Солдат, рассказавший неправду

Но потом пришла смерть и взяла Жанну с собой… Это произошло так, словно смерть взяла ее на куда более важное задание. Правда, смысл этого задания не знали не только ее командиры, его не знал даже товарищ Сталин.

Заканчивая свои рассказы на допросах гауптман Хеске сказал, что после такой Великой Войны он будет ненавидеть русских еще больше.

— … Жанна пришла в ту деревню не только потому, что была ранена. Их группа нарвалась на минное поле и на месте взрыва остались двое ее раненных товарищей. Она пришла за повозкой, чтобы увести своих друзей в лес, но уже не могла пойти сама. У нее уже не было сил, а пройти полицейский кордон вблизи соседней деревушки Жанна уже не могла. Раненных вывези другие… Я узнал об этом значительно позже, но не стал возвращаться в село, чтобы отомстить за помощь партизанам.

Хеске замолчал, какое-то время рассматривая поверхность стола, пожевал губами, словно ругался, и с неожиданной злостью продолжил:

— Вы воюете не в том измерении, в каком воюют ваши враги, — сказал он «Майору». — Я уже говорил вам и повторяю: солдат должен воевать с солдатом, а генерал — с генералом. Ваша Жанна — фанатичка и, вполне возможно, она и в самом деле была похожа на ту средневековую французскую стерву. Но справедливы ли подобные войны?.. Подумайте, если бы воевали только солдаты и генералы, войны длились бы год или два, а потом наступал мир. Ради чего сражаются короли, президенты и диктаторы? Ради выгоды. Когда сильный побеждает слабого, и когда победитель получал все, что он хотел война становится бессмысленной. Но в средневековой Франции вдруг появляется Жанна Д’Арк, а в Испании времен Наполеона, — полусумасшедшие партизаны-герильерос. Этих фанатиков не интересует выгода и война может продолжаться бесконечно долго…

… Неужели вы и в самом деле думаете, что мы, немцы, пришли только затем, чтобы уничтожить вашу страну?.. Нет-нет, сто раз нет!.. После того, как мы уничтожили диктатуру Сталина, мы уничтожили бы и Гитлера. Этот сумасшедший был нужен нам после победы примерно так же, как использованная туалетная бумага. Гитлер — это всего лишь сконцентрированная ненависть немцев к своему поражению в Первой мировой войне. Но чудовищность Второй Великой Войны заслонила бы собой чудовищность Первой и именно поэтому Гитлер перестал бы существовать как политик. Россию невозможно покорить, но ее можно переустроить на европейский манер. Разве немцы во времена Петра Великого не стали опорой царя?.. И разве следующий правитель России — Екатерина Вторая Великая — не была немкой по крови? А кто любил Россию больше, чем эта сильная женщина?

Но вы, русские, со своей достоевщиной, донельзя переусложнили человека. Именно поэтому цивилизованный европеец сможет полюбить Россию только пройдя через лютую ненависть к ней… Наивным аборигенам Европы постоянно кажется, что вы — всегда на грани катастрофы. Вы — вот-вот рухнете, а образовавшаяся на месте вашей станы гигантская пустота обрушится на несчастную, лоскутную Европу. И никто не знает, что случится потом, потому что вы говорите: «Не в силе Бог, а в правде». Неужели вы не понимаете, что подобное утверждение может породить новую, еще более страшную войну?.. Ведь вы пытаетесь слить в единую философскую концепцию то, что несопоставимо по своей природе.

Хеске уже с откровенной ненавистью смотрел на русского офицера. У «Майора» слезились глаза от долгой бессонницы, а когда он поднимал их на пленного, в них не было ничего кроме усталости.

«Майор» потянулся всем своим сильным телом и встал. Он отошел к окну и сунул в рот папиросу.

«Странный он, этот Хеске…», — подумал «Майор».

Когда он оглянулся, его взгляд на мгновение столкнулся со взглядом гауптмана. В глазах немца было уже что-то по-собачьи жалостливое, тоскливое и просящее.

«Влюбился он в эту Жанну, что ли? — подумал «Майор». — Зачем он о ней вообще рассказал, его же за язык никто не тянул. Никто бы и не узнал ничего. Да и вообще, психические заболевания в плену — не такая уж редкость. Ишь, как смотрит, словно сострадает о чем-то…»

«Майор» все-таки решился и спросил:

— Вам жалко девушку?

Хеске не стал уточнять какую именно девушку и ответил почти мгновенно:

— Да. И поэтому я буду ненавидеть вас еще больше.

— Почему?

— А что вы дали Жанне?.. Вы сделали из нее фанатичку и послали на смерть. Из нее могла получиться чудесная жена и великолепная мать. Она могла бы жить в отличном доме и просто быть счастливой женщиной… Вместо этого Жанна отправляла на смерть людей. Это противоестественно и в этом нет никакой правды. Солдаты должны воевать с солдатами, а…

«Майор» грузно опустился на стул.

— Врешь ты все, фашистская твоя морда, — перебил он. — Оправдания для себя ищешь. Придет время — найдешь… Будешь сосать свое баварское и врать детям про войну.

— А правду о войне знаете только вы? — ответил с быстрой усмешкой немец. — Вы представляете, что ждет Германию, когда туда хлынут ваши войска?

«Майор» пожал плечами и сухо спросил:

— Боишься, да?

Разговор снова прервался. Каждый из них вдруг подумал о том, что Жанна, эта, казалась бы, воинственная девушка никогда не подняла руку на немецкого ребенка, защитила от насилия женщину и чем могла помогла старикам. Жанна не умела ненавидеть… Жанна поднимала бойцов из окопов силой своего примера, но в этом примере не было грубого, животного напора. Жанна защищала жизнь и не умела творить смерть. В этом была ее и загадка, а может быть и причина ухода…

И Хеске, опытный и умный солдат, теперь жалел о том, что Жанны нет в живых. Он думал о Германии и сокрушался о своей стране… Если бы немецкому гауптману вдруг задали сейчас неуместный вопрос, мол, как вы думаете, кто, на ваш взгляд, лучше командовал советскими войсками на территории побежденной Германии, товарищ Сталин или Жанна?.. Хеске, наверняка, не думая выкрикнул: «Конечно же Жанна!..» Он ненавидел ее и любил, любил и снова ненавидел. Она была ему чужой, и он с ужасом думал о том, что если бы он родился и вырос в России, то с радостью пошел за этой девушкой. Смерть Жанны в какой-то мере опустошила и его самого, уже порядком запутавшегося в переусложненных русскими истинах.

В конце Хеске сказал:

— Мы, немцы, проиграли войну в России, потому что за три года сами стали немножко русскими. Я помню эти зимние, бесконечные просторы, которые можно увидеть только в России… Наверное, по своему психологическому воздействию они были сильнее артобстрелов и бомбежек. Что-то со скрипом ломалось в нас, немцах, и мы уже без злости слушали русские песни, которые доносились с той стороны. Недавно мне приснился странный сон: я кричу из русского окопа немецким солдатам, чтобы они сдавались. А рядом со мной стоит Жанна. Не знаю, но там, во сне, я почти любил ее… А ненавидел совсем другое. Мы были с ней в одном окопе, и я был рад этому. Жанна убеждала кого-то по рации прекратить артобстрел немецких окопов…

«Майор» подавился папиросным дымом и закашлялся.

— Что, в самом деле?!.. — улыбнулся он.

— Ну, если сон — реален, то, как вы выразились, все происходило на «самом деле». Я понимаю, что все это довольно странно, господин офицер, и возможно я просто схожу с ума, но… Знаете, я не жалею об этом.

— О чем?

— Об этом сне.

— Скоро кончится война, — успокоил пленного «Майор». — К тому все идет. И ты это понимаешь. Правда, ты — выжил, а вот Жанна — нет.

Немец опустил глаза и тихо сказал:

— Если вы надеетесь переделать нас, немцев, у вас все равно ничего не получится. А когда кончится война, кончатся и эти проклятые сны…

В его голосе не было злобы, скорее всего в нем снова прозвучало страдание едва ли не смертельно уставшего человека.

… Жанна так и не была представлена к награде, потому что уже к осени 1944 года погибли почти все, кто ее знал. Было мало документов, а рассказы немецкого гауптмана никто не собирался принимать в расчет. Кроме того, появились новые герои и их было не мало…

Когда «Майор» закончил рассказ о Жанне никто не поспешил с вопросами.

— Она и должна была так уйти, — наконец сказала Надежда Викторовна.

Ее голос прозвучал строго и сухо, как учительский ответ на сложную задачу.

— Как это так?.. — тихо спросил кто-то.

Сухощавое лицо Надежды Викторовны исказила кривая усмешка:

— А так, без фанфар. Это вам, героям-мужикам, нужны залпы и фейерверки. А эта… В общем, Жанна… Она же всех помнила. И тех, кто ее после высадки прикрывал, и деда Тимофея и еще многих и многих… Одним словом, всех. Она смерть словно на две части делила и одну себе брала. Но всему есть предел.

Надежда Викторовна замолчала, а ее усмешка — к моему ужасу! — вдруг напомнила мне оскал волчицы, защищающей своих волчат.

— На войне я почти так же, как Хеске не любила таких, как Жанна… — ее голос стал глухим и тихим. — Как не крути, а этот проклятый немец во многом прав. И скорее всего прав во всем… Солдат должен воевать с солдатом и воевать как солдат. А вот когда ты видишь горы гражданских героев в военной форме, сунувшихся на войну, то… Тошно это! Тошно и страшно.

У нас в медсанбате девушка была, Аней звали… Красивая… не знаю… как ангел что ли? К ее халату даже кровь не приставала. А еще терпеливая была и буквально двужильная.

Однажды наши разведчики немецкого пленного притащили. Придушили они его здорово, ну, и, в общем, в себя нужно было немца привести. Полчаса мы с ним возились и все-таки отдышался фриц, глаза открыл. Ребята-разведчики тут же в палатке покурить присели, я какие-то бумаги прямо на коленке подписывала. Аня рядом стояла… Вдруг — выстрел, тихий такой, как хлопок в ладоши. Я не поняла ничего, а потом Аня упала. Разведчики к немцу бросились и руку ему крутят… А в его в руке — пистолет. Героическую смерть решил принять за своего фюрера фашист. Вот только почему он в Аню стрелял, а не в солдат или в меня?..

— Потому что фашист! — убежденно сказал «Майор» — Хеске правильно говорил, их не переделаешь. Кстати, что это за разведчики такие были, почему немца не обыскали?

— Обыскали, конечно, — Надежда Викторовна подперла щеку ладошкой и на ее лице стала таять пугавшая меня усмешка. — Пистолет совсем крохотный оказался, за голенищем немец его прятал. А наши ребята три дня не спали, у двоих — обморожение, еще двух ночью пули посекли во время слепого пулеметного обстрела. Как выползли с той стороны — один бог знает. Они, кстати говоря, еще раз немцу жизнь спасли, потому что после выстрела в Аню его своими телами прикрыли. Досталось им не слабо, ведь легкораненных вокруг довольно много было. Если бы до немца добрались — на куски его порвали.

— Хорошие разведчики, — улыбнулся «Майор». — Сразу видно, что цену «языку» знают.

На его замечание никто не отреагировал.

Надежда Викторовна немного помолчала, а потом вдруг улыбнулась чистой и светлой улыбкой:

— Знаете, я не удивлюсь, если узнаю, что Хеске, например, захотел, чтобы Жанна после победы всеми нашими войсками в Германии командовала. Не Сталин, а именно она. Мог он такое придумать, честное слово, мог!.. — во взгляде Надежды Викторовны вдруг появилось что-то по-детски озорное. — Вот я бы такое ни за что не придумала, не смогла бы!..

— Не смогли бы, потому что вы — не сумасшедшая, как тот фриц, — сказал кто-то.

— Нет, нет! — вмешался «Майор». — Дело не в сумасшествии того немца. Хеске сказал бы, что, если вы силу и правду рядом поставили, то именно так честнее было бы…

— В каком смысле честнее?

«Майор» пожал плечами. Он выпустил в стол струйку густого дыма, поднял глаза и осмотрел сидящих за столом:

— Честнее, потому что не умещается все это вот тут!.. — он с силой постучал себя ладонью по лбу. — Не умещается, хоть ты убей! И ты вдруг начинаешь думать по-другому. Я эту сволочь Хеске до сих пор забыть не могу. И девочку ту, Жанну… Знаете, что мне Хеске на прощание сказал? Мол, если бы не эти два дурака Гитлер и Сталин, то наши народы могли объединиться и тогда мы покорили весь мир. Он буквально прокричал мне в лицо эти слова — «весь мир». Мол, наши солдаты и наша техника и ваши солдаты и ваша Жанна… Я когда в его сумасшедшие глаза взглянул, сразу понял, что он последнее время только о Жанне и думал. Не мог не думать, иначе бы так и не говорил…

— А смогли бы объединиться наивный как ребенок Николай Чернышевский со своим «Что делать?» и озлобленный гений Фридриха Ницше? — спросил кто-то.

— Вот именно что не смогли, — отрицательно замотал головой «Майор». — А потому все это в моей голове снова и не помещается.

У «Майора» повлажнели глаза. Его лицо стало пьяным и усталым.

— Достаточно! — оборвала Надежда Викторовна и стукнула ладонью по столу. — Я гляжу, вы тут скоро до полного сумасшествия допьетесь. Хватит мечтать, а то у меня самой скоро крыша поедет. Запомните, что советские комсомолки-радистки оккупационными армиями не командуют. Не придумали еще таких войн.

— Может быть, со временем, и такие будут, — сказал кто-то. — Только вместо «Ю-87» на землю будут пикировать черти.

— Отобьемся, — сказал другой гость. — Кто на нашей войне был или хотя бы знает о ней, тот уже ничего не испугается.

… Они выпили еще «за тех, кто не вернулся». И даже Надежда Викторовна — сугубо непьющий человек — прикоснулась губами к краю стакана.

О Жанне больше не говорили… Это был хороший признак. Например, я не забыл о ней до сих пор и может быть, потому что не были сказаны лишние, пустые слова. Ведь все самое главное не всегда не умещается целиком в человеческой голове…

Но разве человек так уж безошибочен?.. Я всегда видел только подвиг в жизни и смерти Жанны. Именно подвиг, как движение вверх, туда, к небу, свету и счастью всех людей. И я даже представить себе не мог, что все можно увидеть совершенно в ином свете.

… Тогда я возвращался из командировки и нашел в купе поезда книжку без обложки. Она лежала не на столе, а на одной из нижних полок, прижимаясь распахнутыми страницами к стене. Она лежала так, словно кто-то с силой отбросил ее от себя. Я был в купе один и в конце концов взял в руки эту книгу. Сначала я просто листал ее, а потом мое внимание привлек текст в виде притчи.

Однажды рано утром к настоятелю монастыря пришел послушник. В его глазах горел свет веры, а красивое лицо сияло праведностью. Юноша сказал, что принял окончательное решение стать монахом. Настоятель благосклонно кивнул и сказал: «Ты принял хорошее решение. Но прежде ответь мне: что самое главное в жизни монаха?» Молодой человек удивился простоте вопроса и ответил, что, мол, это беззаветная любовь к Богу и ближнему. Настоятель снова кивнул и сказал: «Да, это так. Но что ты должен найти прежде?..» Послушник немного подумал и сказал: «Веру, Надежду и Любовь». «И это правильно, — ответил настоятель, — но что ты должен найти чуть раньше?» «Терпение и усердие!» — «Верно. А еще раньше?» — «Доброту и смирение» — «Все точно. Но что еще раньше?»

В конце концов, юноша перечислил все христианские добродетели, но получал в ответ один и тот же вопрос «что ты должен найти раньше?» Расстроенный юноша ушел от настоятеля, а потом и из монастыря. Он был сыном императорского сановника и тот легко нашел ему работу при дворе.

Прошло три года, и юноша все-таки вернулся в монастырь, потому что вера в Бога для него самым важным в жизни была. Однажды поздним вечером он снова пришел к настоятелю, но это был уже другой юноша: после долгого рабочего дня его руки подрагивали от усталости, а на добром и улыбчивом лице уже не светилось вдохновение. Молодой человек сказал, что по-прежнему хочет стать монахом. Настоятель кивнул, пригласил уставшего гостя сесть и строго спросил, что самое главное в жизни монаха. Послушник коротко ответил: «Трезвление». «Почему ты так решил?» — спросил настоятель. «Знаете, — ответил послушник, — император часто приглашал моего отца на свои хмельные пиры, но отец ни разу не пришел на эти пиры уже пьяным…»

К царю, земному или небесному, нужно трезвым приходить и если уж запьянеешь, то только от его вина. Вот и вся мудрость.

Любой из нас не так уж прост, как это может показаться на первый взгляд. И именно поэтому иногда услышанное, принятое, но еще не понятое до конца не всегда полностью помещается в голове. Но все-таки существует великое таинство медленного — очень медленного! — трезвления. Уже теперь я думаю, что это и был настоящий путь Жанны…

СОЛДАТ, РАССКАЗАВШИЙ НЕ ПРАВДУ…

…Возможно кто-то сочтет этот текст некорректным, такая точка зрения не лишена основания, и я не собираюсь ее оспаривать. Автор рассказывает историю, которая — якобы! — случилась во время Великой Отечественной Войны, но у него нет даже тени доказательств, подтверждающих произошедшее.

Вопрос самому себе: ну, и зачем тебе вдруг стало нужно?.. Детские воспоминания — понятно! — всегда довольно милая штука, но зачем же пересказывать чужую ложь? Почему ты просто не нашел чего-нибудь по-настоящему героического, ведь ты слышал довольно много рассказов о войне?..

Когда-то давно, в начале своего творческого пути я, скажем так, «пытался заниматься юмором». Я нарочно выбрал эту корявую фразу «пытался…», потому что были смешны именно мои попытки, а не результаты труда. Это продолжалось до тех пор, пока я не понял, что юмор — юмор настоящий, а не тот, источник которого находится ниже пояса — всегда трагичен. Трагическая нотка может быть совсем крохотной и легкой как перышко, но она — всегда есть.

Вот один из моих простеньких рассказов в котором кое-что все-таки получилось.

П О Ч Т И С В Я Т О Й

… Вокруг быстро темнело. Мишка Прошкин брел домой, тщательно продумывая монолог, с помощью которого ему предстояло оправдываться перед женой. От свободолюбивого мужа пахло дорогим коньяком, женскими духами, а на щеке тлел розовый след губной помады. Настроение у Мишки было самым отвратительным.

Мишка свернул за угол и замер. Рядом с нелегально построенными в тесном дворике гаражами дрались черт и ангел. Испачканный в глине и песке ангел стоял на коленях и с трудом отбивался куском трубы от наседающего черта. Здоровенный черт радостно хохотал, предвкушая скорую победу.

«Ну, ни фига себе, — подумал Мишка, — наших бьют!»

Мишка подобрал с земли пару кирпичей и, не раздумывая, бросился в драку. Первый удар по голове черта снес врагу рода человеческого половину рога. Лохматый злодей испуганно шарахнулся в сторону и перед Мишкой промелькнула жуткая физиономия, чем-то очень напоминающая свиное рыло. Мишка широко размахнулся и ударил вторым кирпичом прямо в глаз черту.

Ангел быстро встал с земли и, перехватив трубу удобнее, принялся лупить ей обидчика по лохматым бокам.

— Я тебе покажу, зараза, как со спины нападать! — зло кричал ангел. — Сейчас ты у меня вспомнишь свою чертову бабушку!

Загнанный в угол между железными коробками гаражей черт с рычанием метался из стороны в сторону. Несколько раз он попытался взлететь, но каждый раз труба в могучих руках ангела возвращала его на грешную землю. Мишка стоял чуть в стороне и методично бомбардировал злодея увесистыми кирпичами.

Черту удалось выскользнуть из западни только после того, как и ангел и его добровольный помощник порядком устали. В воздухе мелькнули широкие черные крылья, и злодей растворился в темноте.

Ангел бросил трубу, вытер пот и посмотрел на Мишку.

— Проси что хочешь, — с трудом сдерживая бурное дыхание, сказал он. — Все выполню!

Мишка устало махнул рукой.

— Боюсь, мне даже сам черт не поможет, — горько вздохнул свободолюбивый муж.

Ангел внимательно всмотрелся в лицо своего спасителя и улыбнулся.

— Что, брат, проблемы с женщиной? — тихо спросил он.

— С женой, — выражение Мишкиного лица стало совсем кислым. — Понимаешь, я ей вчера слово дал, что с сегодняшнего дня после работы — сразу домой. И сегодня же, как назло, у шефа в кабинете труба парового отопления лопнула. Целых четыре часа провозился.

Миша не врал. После того, как работа была завершена, шеф налил Мише стакан коньяка, а секретарша Лидочка игриво поцеловала его в щеку.