Литерное дело «Ключ»

– О… Я… не знаю… Наверное, нет? Зачем… вам это?

– Иди сюда. – Протянув руку, схватил ее и через стол подтянул к себе. Да-а, в политотделе управления по нему плакала веревка. Единственное оправдание, которое гнездилось где-то под кожей пяток, говорило, что все грядущее исключительно в интересах службы, и только. Но он не верил себе самому. Здесь было другое.

– Что… что вы делаете…

Он уже видел: готова, сомлела, разогрелась. Проблем не будет. Но ошибся.

Вырвавшись, рванулась к дверям, но сделала это так неловко, что длинная юбка зацепилась за край письменного стола и сползла, будто кожа со змеи по весне. Комбинация на ней была столь коротка, что не скрывала даже резинку трусиков. Он медленно подошел и, не отводя мрачного взора от ее смятенных глаз, приподнял тяжелое тело, усадил на стол, толчком, но мягко поддержал, уложил и мгновенно сдернул последнюю защиту.

– Боже… – лепетала она. – Что… Что теперь будет…

– Изумительно будет… – бормотнул, приступая.

Она вздрогнула, выкрикнула что-то и, наливаясь восторгом, начала помогать. Черт возьми, это было совсем не хуже, нежели с Кло. «Я просто обязан, обязан! – внушал себе мысленно. – Такие сведения! Она заслужила, заслужила. Что она видела за последние двадцать лет? (Почему именно двадцать? Он не знал. Пусть хоть тридцать.) Мадам Штерн участвовала по-своему. Она ничем на напоминала Кло. И в ощущении была даже ярче – так ему показалось. Она молчала вмертвую, вместо слов и междометий, кои испускала та, отзывалась телом, и как… В любви не бывает кальки. Это ведь не черчение…

Когда, устав окончательно, он свалился в кресло, не в силах отдышаться, она взглянула из-под длинных черных ресниц и спросила капризно:

– Все? Это – все? Что ж, месье, это действительно лучше того, что имею дома раз в три месяца, но это совсем не ай-я-яй, должна вам сказать. Вот, помню, в Берне, десять лет назад, был у меня студент-практикант…

– Послушай… – поднялся, оправляя одежду. – Мы непременно увидимся, и ты мне все расскажешь. Но чтобы не возникло подозрений, приведи сюда своего мужа. Я должен его осмотреть.

Зачем ему понадобился муж? Чтобы задать прямой вопрос на интересующую тему и получить прямой ответ, нужны совсем иные отношения, нежели те, что возникли десять минут назад. Однако – ничего. Важно познакомиться. А там – посмотрим.

Когда прощались, он нежно прикоснулся к ее губам.

Утром он послал сообщение в Центр и через день получил ответ: «Вы успешно продвигаетесь к намеченной цели. Удвойте усилия. Мы отдали распоряжение – проверить архивы и музейное хранение, а также и Гохран. Хорошо бы получить описание пароля, если он есть. Желаем успеха». Н-да… Они были в своем репертуаре. Черт возьми, они там, в уютных кабинетах, среди зелени и чистого воздуха, теряют голову. Все-то им видится из прекрасного московского далека. Знали бы, какую цену приходится платить ему… Усмехнулся: приятную цену, к чему лукавить. Но приятность их не касается. Они должны знать только о трудностях.

Вспомнился однокашник по Высшей школе, Васька Медведев, потомственный чекист. И дед Васьки, и отец, и мать – все служили в органах. Васька мечтал о разведке и был уверен, что его поступлению в ПГУ не будет препятствий. Однако, в ходе «переговорного процесса», руководство главка, видимо, основательно покопалось в родовой биографии Медведевых и выяснило, что отец претендента некогда, будучи в звании майора и служа в Камчатском территориальном управлении, в один из приездов в Москву, в отпуск, побывал на приеме у зампреда КГБ и по простоте душевной вручил тому «памятный сувенир» от камчатских чекистов: две пятикилограммовые банки красной икры и лосося метровой длины. Это не могло остаться незамеченным. Старичку зампреду – ему что, с него как с гуся вода, тем более – какие родственные связи, выходы какие! А вот майору Медведеву запомнили и в ПГУ не взяли, раз в семье есть червоточинка – периферия самое лучшее место для отступника.

Знали бы они, каким на самом деле способом достигается здесь безопасность любимой родины… Какую дорогую цену приходится платить: здоровье – оно ведь самое ценное достояние любого человека. Им там хорошо играть в непогрешимость. А каково ему, конкретному исполнителю? Слава богу, проверить досконально они ничего не могут, а он не дурак, чтобы отягощать их утомленные мозги разного рода несущественными подробностями. Все равно, когда дело будет сделано, героем станет начальник управления и начальник отдела – возможно… Ему же светит исключительно теплая благодарность руководства. Тоже, впрочем, немало, да и в благодарностях ли дело? Здесь, вдалеке от страны, многое смотрится иначе, кажется подчас смешным и даже глупым, давние лекции по «психологической выживаемости» в стане врага и вовсе детсадовский лепет, иначе не назовешь…

Как летит время, как летит… В отпуске был всего два раза, добирался дальним, кружным путем – визиты «бывших» Советы не поощряют. И Нина, жена, – как она радовалась, как стремилась угодить, а он даже и не смел блеснуть многократно возросшим мастерством. Что бы она, бедная, подумала о нем, забудься он на мгновение, потеряй контроль и обнаружь в постели любимой десятую долю того, что до сего дня дарил всем бесплатно, двум последним – в том числе…

Да, идет время, и что общего у того мальчика, что забрался по случаю в кровать пахучей продавщицы, с этим лощеным, ухоженным мужчиной, благоухающим отменными духами, в дорогом костюме (в Союзе таких никто не носит, это считается «неприличным». Ведь революционеры – а кто в целом ведомстве публично откажется от этого высокого звания? – должны, конечно, носить галстук и сорочку, отглаженные брюки и пиджак без пятен от выпавшей изо рта каши или бифштекса, туфли и носки, последние лучше без штопки, но ни в коем случае не напоминать даже отдаленно кого ни то с плаката буржуазной рекламы. Основоположник был резко скромен – вот и извольте…) и галстуке с булавкой, в которой сверкает крупный алмаз?

Наивный вопрос…

Ладно, в сторону упаднические размышлизмы. Велено сделать дело, и оно будет сделано.

Через два дня он внимательно осмотрел мужа мадам Штерн. Даже его познаний хватило, чтобы мгновенно определить: геморрой здесь совсем ни при чем. Рак простаты, выраженный и запущенный.

Пока пациент одевался, Василий Андреевич задумчиво покачивал золотым пером «Паркер» над бланком, понимая, что писать, собственно, нечего. Через месяц-другой начнутся дикие боли, он, бедный, станет исходить криком все ночи напролет и дни прихватывать, а она… Бедная баба.

– Вы мужественный человек? – положил ручку, встал. – Я не совсем врач, но меня чему-то учили… Так вот, вы способны выслушать нечто весьма неприятное?

Гость пожевал губами, застегнул «молнию» на брюках, проверил на ощупь узел на галстуке – делал все это, не отводя глаз от хмурого лица аптекаря.

– Говорите, – сказал, пожав плечами – в знак того, что понимает все.

– У вас запущенный рак простаты. Неоперабельный, я думаю. Специалист скажет точнее, но вам осталось… Два-три месяца.

– Специалист? – повторил Штерн презрительно. – У специалистов кишка тонка, я знаю! Или Инесса не велела им говорить правду? Впрочем, это одно и то же. Я должен сделать распоряжения?

– Да. Следует, видимо, окончательно сформулировать текст завещания, встретиться – если есть желание – с теми, кто далеко.

– Я понял, – протянул руку. – Вы мне очень понравились, господин Абашидзе. Я полагал, что очередной всплеск моей супруги – привычная чепуха. Нет. Вы весьма достойный господин. Инесса сказала, что вас поразил ее рассказ о великом князе из России?

– В самом деле, она рассказала вам? Это даже трогательно… Я благодарен вашей супруге. Невероятный рассказ!

– Вы еще не все знаете. Завтра, в полдень, мы ждем вас на ланч. Если вам, конечно, удобно.

– О, вы меня очень обяжете.

– Так вот, вас ожидает действительно потрясающий рассказ о наследстве русской династии. Я доставлю вам удовольствие, можете не сомневаться. – Протянул визитную карточку, улыбнулся. – Мы будем рады.

…Когда двери закрылись, полковник долго ходил из угла в угол, похрустывая пальцами. Везение? Удача? Совпадение? Невероятно, но похоже было, что «попал в случай» – как это, должно быть, называли далекие предки, некогда бежавшие от большевиков. Сейчас он готов был поверить, что они и в самом деле его предки. Других не существовало никогда…

Прыгающая трель телефона вырвала из сна, протянул руку, но промазал и свалил аппарат на пол. Чертыхаясь, подобрал трубку.

– Это ты? – послышалось. – «Без тебя ле-ететь с о-одним крыло-ом…» – безбожно коверкая слова, пропела по-русски. – Я взяла словарь и перевела. Восторг! Русский язык бездонно удивителен…

– Кло? – едва сдержал готовую прорваться зевоту. Бедная девочка, она явно в трансе, но ведь теперь… взглянул на часы. – Кло, дорогая, сейчас восемь утра!

– Днем и ночью… – почти басом пропела она.

– Кло… – Это уже было странным. – Послушай, откуда ты знаешь всю эту советскую ахинею?

– Догадайся! – засмеялась. – Дурачок, я включила приемник и поймала твою бывшую столицу!

– Моя бывшая столица – Санкт-Петербург! – нашелся и, уже довольный собой, продолжал: – Почему ты не спела мне… «Не покидай, я умоляю, побудь еще хоть час со мною, я так люблю, я так страдаю, и снова полон я тобой, о, как тяжел миг расставания, скажи, к чему разлука нам…» – Голос у него был красивый, сочный – это все знакомые отмечали, и Кло мгновенно оценила:

– Дорогой, ты поешь лучше Азнавура! Какая дивная мелодия! А слова? Я чувствую в них небытие…

– Я переведу… – Девочка склонна к экзальтации. Что ж, в данном случае это достоинство. – Вот, вникай… – И, с трудом подбирая нужные слова, проговорил: – Ты не должна уходить, я стою на коленях и плачу от любви, так грустно расставаться, да и зачем нам это делать?

– Великолепно! Ты никогда не пробовал предлагать свои переводы?

– О нет… Ты хочешь мне сказать, что…

– Что я только что выползла из ванной, и ты через десять минут должен быть у меня!

Собрался мгновенно. Как прекрасна жизнь, однако – такой напор был бы уместен еще пять лет назад. Сегодня же… Конечно, до печальной ситуации месье Штерна ему еще далеко, но все же, все же… Слишком уж бурно: из постели – на стол, со стола – в постель…

…Позвонил, открыла мгновенно и повисла на шее, традиционно дрыгая ногами. На ней был розовый прозрачный пеньюар, случайно или специально он облегал ее тело, придавая ему странный, неземной цвет.

– Я так соскучилась по твоим волосатым, сильным рукам! – пропела в ухо. – Ты – гризли! Давай потискай меня немножко!

Он исполнил и даже переусердствовал, потому что Кло вскрикнула и толкнула его в грудь:

– Милый, ты несомненно гризли, да ведь я не медведица… Иди за мной.

В комнате приказала лечь на диван, на спину (это подчеркнула) и провела средним пальцем по обеим его щекам. Безошибочный прием, он мгновенно забыл обо всех своих недомоганиях.

– Я разденусь… – привстал с дивана. Кло довольно резко толкнула ладонью в грудь.

– Для того что мы сейчас будем делать, это не нужно… – Ее опытные пальцы нащупали «молнию» на его брюках и мгновенно открыли доступ к достоинству. – В прошлый раз я обратила внимание, что ты не носишь белье…

– Да, это у меня с колледжа – в те годы белье было таким грубым, а у меня… в этом месте так нежно все… Я поэтому. Дурная привычка?

– Зачем же… Сейчас это даже упрощает… – достоинство вывалилось на свет божий и мгновенно напряглось. – О-о… – протянула. – У меня еще не было случая лицезреть… Да-а, я уважаю тебя, это искренне. – И, заметив, как он снова порывается встать, припечатала к ложу. – Лежи, шер ами. Ты когда-нибудь слышал о французской любви?

Слышал ли он? Наивный вопрос… Та, магазинщица, именно с этого и начала. Но мог ли он даже помыслить, чтобы Кло… Невероятно!

– Зачем дидактика, любимая? Приступим…

Она знала толк в том, что теперь начинала. Медленно и нежно обнажив его плоть, она провела пальцами по тыльной стороне, наиболее чувствительному месту, отчего напряжение возросло столь бурно, что выразительные глаза Кло застыли и пальцы замерли в ожидании незамедлительного окончания. Как же плохо еще она знала полковника…

– Нет-нет… – пробормотал он сквозь стиснутые зубы. – Продолжай…

Теперь она применила язык. Коснулась основания пылающего столпа и повела вверх – туда, где природа мудро образовала нечто среднее между солдатской каской и куполом общественного здания. Здесь язык затрепетал, извился и вывернулся, его мелкое дрожание было столь прекрасно, что полковник почувствовал, как теряет сознание. Такого не знал и готов не был. В его устойчивом представлении предложенный вариант был, по сути, тем же самым, что делает ребенок, добывающий материнское молоко. То, что делала Кло, было с другого берега, другой планеты, его юнкерский и даже мужской опыт не вмещал подобного. Но сколь же прекрасным и удивительным было возникшее ощущение. Где-то в подкорке всплывали и тонули в сладостной муке пустые сравнения: – «Я парю в эмпирее», «Я тону в бездне» – вся эта выспренняя чепуха не отражала и сотой доли его переживаний. Наконец она сделала последнее, неуловимое и неопределяемое движение, и он провалился… Куда? Вряд ли он смог бы это объяснить…

Потом пили кофе и чай, последний – в уважение к его происхождению. Кло щебетала, носясь по комнате в развевающемся пеньюаре, и бросала на Абашидзе загадочные взгляды. Заметив, как любимый взглянул на часы, сказала сдержанно:

– Ты торопишься? У тебя свидание?

– Нет, что ты… – замялся. Она спрашивала неспроста. Не хватало еще, чтобы начала изобличать. – Моя пациентка… – смешался. Он же аптекарь, а не доктор. – Так я в шутку называю своих постоянных покупательниц, пригласила меня на ланч. Я осматривал ее мужа и… Там не все здорово, Кло… Ее муж серьезно болен. Я бы никогда не ушел от тебя сейчас, если бы не это печальное обстоятельство.

– Я понимаю. Ты прав: я ждала – признаешься ли ты сам или мне придется тебя изобличить.

– В чем? – искренне обиделся. Да что она, в самом деле… Но она знала – к чему вела:

– Речь идет о Моше Штерне, не так ли? Это наш банковский консультант. Видишь, я все знаю. Вчера его жена Роза была здесь, у меня, она с таким восторгом рассказывала о тебе, что я мгновенно все поняла. Женщину трудно обмануть, мой милый…

– Господи… – вздохнул облегченно. Чертова идиотка, кто тянул тебя за язык, будем надеяться, что хоть подробности не изложила. – Я и не собирался обманывать. Старая пациентка (она еще, оказывается, и Роза. Надо же)…

– И женщина, добавим, – непримиримо перебила Кло.

– Ради бога! – почти закричал. – Нашла к кому ревновать! Я просто посочувствовал им…

– Не вздумай завести с нею роман… – погрозила пальцем.

– Ты с ума сошла! – изумился искренне, вскочил с дивана и заключил в объятия.

Все повторилось на ковре. На этот раз обыкновенно. В какое-то мгновение полковником овладела скука.

По дороге к Штернам он думал о непредсказуемости судьбы и о том, что умный человек выгоду получает дважды, причем от одного и того же. Причастность обеих женщин к выполнению задания не пугала: в нужный момент он извлечет максимум из той и другой, – в конце концов, два плюса всегда лучше, чем один.

Квартира Штернов располагалась в весьма пристойном жилом доме за железнодорожным вокзалом. Ехать здесь приходилось медленно, дальше третьей скорости дело не шло: через каждые сто метров асфальт под углом уходил вверх. Умное изобретение западных градостроителей… В спальном районе люди должны жить без грохота автомобильных моторов и колес.

Позвонил, его уже ждали, раскрасневшаяся Роза (вспомнилась юнкерская поговорка – «когда люблю – фамилии не спрашиваю») встретила обильным щебетанием, возгласами и всплескиванием рук: «Моше, Моше, месье Абашидзе уже пришел, встречай!» Явился Штерн, опираясь на палку (в аптеке он был без оной, форсил, должно быть, на людях), в меру весело улыбнулся, пригласил в гостиную. Сели, в комнате стояли по углам горки со старинным фарфором, перехватив взгляд гостя, хозяин объяснил, что с юных лет обожает фарфор и более всего – мейсенский и русский. «Правда, в последние годы находить предметы все труднее и труднее, хотя… – Открыл прозрачную дверцу, извлек фарфоровую шкатулку рококо, протянул: – Откройте. Только аккуратно, пожалуйста…»

Абашидзе снял крышку и ничего не увидел – фарфор как фарфор, белый, старинного замеса, это видно, так, ничего удивительного.

– Посмотрите на свет… – с дрожью в голосе произнес Штерн.

Взглянул и… упало сердце: жест в жест, позиция в позицию то же самое, что проделывали вчера с Розой на столе… Да-а, в старину предки умели не меньше, если не больше. Всмотрелся: господин в белой исподней рубахе с жатым воротником и спущенных панталонах французского образца пристроился к полной даме, возлежавшей на канапе с непомерно длинными ножками (прямо лежак для утех, специально сотворенный), и сопя – это ощущалось, несмотря на внешнюю молчаливость безделушки, – пытался утопить свой огромный предмет в ее дебелом теле.

– Возбудительно… – проговорил задумчиво, возвращая шкатулку хозяину. – Редкостная штука, это я вам как специалист говорю. Да я уже сообщил вашей супруге, что у меня несколько профессий, искусствовед – одна из них.

– Вы ничего мне не сообщали. – Роза стояла в дверях и вглядывалась с подозрением. – Вы что-то путаете, месье…

– Ах да… – довольно резко хлопнул себя по лбу ладонью. – Я вчера своему провизору сказал. Он принес серебряный кувшин со старинной монограммой и убеждал меня, что эта вещь принадлежала Людовику XIII! Нет, конечно. Он очень огорчился, очень…

– Ах вот в чем дело… – расцвела мадам. – Что ж, у вас теперь есть повод утешить и разочаровать моего дорогого супруга. Моше, покажи свою коллекцию месье. Господа, через десять минут прошу к столу. – И величественно выплыла из комнаты. «Боже, какой я м…к, – неслось в голове полковника. – Я был на грани провала. Черт бы их всех взял, их слишком много для моего возраста…» – кокетничал, конечно, потому что в то же мгновение подумал, что и десятерых было бы не слишком много. Но – промах есть промах, следует держать себя в руках, не расслабляться. А то ведь, не ровен час…

– Я расскажу вам историю одного талисмана, – заговорил Штерн. – Голда слышала ее многажды… Вы – профессионал, вам будет интересно.

– Голда? О, месье, какое прекрасное имя! Я знаю, что на окраинах России это имя в большом почете!

– Не знаю, как в России, – с сомнением произнес хозяин, – но у нас это принято. Обычай. Голда-Розалия-Инесса! Реббе очень протестовал против последнего имени, оно не каноническое. Он предлагал, чтобы в-третьих Роза была Нехамой. Когда мы сочетались, я взвился! Нехамой звали уличную проститутку моего детства! Как такое возможно, спрошу я вас? Тогда этот так называемый учитель записал только первые два! С тех пор я ни разу не был в синагоге, можете себе представить?

– Вы начали о талисмане… – осторожно вернул Штерна к искомому.

– О да! Это совершенно невероятная история!

Да, это действительно была история. Принято считать, что Николай Второй и его жена Александра все свое состояние потратили на санитарные поезда во время войны, на лазареты, врачей, оборудование и строительство так называемого Феодоровского городка в Царском Селе (слушал, неприлично приоткрыв рот – таких подробностей не знал никогда и злорадно подумал, что и умное руководство, наверное, узнает об этом только теперь, консультируясь со специалистами…) – тоже вполне врачебного учреждения. А когда прогремела революция… (Здесь перебил хмуро: какая, к черту, революция… Тривиальный и подлый государственный переворот!) – о, тогда комиссары большевиков стали вызывать к себе на допрос всех членов императорской фамилии и со всех брали официальную подписку о количестве денег на счетах. Сами Романовы были в то время уже на пути в Екатеринбург, к месту последнего упокоения, и ничего свидетельствовать не могли, но большевики все узнали окольными путями. И успокоились. На нет и суда нет. На самом же деле все было не так…

Заговорщицки подмигнув, Штерн подошел к горке с безделушками и из потайного ящика вынул старинную кожаную папку с монограммой.

– Это финансовые документы французского государственного банка, – сказал с дрожью в голосе. – Папка попала ко мне случайно – в сорок четвертом, после освобождения Парижа союзниками, я вошел в город в составе войск коалиции. Я бродил по городу, он мало напоминал довоенный Париж, но на набережных и на Монмартре по-прежнему, будто ничего не случилось, коротали часы букинисты. Я всегда любил интересные книги и с удовольствием – когда не было служебных забот (я помогал союзникам искать и оценивать похищенные немцами ценности) – рылся в развалах. И вот однажды старичок-букинист, неизвестно как выживший при немцах соплеменник, показал мне эту папку. «Это как бы и мусор, месье, – сказал он. – Но – возьмите. Как еврей еврею, я обещаю вам, что когда-нибудь вы меня вспомните добрым словом…»

В папке были документы по вкладам русской императорской фамилии в банки Франции. Бегло просмотрев их, Штерн не нашел ничего особенного: счета, перечисления, отчеты, проценты – разве что определенная принадлежность делала эти документы занятными: русские, царские. А так? Что с ними делать? Но по неизбывной страсти к старинным вещам Штерн оставил находку у себя.

– И вот прошли годы и десятилетия… – произнес грустно. – Я, как специалист, стал консультировать коллекцию художественных ценностей банка «Империал». У них прекрасные вещи, раритеты, верьте на слово. Хотя… Может быть, мне и удастся уговорить управляющего показать их вам, – взглянул гордо. – Управляющий настолько ценит мои услуги, что еще ни разу не отказал мне! Так вот, совершенно случайно, впроброс, между прочим (мы говорили о том, сколько может стоить коллекция) управляющий сказал: «Она стоит не меньше нежели деньги Романовых!» О, я знал, кто такие Романовы! Особенно хорошо я понял это тогда, когда этот итальянский макаронник заявился к нам с финтифлюшкой от часов (какой-то дурацкий брелок, голая девка) и, предъявив ее, потребовал деньги «предков» – как он выразился. Мне ничего не объяснили, но финтифлюшку показали, и я легко доказал, что она изготовлена на одной из варшавских фабрик не ранее тридцатого года! Вы ведь знаете – поляки мастера подделывать. О, сколько гуляет по свету, по аукционам, «подлинных» ваз Людовика XIV, личных предметов из туалета Наполеона Бонапарта – а ведь все это работа талантливых мошенников из варшавских предместий…

Сели за стол, мадам расстаралась на совесть: учитывая происхождение гостя, на столе появились «Московская особая» в огромной бутыли и пельмени – самые настоящие, маленькие, с ноготок. Абашидзе искренне ахнул от восторга. Но есть не мог. Рассказ хозяина задел за живое, и, когда хозяйка заглядывала в глаза, ожидая комплиментов, с трудом принуждал себя улыбаться и произносить восторженные слова.

Когда же на столе появился огромный торт со взбитыми сливками (тоже, надо полагать, в ознаменование огромного русского желудка) и хозяйка умело разлила по чашкам ароматный мокко, Штерн закурил сигару, подмигнул жене и, буркнув иронически – мол, зачем строгости? Жить-то осталось всего ничего… – продолжал свой рассказ. Мошенника-князя (или кто он там был) отправили восвояси, а консультант по антиквариату заболел проблемой вмертвую.

– Верьте на слово, я не мог ни есть, ни спать! – проговорил возбужденно.

– Я понимаю вас, – кивнул гость. – Я тоже. Ваш странный рассказ отбил аппетит. И что же?