Солдат, рассказавший неправду

Серега:

— Не мог он нас собрать, потому что все к тому времени уже кончилось. Заместитель Кладова Ерохин понял, что что-то не то с начальником и еще днем позвонил начальству. Начальство на следующий день, рано утром, приехало.

Я удивленно:

— И значит драка первой же ночью была?

Кивнул Серега:

— Да, ночью…Но не только из-за Кладова и его дочки. У блатных для драки и другие причины были. Много причин. У них в первом бараке «вор в законе» Тимоха командовал, а во втором — Саня «Черный». Тимоха «коронации» Сани «Черного» не признавал, мол, не вор он, а отморозок и прощелыга дешевый. Не ладили они между собой, очень сильно не ладили. Говорили, что Тимоха по зонам «маляву» пустил насчет «Черного». Я, конечно, не совсем в курсе их дел был, но кое-что своими глазами видел. Например, блатные из первого барака в столовую не заходили, если там люди из второго были… Ну, и вообще… До драки у них и раньше не раз доходило. Тимоха говорил, что это все, мол, из-за «Черного», это он воду мутит, потому что разную шантрапу возле себя собрал.

В ту ночь, когда блатные дочь начальника лагеря схватили, Тимоха со своим дружком «Колдуном» в первый барак пошел. Мол, не по воровским понятиям девчонку насиловать, тем более, если это дочка Кладова. У начальника и так характер не сахарный, а после такого зверства он совсем с катушек съедет, всем отвечать придется. А у Тимохи и его ребят никакого желания нет под чужими делами подписываться. О чем они там, в бараке спорили, я не знаю, только наружу ни Тимоха, ни «Колдун» больше не вышли. Утром, когда девчонку нашли ведь еще Тимоха с «Колдуном» пропали. Блатные из первого барака волноваться стали. В общем, буча в лагере еще до расстрела началась, правда, до откровенной поножовщины дело только вечером дошло.

— Трупы тех двух уголовников нашли?

— Нет… Кладову, конечно, утром сообщили, что после переклички двух человек в лагере не досчитались, только ему уже не до этого было. Вечером, только лишь темнеть стало — драка поднялась… Резались действительно страшно. Саня «Черный» возле себя всякую шваль собрал, а потому эти отбросы за него и держалась крепко. Таких в любом лагере давно под нары загнали бы, но в нашем они совсем по-другому жили и, кстати говоря, к мужикам по дурному относились.

— Кладов драку пытался прекратить?

— Я его не видел… Вроде бы заместитель его Ерохин возле центрального блока метался, но зеки все прожектора камнями разбили, а в темноте разве что только пулеметами без разбора и всех подчистую косить можно было. Когда утром другое начальство приехало…

— Подожди. Второй барак и в самом деле сгорел?

Сергей кивнул.

— Убитых много было?

— Десятка полтора. У тех, из второго барака, блатные все допытывались, где Тимоха и «Колдун». Но многие и в самом деле ничего не знали… Говорили, сначала Тимоху и «Колдуна» в бараке пятеро дружков «Черного» били, а потом наружу их вытащили… Уже ночью. Мол, куда дели — у них и спрашивайте. Но «Черного» еще в начале общей драки зарезали, а дружков его у внешнего периметра часовые из пулемета положили. Видно, поняли они, что конец им пришел, вот и рванули к проволоке. Но на снегу даже без прожектора человека хорошо видно…

13.

Сергей говорил ровным, монотонным голосом.

«Словно показания дает, — подумал «Майор». — Но не главные показания, а уже уточняющие… Что же мы с ним пропустили?»

Коньяк все больше расслаблял, мешал думать и сбивал акценты диалога. То, что раньше казалось «Майору» важным, вдруг отступало на второй план, а на первом, из хмельного тумана, вырастала какая-то другая сиюминутная мысль.

«Ну, и черт с ним! — вдруг не без раздражения на себя решил «Майор». — Мы же не на следствии, в конце концов…»

Когда кончилась первая бутылка коньяка, «Майор» открыл вторую. От волнения не осталась и следа. Он слушал внимательно, иногда перебивая собеседника привычными для него, профессиональными вопросами, но его мысль снова и снова скользила куда-то дальше, словно пытаясь отыскать в ответах какой-то другой смысл. Искала и не находила…

— В ночной драке участвовал?

— Было дело… У меня в лагере дружок был хороший. Зарезали его блатные Сани «Черного»… Я тогда злой на них был, как черт.

— В армию сам пошел?

— Сам.

— Других принуждали?

— Блатных особо не принудишь. А мужики не то, чтобы с большой охотой, но все-таки тоже сами шли…

— … Боялись, что блатные в другом лагере за дружков спросят?

— За Саню «Черного» не спросили бы… За Тимоху и дружка его — да, могли, но не за этих отморозков. Так что страшиться было особо нечего. Больше обычной лагерной жизни боялись — лесоповала и голодухи.

«Майор» мысленно сравнивал рассказы о восстании в лагере Мишки «Вия» и Сергея.

— Слышь, Серега, а мог бы Кладов на второй день заключенных и в самом деле расстрелять, если бы начальство не приехало?

— Наверное, мог бы, — почти не думая ответил Сергей. — Он же совсем не в себе был…

— В каком смысле не в себе?

— Ну, с ума он сошел. Он с мертвой дочкой, как с живой разговаривал. Говорил ей, мол, все хорошо будет, когда он с делами своими разберется. Дочку на кровать уложил и рядом с ней, как с больной сидел… Это не один Ерохин видел. И фельдшер, и кое-кто из охраны тоже… Да и сам Ерохин не стал бы наверх звонить, если бы с Кладовым все хорошо было. Утром его в одном белье подняли… Рядом с мертвой дочерью, на полу спал. Когда к машине вели он подушку с собой нес. Из нее перья сеются, а Кладов ее к груди прижимает, бормочет что-то и на барак то и дело оглядывается. Потом, когда его в машину сажали, он головой в подушку уткнулся и заплакал. Это даже я видел…

Сергей немного помолчал.

— Я потом не раз его вспоминал… Все понять не мог, что это за мера любви такая, когда… Ну, в общем, когда все в человеке уже закончилось, а он все равно… не знаю… он все равно словно все еще верит во что-то… В то, что умерло и чего уже нет… Мужик он был, понимаете?

— Нет. Поясни.

— Ну, не знаю, как тут лучше сказать… Вот чем блатной от мужика отличается? Тем, что блатной в свою правду жизни верит, а мужик к прежней своей жизни вернуться хочет и иного смысла или правды для него не существует. Кто-то, возможно, скажет, это, мол, он так из-за страха… а я думаю нет… точнее, дело не только в страхе. Ведь какая мера человеку отмерена, что именно тебе отмерено и зачем даже сам человек не знает.

«Майор» вытащил из нагрудного кармана самодельный крестик, завернутый в целлофан, и положил его на стол.

— Ты об этой мере говоришь, что ли?.. — спросил он.

Сергей какое-то время рассматривал крестик и сказал:

— Наверное, о ней… Крестик-то не настоящий, из спичек. Сначала люди спички сделали и только потом… — Сергей взглянул на «Майора» и чуть заметно улыбнулся. — … И только потом крестик из них. Спички — правда, и крестик — тоже правда… точнее даже не правда, а истина. Знаете, в чем их различие? Правда может быть оружием, а истина — нет. Правду можно поднять над головой и прокричать о ней, а истина…

Сергей замолчал.

«Майор» вдруг вспомнил, как осенью сорок первого выходил из немецкого окружения и почему-то кивнул, слушая молчание хозяина дома.

… Они больше не говорили о лагере и о войне. Разговор вдруг стал совсем легким, захмелевший «Майор» то и дело называл Сергея братом и даже поцеловал его в щеку. Он даже попытался усадить за стол жену Сергея, ласково называя ее Танюшей. Та отказалась, но не ушла…

— Болеет, наверное, да? — еле слышно спросил «Майор» у Сергея.

Тот кивнул и повторил то, о чем уже говорил раньше:

— Сейчас ей лучше. В школу работать пойдет, там уже не до болезни будет.

— И слава богу! — сказал «Майор».

Он очень удивился, переоценивая смысл своей неожиданной реплики, почему-то улыбнулся и подмигнул Сергею.

А потом они просто допивали коньяк… Они говорили о том, во сколько обойдется починка крыши дома, о работе Сергея на сапожной фабрике и о многом другом. Хмельные мысли уводили их все дальше и дальше.

14.

… Утром «Майора» разбудил солнечный зайчик. Крохотное, яркое пятнышко приятно согревало щеку, но, когда оно забралось на веко, «Майор» вдруг увидел яркую, слепящую пустоту.

Он вспомнил, о вчерашнем разговоре и ему вдруг стало стыдно за его финал. Нет, он не наболтал ничего лишнего, просто немного расслабился, но он все-таки был в гостях у малознакомых людей и, наверное, нужно было поменьше болтать языком.

«Вот дурак!..» — обругал «Майор» себя.

Не вставая с постели, он выкурил одну за одной пару папирос. Заботливые хозяева оставили на столе рядом с койкой пепельницу, большую кружку воды и стакан яблочного сока. Сок отдавал немного бочкой, но оказался очень вкусным, хотя и он не улучшил настроение «Майора». Ему казалось, что во время вчерашнего застолья он выглядел высокомерным, крикливым и откровенно глупым. В душе словно заныла старая рана, напоминая о себе привычной, тоскливой болью.

«Снова, снова!.. — мелькнула в голове горькая мысль. — Отдохнул вчера немного и хватит, поехали дальше сердце глодать».

«Майор» встал и нагнулся за тапочками. Его немного качнуло в сторону, и он схватился рукой за гридушку койки. Настроение упало окончательно. «Майор» припомнил лицо Мишки «Вия» и какой-то мутный фрагмент их беседы. Фрагмент был без слов, и казался набором унылых, серых картинок.

«Майор» оделся и пригладив рукой волосы, направился на кухню. Там никого не было. Дверь в другую комнату была чуть приоткрыта.

«Майор» аккуратно постучал и выждав едва ли не полминуты, заглянул.

— Извините, пожалуйста… — начал было он.

У окна стояла молодая женщина. Она стояла спиной к гостю и рассматривала в свете падавшего из окна яркого солнечного света кусок светлой ткани, украшенной крупными розами.

Женщина оглянулась на голос, широко улыбнулась и сказала:

— Это же просто чудо какое-то!..

Женщина протянула «Майору» ткань словно хотела, чтобы он тоже полюбовался на нее.

Сначала «Майор» не узнал жену Сергея Таню. Это была совсем другая женщина — женщина со счастливым и светлым лицом. У нее были прозрачные, чистые глаза и почти детская, простодушная улыбка.

«Красивая какая!..» — удивился «Майор».

— Это вы привезли! — продолжая счастливо улыбаться, сказала женщина.

— Я… — машинально согласился «Майор».

Он кивнул и улыбнулся в ответ. А потом пришло чувство смущения. Оно было таким сильным, что «Майор» чуть покраснел. Чтобы скрыть свое замешательство он принялся рассматривать ткань в руках женщины и даже осторожно потрогал ее кончиками пальцев. Там, в подвале немецкого магазина, он взял первый подвернувшийся под руку рулон ткани и позже не удосужился рассмотреть его. Уже теперь, всматриваясь, он понял, что ткань, пожалуй, не очень дорогая и тонкая едва ли не до полной воздушности.

«Как марля…», — подумал «Майор».

— Тут и девочкам хватит и мне, — продолжила женщина. — У меня до войны было почти такое же по рисунку платье. Только оно было шерстяным и тяжелым.

«Там, в чемоданах, еще ткань есть, — успокоил себя «Майор». — Кстати, один рулон наверняка шерстяной и теплый».

— Пойдемте я вас чаем напою, — спохватилась женщина. Ее голос звучал уверенно и даже требовательно. — Пойдемте, пойдемте!.. Сергей на работу ушел, так что я теперь хозяйка и без чая я вас не отпущу.

Мягкая женская властность оказалась настолько сильной, что «Майор» безропотно прошел на кухню, уселся за стол и терпеливо ждал, пока Таня готовила чай. Она много говорила, много улыбалась, и «Майор» снова не мог поверить в то, что та же самая женщина с больным и бледным лицом встретила его вчера…

…Он забыл о своем недавно вернувшимся дурном настроении. Оно попросту исчезло, потому что «Майор» очень внимательно слушал Таню, все её, как бы он сам раньше выразился, «женские глупости». Он смотрел на счастливое женское лицо, на ямочки на щеках и когда Таня спрашивала его: «Я же правду говорю, да?..» он торопливо кивал головой.

Чаепитие уже подходило к концу, когда Таня вдруг немного смутилась.

Она внимательно посмотрела на гостя и в ее глазах появился вопрос:

— Я вчера вас слушала… как вы с Сережей разговаривали… и, в общем… странно все это как-то… Сидят два взрослых мужика и говорят о любви. Вот я и подумала: а, может быть, война уже и в самом деле кончилась?

«Майор» чуть было не вскрикнул: «Да вы что?!.. Уже два месяца прошло как кончилась!», но вдруг понял, что слова не нужны и он просто кивнул головой.

— И мы победили в этой войне? — осторожно спросила женщина.

«Победили… — повторил про себя «Майор». — Мы победили, а она до сих пор не поверила в это».

Он на мгновение вспомнил лицо Мишки «Вия». Оно выплыло словно из черной бездны и тут же кануло в нее.

«Майор» улыбнулся в ответ на женскую робкую улыбку и сказал:

— Да, мы победили. И, наверное, поэтому немного поговорили о любви. Не удивляйтесь, пожалуйста, Таня, но мужчины иногда тоже говорят на такую тему.

Нет, конечно же, он не помнил, о чем именно говорили они во вчерашней беседе, но он уже не сомневался, что там было много-много слов о любви. О той любви, без которой немыслима любая победа.

… Свой рассказ моему отцу «Майор» закончил так:

— …И тут она снова так улыбнулась мне, Коля, что вся моя душевная болезнь в ничто превратилась. Никто ее не мог победить ни война, ни друзья, ни умный Николай Егорыч, ни врач Арон Моисеевич, ни даже брат мой Серега. А вот Танюша эту войну закончила, потому что самое главное увидела… И поверила. А значит мы и в самом деле победили, понимаешь? И больше ничего не нужно придумывать.

… Автор этих строк не был на Той Великой Войне. Но для меня она тоже невольно ассоциируется с картиной: два мужика пьют водку и говорят о любви. Не о войне, а именно о любви и о той мере любви, которая в равной степени дается всем нам. Эти слова о любви очень трудно заметить или припомнить, но они всегда есть. Ведь мы действительно победили в той Великой Войне.

АРМИЯ ЖАННЫ

Моя мама недолюбливала гостей отца — бывших фронтовиков — впрочем, это было совсем не удивительно. Когда мужики, мягко говоря, начинали прикладываться к лишнему стакану, они становились шумными и, хотя почти никогда не ссорились, часто переходили на крик. Бывшие солдаты были беспокойны и веселы примерно так же, как бывают непоседливы и егозливы дети, которых усаживают за праздничный, воскресный стол. Кто-то из них вдруг неловко опрокидывал стакан со всем его содержимым, кто-то брал чашку со стола, ставил на пол и кормил кота, а кто-то вдруг начинал азартно доказывать что-то такое, что совсем не было интересно другим.

— Это же просто пираты какие-то! — жаловалась мама.

Такое сравнение невольно вызывало улыбку. И совсем не потому, что лица гостей покрывали шрамы, а у кого-то, как у легендарного Джона Сильвера, была деревянная нога. Наверное, и прежде всего они были похожи на пиратов своей выпяченной хмельной веселостью и удалью напрочь лишенной злости. Пьянея, они часто пели нестройными голосами, громко спорили, почти не слушая друг друга, но даже эта — куда как явная дисгармония! — не лишала компанию бывших солдат какой-то удивительной теплоты, и придавала ей что-то необычное, словно пришедшее к нам из другого неведомого мира. Да, гости говорили о войне, но, в сущности, в их рассказах было не так много войны. Их мир скорее пах молодой майской ночью, а не жженным порохом, словно человеческий взгляд скользил по ромашковому полю, изуродованному во время артналета черными воронками, но не задерживался на них, а скользил дальше-дальше-дальше…

Наши добрые «пираты» не любили войну. Но они прошли через нее. Как-то один из них сказал, что, мол, если ты пережил хоть одну бомбежку «Ю-87» перед немецкой танковой атакой, ты уже никогда не будешь прежним. Наши гости навсегда остались такими, какими они вернулись с той Великой Войны. Тогда, в середине шестидесятых, им всем было за сорок, а кому-то за пятьдесят, но от них почему-то все равно пахло молодостью. Тут самое удивительное то, что хотя они и не любили войну, я никогда не встречал людей способных так легко вернуться в прошлое. Словно кто-то щедро оплачивал им эту дорогу, они усаживались в сани, запряженные разъяренными затянувшимся простоем конями, и летели, туда, в безмерную даль, где небо сливается с землей, где с неба падают воющие «Ю-87» и прошлое снова становится настоящим.…

Водка гасила их бывшие страхи. Рассказывая о войне, они часто смеялись над тем, что сделало их волосы седыми. Например, о том, как группа разведчиков три километра тащила по снегу мертвого пленного немца, только затем, чтобы доказать начальству, что группа действительно ходила за «языком», а не отсиживалась в кустах. Но немец вдруг оказался живым!.. Обрадованные разведчики, чтобы согреть в конец окоченевшего немца так накачали его водкой, что тот и в самом деле едва не умер. Ну, а потом, все чуть ли не кончилось штрафным батальоном из-за глупой шутки. Когда командир спросил, кого нужно наградить за пленного, кто-то из разведчиков, в шутку, конечно, предложил наградить орденом Ленина самого фашиста. Мол, он же, гад, все-таки живой остался. Нет, все закончилось хорошо и бойцу просто объяснили, что светлое имя Владимира Ильича Ленина никогда не должно стоять рядом с черным словом «фашист». Позже разведчику намекнули, мол, «язык» дал ценнейшие показания и, если бы не твоя дурацкая шуточка, скорее всего, именно ты и получил бы орден Ленина, а не простенькую «Красную звезду». Но и на этом дело не закончилось. После награждения к разведчикам приехал партийный лектор и прочитал им лекцию о любимой книге Владимира Ильича Ленина. Мол, «Что делать?» Николая Гавриловича Чернышевского полностью «перепахала» тогда еще юного будущего вождя мирового пролетариата. Суть книги с вопросительным названием сводилась к тому, что если женщине дать швейную машинку, то она ни при каких обстоятельствах не станет проституткой. Автор утверждал, что именно экономическая свобода человека гарантирует его нравственность, а не какие-то там замшелые церковники в виде попов. Ночью наш орденоносец долго не мог уснуть. Он никак не мог понять, одну простую вещь: неподалеку от его дома жили две развеселые «дамы легкого поведения», которые, кроме своего основного занятия, еще занимались продажей краденого. Частенько это были швейные машинки. Их тырили с местного завода и в иной день в доме веселых подруг было не две и даже не три швейные машинки, а пять или даже семь. Теперь орденоносец думал о том, в чем же мог ошибиться вождь мирового пролетариата, ведь проститутки даже не думали заняться честным трудом. Может быть, дело было совсем не в наличии или отсутствии швейных машинок, а в чем-то еще?.. Но тогда в чем?

Смеялись все и даже мой подвыпивший отец. Он целовал маму в щеку, она отмахивалась и говорила: «Вы только потише тут!..» и застолье продолжалось. Мой отец не воевал в ту Великую Войну, ему не хватило одного года для призыва и за столом он всегда был и «младшим по званию», и хозяином стола. В зависимости от поведения матери гости признавали его то тем, то другим. Наши гости умели хитрить и маме, пусть она и была права, приходилось уступать.

Знакомая мамы врач и кандидат медицинских наук Надежда Викторовна говорила, что, мол, это просто поразительно, что гости моего отца прожили так долго после Великой Войны. Разумеется, врач имела в виду разрушительное действие алкоголя на организм, но на это уточнение никто не обращал внимания. Как говорили гости, кто воевал с фашистами, цирроза не боится.

Как правило, Надежда Викторовна немного нервничала, выслушивая подобные ответы, и уже повышая голос, продолжала в том же духе: