бороться».

В заключении он видел не только зло, были и встречи, учащие добру. Так, он рассказывал о знакомстве с Жорой, который «животворным вихрем» ворвался в его жизнь. Жора никогда не грустил и не падал духом. «Дружба с ним, — рассказывал Вадим, — широко раскрыла мою душу навстречу людям и всему хорошему, что есть в них. Пример Жоры научил меня, что нужно жить не для себя, а для людей, тогда и твоя жизнь будет стоящей». Дружба между пленниками, сплочённость, спаянность общим горем, поддержка друг друга давали силы выживать и сопротивляться обстоятельствам, в которых они жили.

В Освенциме Вадим попал в штрафники, больше месяца штрафники не жили. Они носили на спинах и на груди красный круг — мишень. С этими метками их выгоняли на минные поля, по которым они должны были бежать сто двадцать пять метров. А тем временем эсэсовцы из всех видов стрелкового оружия стреляли по ним, тренируясь в меткости. Каждый день погибала примерно десятая часть штрафников.

Во время посещения лагеря Гиммлером (одним из главных руководителей всей немецкой машины уничтожения) Вадим привлёк его внимание. Гиммлер приказал спросить «этого русского, за что он попал в штрафники». Если бы в ответе Вадима что-то не понравилось Гиммлеру, весь блок, а это две тысячи человек, отправили бы в газовую камеру. По мнению Вадима, им в те минуты руководило само провидение.

Он попросил разрешения задать Гиммлеру вопрос и сам вступил с ним в диалог, чем вызвал его изумление. На вопрос Гиммлера, где был выучен немецкий язык, Вадим ответил, что в Германии. На вопрос же о причинах побега из Германии Вадим ответил, что его плохо кормили и он убежал, «надеясь найти лучшее место и лучшее питание».

Эти слова вызвали у Гиммлера реакцию. Обратившись к соратнику, он сказал, что Вадим искал райский уголок и нашёл его в Освенциме. Гиммлер спросил его, хочет ли он стать свободным. Но Вадим отказался, так как «по горькому опыту других знал, что гестаповцы и эсэсовцы даром ничего не делают».

Если всмотреться в эту ситуацию, то она удивляет. Каждое слово могло оборвать жизнь двух тысяч человек. И при таких обстоятельствах взять инициативу в разговоре и самому обратиться к Гиммлеру, перед которым трепетали, — немыслимо! Но Вадим обратился. Другой эпизод ещё более поражает способностью Вадима найти мгновенную ориентацию в экстремальной обстановке и принять нестандартное решение.

Шло массовое уничтожение узников, к газовой камере их подвозили на грузовиках. Грузовик, в котором был Вадим, подъехав на место, поднял кузов, и люди посыпались по крутому спуску прямо в камеру. При падении Вадим не повредил ни рук, ни ног. «Груда [человеческих тел] шевелилась и медленно, словно густая жидкость, расползалась по большому квадратному ярко освещённому помещению». Он выбрался из переплетения тел и, встав возле бетонного спуска, прижался к стене. Ожидалась разгрузка ещё одного самосвала. «До начала газации не больше двух минут…»

В камере началась паника, агония уже фактически уничтоженных людей. Многие были покалечены при падении на бетонный спуск. Наверху заканчивалась разгрузка.

Раздались три гудка, эсэсовец, заглядывавший в камеру через глазок, уже натянул противогаз. И вдруг погас свет. Свет погас с целью маскировки лагеря, так как начался налёт американских самолётов.

Во тьме Вадим бросился наверх и выбрался бесшумно, как белка, наружу. Внезапно было дано электричество, и он оказался на залитой светом площади, в шоковом состоянии и голый. С вышки на него смотрел часовой, который только что в темноте пел рождественскую песню «Тихая ночь, святая ночь». Сейчас ударят пули…

Вадим понял, что терять ему нечего, и почувствовал абсолютный покой. На вопрос охранника, что он делает на площади, Вадим ответил первое, что пришло в голову: «Я решил прогуляться и поздравить вас с Новым годом». Охранник засмеялся, поблагодарил и спросил, не холодно ли ему. «На земле холодно, а на небе тепло», — ответил Вадим. Охранник спросил, где же был Вадим, на земле или на небе. И Вадим ответил, что между небом и землёй.

«Чудесно! — воскликнул охранник. — То есть ты висишь в воздухе?» Вадим ответил: «Конечно» и прибавил, что и охранник висит в воздухе, так как находился на вышке. На вопросы охранника «Ты кто?» и «Откуда ты?» Вадим ответил, что он «Людвиг ван Бетховен» и прилетел сюда, чтобы послушать «Тихую ночь, святую ночь».

— Понравилось?

— Да, ведь пел ангел.

— А ты не боишься, что этот ангел выпустит в тебя небольшую очередь из этого симпатичного пулемётика?

— Надо беречь патроны.

— Для чего?

— Для решающего боя.

— С кем?

— С Люцифером.

— Ну хорошо, Людвиг ван Бетховен, топай в барак и садись за рояль.

* * *

Испытания, выпавшие на долю Вадима, привели его к глубокому убеждению, что «никакой самый мудрый, сильный, удачливый человек не смог бы в одиночку пройти сквозь тысячу смертей». «Меня, — писал он, — вела Божественная рука. Я стал глубоко верующим человеком. Кстати, эта Божественная рука соединила меня с моей глубоко верующей женой Капитолиной».

До встречи с Капитолиной Вадим чуть было не бросился под поезд (уже после всего описанного выше) из-за неразделённой любви. Когда он стоял на рельсах, рядом появился мужчина. Рывком подняв Вадима на платформу, мужчина сказал: «Ты не такое пережил. Переживёшь и это. Только через страдание приходят к истинной вере».

Мужчина буквально втащил Вадима в вагон подошедшей электрички. Придя в себя, Вадим обнаружил в кармане деньги, которых до происшествия не имел. Он оглянулся по сторонам, но незнакомца не было, хотя электричка до следующей станции ещё не доехала.

Решительность без кровожадности, активность без агрессии

Возвращаясь к истории Бессонова, можно отметить ещё одно качество его личности: решительность Бессонова не означала наличия у него кровожадности. Решительность не отрывалась от любви.

Однажды красноармеец был на мушке его винтовки, но Бессонов не хотел стрелять. Стрелять он отказался не по причине неумения применять оружие или страха перед боем, стрелять он был обучен. «Несмотря на опасность, — рассказывал он, — у меня не было никакого волнения, то есть до противности… За всё время похода у меня ни разу не ёкнуло сердце». Стреляя, он сознательно перевёл винтовку с красноармейца и выстрелом отбил кусочек печки.

Примечателен результат: сидевшие в засаде бросились бежать. Если бы Бессонов убил красноармейца, то, кто знает, не приняли ли бы прочие красноармейцы бой. А если бы приняли, то, кто знает, чем бы он закончился, ведь численный перевес был на их стороне.

Размышляя о своём поступке, Бессонов думал, что год назад он бы свой поступок квалифицировал как мягкотелость. Его размышления с темы единичного выстрела переходят в плоскость мировоззренческую. «Что легче: стрелять или удержаться? Плюнуть на всё и идти к намеченной цели или поставить себя в рамки хотя бы людских, компромиссных, но всё-таки нравственных законов?

Порок или достоинство — быть с мягкой душой? Размягчать её нужно или, наоборот, заставить её огрубеть? Гнать всякую сентиментальность, гнать прощение, любовь и… Бога?» Поразмыслив, он всё-таки решил, что не сойдёт с пути, «который указал Христос».

Или ещё пример. Вот из-за кустов показалась лодка, возле которой возились двое красноармейцев. По форме, в которую они были одеты, Бессонов узнал конвоиров дивизиона, охранявшего заключённых того отделения концлагеря, в котором Бессонов находился. Он задал себе вопрос: «Стрелять или нет?» С одной стороны, убив красноармейцев, он приобрёл бы оружие и патроны, в которых нуждалась группа. «Но сейчас же, — писал он, — другой голос заговорил гораздо яснее, проще и убедительнее: просто глупо убивать человека после того, что ты прошёл, и неужели так мало веры в Бога, чтобы можно было из-за какой-то винтовки и 15 патронов убить человека».

Соблазн убить отпал. Наблюдая за красноармейцами, севшими в лодку и отправившимися патрулировать реку, через которую должна была перейти группа, он подумал: «Глупые, очень глупые, но всё-таки милые моему сердцу русские бараны. Душа у них не потеряна, но путь их неправилен, порядка и воли у них нет» (с этими размышлениями можно сопоставить мысли, которым он предавался ещё в лагерном бараке: «Ошибка оказалась в корне: Бога нет… Нет духа в человеке… Нет любви… Нет человека — и остался зверь»).

Страх и способность анализировать окружающее

Важно отметить, что отсутствие страха было связано не с угасанием способности к рефлексии. Если отсутствие страха сопровождается потерей способности к рефлексии и к любви (эмпатии), то такая форма бесстрашия может даже подвести человека.

Так, при психопатии (расстройстве личности, при котором наиболее выпукло в человеке проявляются эгоцентризм, поверхностность, отсутствие сострадания, стремление к власти с полным пренебрежением к личности другого и пр.) люди не испытывают страха в его обычном понимании. Но отсутствие переживаний страха ещё не означает мужества, так как в данном случае речь идёт скорее о принципиальной неспособности человека испытывать «человеческие» эмоции (здесь мы не разбираем вопрос о причинах происхождения данного расстройства, так как этот разбор увёл бы нас в сторону от главной темы).

При данном расстройстве, как писал специализирующийся на психопатии профессор Роберт Хаэр, люди «вечно попадают в разные переделки, и в основном потому что в своих поступках не руководствуются чувством тревоги и не обращают внимания на сигналы об опасности». Они напоминают тех, кто не снимает солнцезащитные очки в помещении. «Как и люди, не снимающие в помещении солнцезащитные очки, они выглядят „круто“, но не замечают многое из происходящего вокруг».

Осознание последствий подталкивает нас к тем или иным действиям. Страх в определённых ситуациях может заставить нас совершать действия по принципу «сделай это или пожалеешь» (например, беспечный студент наконец-то начинает готовиться к экзаменам иногда по страху быть отчисленным из вуза). Или страх мотивирует отказаться от какого-либо действия, исходя из принципа «сделай это — и пожалеешь» (например, движимый ревностью молодой человек и хотел бы разбить своему сопернику машину, но останавливает его иногда страх быть оштрафованным или, ещё хуже, взятым под стражу).

У психопатов же, как показывают лабораторные исследования, «нет физиологических изменений, которые обычно сопровождают чувство страха». Один осуждённый, например, заявил, что не совсем понимает, что другие люди подразумевают под словом «страх». «Когда я грабил банки, — говорил он, — я замечал, что кассиры начинают трястись или лишаются дара речи. Одна так вообще облевала все деньги. Должно быть, ей было очень плохо, но я не знаю, почему. Если бы кто-то направил на меня пистолет, я бы, наверное, тоже испугался, но меня бы уж точно не стошнило». Когда ему задавались вопросы относительно того, что́ в подобной ситуации он мог бы испытать, он давал ответы, не имеющие ничего общего с телесными ощущениями (он отдал бы деньги, постарался бы перехитрить и пр.). В итоге он так и не дал вразумительного ответа на вопрос, что он мог бы испытать, если бы на него был направлен пистолет.

(Такой настрой, казалось бы, идеален, если речь идёт о солдате. Ситуация, при которой солдаты теряют чувство страха в результате хирургических операций или манипуляций с физиологией, является ядром некоторых фильмов о войне. Но можно предположить, что бесстрашие, приобретаемое вследствие потери эмпатии, имеет сомнительную ценность, когда вопрос ставится о выживании человека в экстремальных условиях военных действий.)

Так, во время Второй мировой войны были получены данные о фактической неспособности отмеченных психопатией людей (казалось бы, бесстрашных) принимать участие в реальных боевых действиях (участие в боевых действиях предполагает наличие способностей слушать командира, взаимодействовать с сослуживцами, оценивать ситуацию и пр.). Бригадным генералом Эллиотом Д. Куком и его помощником полковником Ральфом Бингом были прослежены жизненные траектории более двух тысяч заключённых, попавших в действующую армию (характерное для психопатии отсутствие страха, жалости и эмпатии может способствовать сползанию человека на преступный путь).

Приводя данные исследования генерала и его помощника, психиатр Вайс отмечал, что «печальная история» повторялась снова и снова, если речь шла о бое. При приближении боя бывший преступник вызывался добровольцем для похода в тыл за провиантом и боеприпасами. Отправившись в тыл, он пропадал. Или от воровства продуктов он переходил к краже автомобиля, который и разбивал «во время весёлой поездки». «Такие солдаты были абсолютно невосприимчивы к приказам своих командиров и в бою чаще руководствовались тягой к получению удовольствия, чем основополагающими правилами безопасности. У них было больше шансов быть застреленными… чем совершить геройский поступок, который требовал умения, ловкости и сознательных действий» (один, например, «высунул голову, когда все пригнулись, и немецкий снайпер прострелил её»).

То есть не испытывающий страха человек может и не пригнуться, находясь на линии огня. Не испытывая уважения к другим, он может и не послушать командира. Не испытывая эмпатии, может так и не включиться в командную работу. Думая только о своих целях, может, следуя исключительно им, проигнорировать важную для выживания информацию.

Применительно к последнему пункту интерес представляют данные, полученные во время Второй мировой войны в отношении бойцов, у которых была диагностирована психопатия. Некоторые из них «заслужили репутацию бесстрашных лётчиков, потому что преследовали свою мишень до последнего. Часто они забывали о таких далеко не захватывающих дух деталях, как запас топлива, высота, местоположение и расположение других самолётов». Бывало, что они становились героями, но намного чаще их убивали или причисляли к искателям славы, одиночкам или сорвиголовам, «на которых нельзя положиться»[57].

Профессиональные военные говорят не столько о потери чувства страха, сколько о навыке держать страх в отведённых для него пределах. Страх выполняет свою задачу, сигнализируя об опасности, но не допускается до уровня, на котором принимаются окончательные решения.

Так, один офицер спецподразделения говорил, что не верит в так называемую таблетку счастья, которая должна в проекте избавить бойца от страха и всех тревожных переживаний. По мнению офицера, боец должен идти на выполнение задания со всем своим мировоззрением и опытом, ничего в себе не заглушая. Те, у кого страх был заглушён, погибали первыми. Причём их не то, чтобы «подрезали», их именно убивали. Страх может стать союзником, он подскажет, когда затаиться, пригнуться. Главное, чтобы боец был выше страха и не давал страху взять власти над собой.

Дополняют точку зрения офицера высказывания бойцов спецподразделения «Рысь» (и работающих с ними специалиста). Если боец боится, значит, он думает, значит, он живой. То и отличает профессионала, что во время выполнения задания страх побеждается профессионализмом.

Любовь, доверие и боевой опыт

Следующие высказывания перекликаются с идеями, озвученными выше в связи с историей Бессонова. Боец спецподразделений, работающих в условиях города (то есть в условиях, когда вокруг мирное население), обязан думать головой, обязан принимать правильные решения. Особенностью отряда специального назначения является то, что здесь всё основано на доверии, на взаимопонимании.

Спецподразделения вбирают в себя лидеров. Люди, по натуре своей являющиеся лидерами, могут объединиться для выполнения совместной задачи, если обладают определённым культурным уровнем. Чем ниже уровень сплочённости, тем выше уровень потерь[58].

Сплочённость, взаимопонимание, доверие — все эти качества проявляются в группе при наличии у членов группы эмпатии. Эти качества сами собой прорастают там, где любовь выбирается мерилом, как в случае, например, с Бессоновым.

Ориентация на любовь была у Бессонова связана с верой. Если военнослужащий является человеком верующим, то он знает, что такое молитва и реальное прикосновение Божественной благодати.

При прикосновении благодати страх отступает при полном сохранении способности чувствовать, видеть, понимать. Страх исчезает не в результате утраты способности чувствовать, а при прикосновении к душе мира Христова.

В этом смысле примечательны следующие жития (помимо перечисляемых есть и другие):

— священномученика Никона (был воином), память 23 марта по старому стилю[59]; в безвыходной ситуации в одиночку пошёл с копьём на превосходящие силы противника, в результате чего был переломлен ход сражения;

— святого мученика Андрея Стратилата (был воеводой), память 19 августа по старому стилю[60];

— святого мученика Нестора, память 27 октября[61]; будучи юношей, вышел на бой с непобедимым борцом, убивавшим христиан и использовавшим магические техники боя.

Воины-христиане могут внимательно прочитать полные версии этих житий, а также о подвиге мученика Меркурия Смоленского, память 24 ноября по старому стилю[62]; о подвиге воинов, ставших монахами, Пересвете и Ослябе, в частности, о том, с каким именно противником пришлось Пересвету сражаться на Куликовом поле[63]; об адмирале Фёдоре Ушакове (причисленном к лику святых), не проигравшем ни одного сражения (флот под его командованием не потерял ни одного корабля, ни один человек не был взят в плен); о воине-христианине фельдмаршале Александре Суворове, не потерпевшем ни одного поражения.

Воины-христиане… Примечательно, что в монастырях Афона на фресках ближе всех к алтарю изображены именно они, «положившие души за други своя». Когда земля уходит из-под ног и гибель зрится явственно очами, человек молится совсем иначе, не так, как в тиши своей усадьбы. Когда никакие человеческие ловкость, силы и разумность уже не могут помочь выжить, прикосновение Божественной благодати приносит покой и ясность ума.

Плоды этого прикосновения описаны в книге Виктора Николаева «Живый в помощи». Виктор, будучи боевым офицером, нёс свою службу как в охваченном войной Афганистане, так и в других «горячих» точках. «Когда мы вспоминаем о нашем русском православном Боге, — отмечал он, — мы возвращаемся к заветам предков, к традиционным нормам морали и нравственности, отходит от сердца злоба и ненависть, сребролюбие и трусость, и в нём водворяется смиренный христианский непобедимый покой воина, против которого никогда не выкуют, сколько бы ни старались, равноценного меча ни безбожный Запад, ни мусульманский Восток» (необходимо отметить, что до своего обращения к Православию Виктор не мог освободиться от комплекса психических и духовных явлений, называемых в совокупности военным синдромом или боевой психической травмой; с обретением веры он сдвинулся с мёртвой точки по данному вопросу).

Связь между верой и бесстрашием, а также веры со способностью выполнять сложные боевые задачи описана в упомянутой книге «Отец Арсений», в рассказе «Отец Платон Скорино». Священник Платон, описавший свою историю, рассказывал, как в годы Второй мировой войны во время службы в военной разведке он пришёл к вере. К вере помог ему прийти его командир. Также примечательны истории других военнослужащих, приводимые в рассказах «Плотик», «Мост», «Высота», «Отец Олег», «Милость Господа».

В этих историях участники боевых действий Второй мировой войны приводят удивительные подробности своего духовного становления. Духовное становление, приобщение к некоей полноте жизни через деятельно реализуемую связь со Христом, любовь к людям — всё это давало положительный перевес, помогало не быть поглощёнными патологической доминантой.

Один из участников Второй мировой войны, призванный на фронт в студенческие годы, рассказывал, что, помимо прочего (он был верующим человеком), его поддерживала мысль о возвращении к учёбе после войны. Чтобы быть способным вернуться к учёбе, он в краткие минуты передышки решал математические задачи по учебнику, который носил с собой. Другой участник боевых действий рассказывал, что в самые жестокие времена ему помогало одно воспоминание: он помнил себя младенцем, лежащим в люльке, и ту атмосферу любви и безопасности, которая пронизывала пространство дома, — рядом с люлькой стояли его сёстры и, покачивая люльку, пели.

Патологическая доминанта может формироваться не только у участников боевых действий. Любые формы трансляции условий, потенциально влияющих на погружение в жёсткий эмоциональный стресс, способны вызвать переключение сознания на негатив, страх, ненависть. Вследствие этого переключения формируется особая доминанта восприятия, которая тормозит все прочие проявления жизни, такие как творчество, эмпатию, если они недостаточно крепко укоренены в личности (а также в нервных центрах).

Торможение, подавление прочих сторон жизни можно отчасти уподобить гангрене конечностей, некрозу тканей. Когда к конечностям, органам, тканям прекращается приток питательных веществ с кровью, они отмирают. Так и человек, имеющий слабую мотивацию, чтобы вспоминать (и не только вспоминать, но и реализовывать) об активностях, не связанных с войной, постепенно поглощается войной, «перепрошивается» ею.

В этом смысле примечателен рассказ одного офицера спецназа, входившего в состав группы специального назначения, выполнявшей боевые задания в горах. По идее, через некоторое время бойцы группы должны были выводиться из боевых действий, ведь долго жить в состоянии натянутой струны трудно. Но в данном случае бойцам за дополнительное время нахождения в зоне боевых действий были обещаны высокие оплаты по контракту, льготы в будущем. Они лишь на малое время спускались с гор для перевооружения и снова уходили в горы.

Комментируя тему последствий беспрерывного нахождения в зоне боевых действий (учитывая прочие, не озвученные здесь факторы), офицер говорил, что один из бойцов группы в течение 45 суток рассказывал ему одну и ту же историю. Офицер не знал, куда ему деваться, так как больше не мог слушать один и тот же пересказ. Он был свидетелем последствия выжигания тех сторон человеческой личности, которые не были напрямую связаны с войной.

В этом смысле выжигание / гангрена / некроз, возникающие вследствие поражения сознания боевой психической травмой, в каком-то смысле могут быть сопоставлены с теми поражениями, которым подвергались люди, оказавшиеся в условиях крайнего голода и психоэмоционального стресса, транслируемых концентрационными лагерями. Если в людях не были укоренены принципы любви, заботы о других, то при разрастании в сознании очага голода, всё, что не было непосредственно связано с едой, словно отмирало. Люди превращались в так называемых «живых трупов».

Апатия, безразличие, вызванные обжигающим воздействием голода и запредельного стресса, могли выражаться в числе прочего и в потере страха перед угрожающими смертью условиями. Так, в блокадном Ленинграде (о блокадном Ленинграде речь ещё впереди) при запредельном голоде и постоянных бомбёжках (блокада длилась 900 дней, почти три года!) у многих исчезал страх перед бомбёжками. Но не столько вследствие присутствия силы духа и веры, сколько вследствие отупения, угасания эмоций.

Угасание эмоций, как пишет С. Яров в своей книге «Блокадная этика», может быть отмечено в самых различных блокадных эпизодах. Но, пожалуй, наиболее характерным проявлением этого угасания «было безразличие к бомбёжкам и вообще к смерти… Голод, а не обстрелы, скоро стал главной темой разговоров ленинградцев… Безразличие к обстрелам было нормой». Безразличие к обстрелам развилось настолько, что милиционеры буквально выгоняли с улиц людей и даже начали штрафовать тех, кто не хотел идти в бомбоубежища.

Одна женщина, например, при звуке даже отдалённой бомбёжки поднимала всех в квартире, а потом ей стало безразлично — «ухает или нет». Дело дошло до того, что её начали штрафовать за то, что она не прятала своих детей во время авианалётов и не будила их ночью во время бомбёжки.

В результате нарастания безразличия «утрачивалось чувство ответственности за судьбу беззащитных людей: детей, стариков, инвалидов, нуждающихся в уходе». Также «ослабевали, а нередко исчезали и страх, и ощущение опасности». Люди «не боялись и за других и потому не видели повода их защищать. Не заботясь о своём спасении и не осознавая того, что им угрожало, не обнаруживали и признаков своей деградации или не придавали им должного значения»[64].

Впрочем, отказ от спуска в бомбоубежища мог быть вызван не только указанными причинами. Так, иеромонах Рафаил (Нойка) передаёт одну историю, рассказанную ему монахиней, принявшей Православие во время Второй мировой войны. Во время налёта бомбардировщиков на Берлин (она была немкой, и речь шла о времени окончания войны) одна больная женщина не могла спуститься в бомбоубежище с третьего этажа дома. С началом бомбёжки она сказала сыну: «Сын, спускайся в бомбоубежище. Я прожила свою жизнь. Если что-нибудь, не дай Бог, со мной случится, моя жизнь продолжится в тебе». Но сын отказался спускаться. Он сказал, что или они вместе выживут, или вместе погибнут. При этих словах он решительно сел.

Во время налёта бомба попала в основание дома, и убежище, и сам дом были разрушены. «Люди, которые находились в бомбоубежище, погибли. Уцелел только угол здания, где на обломках плиты находилась кровать, на которой сидели мать с сыном. Когда закончилась тревога, появились пожарные, которые спасли их».

Комментируя эту историю, отец Рафаил говорил, что там, где существует любовь (любовь личностная, когда человек думает о другом, любовь, которая есть следование Божественной заповеди) «смерть невозможна». «Если бы Господь решил взять их с этой земли страданий, это бы тоже означало жизнь для них обоих»[65].

Тема преодоления страха не вследствие «отупения», а по иным причинам, поднимается в ещё одной книге о блокаде (о которой речь далее) — «Мученики ленинградской блокады». Автор книги, пережившая блокаду будучи ещё ребёнком, писала, что бомбёжек и обстрелов она не боялась. Её мама «сумела смягчить тяжесть ожидания и ужас воздушной тревоги».

Бомбоубежища в доме не было, и во время бомбёжки они с мамой оставались дома, сберегая силы (из-за запредельного голода блокадникам было даже тяжело вставать с кровати). После первого артобстрела мама показала девочке карту города и сказала, что прямое попадание бомбы в дом маловероятно, так как пространства города велики. Она сказала девочке, что «нечего бояться, а в ожидании катастрофы можно сойти с ума и даже умереть». «Она смогла убедить меня, — вспоминала автор, — что не надо отчаиваться, и я поверила, успокоилась и убеждённо повторяла мамину версию во дворе нашего дома, стараясь успокоить своих приятелей».

По вечерам девочка под уханье зениток и разрывы бомб играла с соседями в детскую настольную игру «Выше всех, дальше всех, быстрее всех». «Игра была мирная, без бомбардировщиков, истребителей и зениток. А за стеной грохотала война. Звенела и падала посуда из буфета, скользила по полу лёгкая мебель, но взрослые азартно играли со мной, — рассказывала автор, — оберегая детскую психику от ужасов войны».

Она также рассказывала, что мамины друзья и коллеги восхищались спокойствием мамы в часы прицельных бомбёжек и обстрелов. Мама «была уверена в благоприятном исходе самых экстремальных ситуаций, в которые мы попадали, никогда не поддавалась панике и неизменно сохраняла достоинство педагога». С возрастом автор стала задумываться об удивительной натуре своей мамы. Мама «была добра и самоотверженна, — думала дочка, — привычно жертвовала своим здоровьем и благополучием для ближних и, по-видимому, свои поступки не считала жертвой. Должно быть, христианская доброта была потребностью её души».

Можно сказать, применительно к строю данного текста, что у мамы был положительный перевес, который позволял ей не концентрироваться на звуках бомб, не уходить умом в проживание ощущения страха. Отсутствие положительного перевеса может иметь катастрофические последствия. Не имея возможности удержать свой ум от сползания в проживание страха (через внимание к иным сторонам жизни, к любви, к заботе о другом, к молитве), человек поглощался страхом, перераставшим в панику, и вследствие захвата сознания усилившейся паникой погибал.

К мысли, что при столкновении с экстремальными обстоятельствами люди могут погибнуть именно вследствие паники, пришёл врач Ален Бомбар, автор книги «За бортом по собственному желанию». «Отчаяние убивает гораздо быстрее жажды», — в таких словах он выразил свои взгляды на причины смерти потерпевших кораблекрушение.