Ведьмино кольцо

– Приехали, шабаш, – закончил за него Егор Петрович и выпростался из коляски.

Да, поездка далась ему тяжко. Он долго стоял, скособочившись, массировал свои филейные части и откашливался. А я тем временем смотрел, куда это мы прикатили. Могилки производили впечатление заброшенных, нигде не видно свеженасыпанных холмиков, а лопухи над гробницами кое-где вымахали на целый метр.

– Это старое кладбище, – прокряхтел Егор Петрович, через силу разгибаясь. – На нем, почитай, лет двадцать не хоронят. – И со скрежетом поворотился к Птахе. – Где, говоришь, разорили?

– Т-т-т-т-т…

– Понял, найдем.

Следуя указаниям надзирателя, мы перешагнули через поваленную ограду, продрались сквозь репейник и очутились возле разоренного захоронения. Чернела выкопанная яма, подле нее валялся столбик с треснувшей перекладиной, там и сям были раскиданы куски гранитной плиты.

– Кувалдой поработали, ироды, – заключил Егор Петрович. – А то и ломом, клопа им в онучи.

Я недоумевал. Чего ради кому-то вздумалось курочить старую могилу и почему субинспектор ЦАУ посчитал это событием, достойным внимания сотрудника ОГПУ?

Первым делом надо было установить, кого, собственно, вырыли. Карандашик Птахи затанцевал по доске, и вскоре мы узнали, что имя погребенного было Кушта, в православии Константин, происходил он из вогулов, в эру махрового царизма считался у них главным вождем, шаманом, гуру и прочая и прочая. Вогулы со своими оленьими стадами вольготно кочевали с севера на юг и с востока на запад, Кушта умело направлял их к пастбищам, предостерегал, лечил от болезней снадобьями и предсказывал погоду. Но однажды этот великий человек объявил, что на него снизошла благодать и он не желает больше поклоняться идолищам, а переходит в лоно истинной религии. Вопреки уговорам он отбился от племени, осел в Усть-Кишерти, принял крещение и до конца своих дней юродствовал на паперти. К его надгробию пару лет паломничали как христиане, так и бывшие сородичи, но насаждение здорового атеизма положило конец поклонению, и народная тропа стала зарастать.

Однако сыскался некто, дерзнувший потревожить позабытые мощи.

– В гробу имелись ценности? – приступил я к дознанию по всем правилам.

Птаха отписал, что не только ценностей, но и гроба как такового не было. Кушту-Константина похоронили самым бедным чином, поскольку из частной собственности при нем не нашли ничего, кроме ветхих обносков.

– Так чего ж ты тогда бучу поднял… гхы, гхы? – запыхтел Егор Петрович. – Растолкал меня ни свет ни заря, клопа тебе в онучи…

– С-с-с-с-с-с… – просвистел Птаха, и его карандашик вновь забегал по дощечке.

Оказалось, участковый через своего фискала получил уведомление о том, что вогулы готовят ритуальное действо – не исключено кровавое, – и произойдет оно нынче ночью, в разгар полнолуния. Птаха не сомневается, что осквернение могилы – часть подготовки к этому ритуалу. Потому и оповестил нас со всей возможной поспешностью.

Если он рассчитывал на поощрение, то чаяния его не сбылись. Егор Петрович не то что не похвалил, а еще и напустился на него, как на нашкодившего гимназиста:

– Клопа тебе в онучи! Видно же, что этого юродивого неделю с лишком как вынули. Вон и вода в ямище, и землица успела травинками подернуться… Какого бельмеса ты только сейчас зенки продрал… гхы, гхы… когда уже давно надо было всех твоих архаровцев в ружье подымать!

«Дажди шли, – зачирикал обруганный Птаха. – Дароги непролазныя, не падайти. Никто не видал».

– Остолоп! – отгрузил ему Егор Петрович уже менее злобиво и, прихватив ладонью поясницу, присел на корточки. – А следок-то отпечатался… Почем знаешь, что вогульский?

Я тоже приметил оттиски подошв возле разоренного погребалища. Обувь явно не фабричная, скроена вручную из кож, грубые стежки отобразились четко. Птаха указал Егору Петровичу на особенности индивидуального пошива вогульских сапог. Тот, насколько я смог понять, уже пришел к каким-то выводам, соизмерил их с услышанным, согласно покивал.

– Вот же ж нехристи, клопа им в онучи… А филер твой не донес ли, где они на свою гулянку соберутся?

– У к-к-к-к-к…

– У камня? А, ну это я знаю… гхы, гхы… – И, поймав мой вопросительный взгляд, разжевал для непонятливых: – Есть такой камень, он у вогулов священным считается. Они когда оленей своих по Уралу гоняли, всегда возле него стоянки делали.

– Далеко отсюда?

– Верст сорок по прямой. На драндулете быстренько домчим.

Но помчали мы сперва не к камню, а назад в райцентр. Умудренный жизнью Егор Петрович рассудил, что перед тем, как пускаться в экспедицию, которая может затянуться надолго, лучше всего перекусить. Он еще не завтракал, а я и не ужинал, поэтому возражений его слова не вызвали. Мы вернулись в подотдел и на троих прикончили остававшийся в кастрюле вчерашний борщ, который был воистину хорош. С солдаткой Егору Петровичу повезло.

За едой я выдвинул гипотезу, сформировавшуюся еще накануне: не являются ли все эти паранормальные видения – огоньки с серебристыми миражами – хулиганством вогулов?

Егор Петрович выслушал, прочавкал скептически:

– На кой им ляд хулиганить?

Я сослался на свое участие в экспедициях, исследовавших малообжитые земли. Коренные народности, проживающие на определенной территории, не любят, когда к ним приходят чужие, в особенности иноверцы, и разными способами стараются их вытурить. Сделать это силой получается редко, и в ход идут всевозможные ухищрения: обман, запугивание и так далее. Может, и вогулы таким макаром норовят прогнать русских из своей вотчины?

– Сразу видно, что не бывал ты у нас, – зашамкал Егор Петрович с набитым ртом. – Не подкован, матчасть не изучил… Возьми у Липки книжки краеведческие, полистай для общего развития. Земли эти вогульскими никогда не были, здесь то волжские булгары хозяйничали, то монголо-татары, клопа им в онучи. А русские лет восемьсот назад пришли, и изгонять их отсель – дурь несусветная…

Застыдил он меня, подавил своей образованностью. Однако от гипотезы своей я не отрекся, ибо знавал некоторых шаманов с амбициями. Они бы в сумасбродстве ни перед чем не остановились, дай им волю.

Плотно подкрепившись, мы оседлали «Блэкберн» и двинули к самой крупной реке Кишертского района – Сылве. На ее берегу как раз и обретался тот самый камень вогулов. Ехали большей частью по бездорожью, мотоцикл пару раз увязал в топких лужах, приходилось слезать и выволакивать его на сухую твердь. Птаха придерживал своего мустанга, не давал ему разогнаться. А если б и дал, то это вряд ли бы что-то изменило – разве только влетели бы на скорости в рытвину или в липучую кашу и перевернулись к чертовой матери. Хорошо еще, английская техника была сделана на совесть, выдержала все прелести российской пересеченной местности.

До камня добрались уже в сумерках. Спешились, перевели дух. Егор Петрович минут десять стенал, не мог распрямиться. А я подошел к древней вогульской святыне, осмотрел ее, сравнил в воображении с глыбами, виденными на Крайнем Севере. Они тоже были испещрены рисунками и руническими письменами. Все-таки есть что-то общее в культурах полудиких народов Европы и Азии – и тотемы у них схожи, и мифология, и мировоззрение. Напрасно Егор Петрович не прислушивается к моим допущениям. Вогулы вполне могли разыграть спектакль с факелами и переодеванием. Может, они даже и умысла злого не имели. Таинство у них такое: шествуют по лесам ряженые, духов ублажают…

Участковый Птаха оказался практичнее меня – ничего не разглядывал, не умозаключал. Притопнул каблуком по плохо слежавшемуся грунту возле камня и забухтел:

– Б-б-б-б-б…

– Были они туточки, вижу, – перехватил его мысленный флюид подошедший Егор Петрович. – Ковырялись в земельке, причем не то чтобы давненько, клопа им в онучи… Есть у тебя заступ?

Надзиратель извлек из мотоциклетной коляски саперную лопатку, поорудовал ею, и очам нашим предстала черепная крышка.

– А вот и юродивый… гхы, гхы… Сменил, значица, прописку.

Сопоставив факты, я воздержался от споров. Все указывало на то, что Егор Петрович прав. Череп изъеден тлением, ни о каком свежем убийстве речи не идет. Но сейчас ровным счетом не имело значения, кто здесь погребен – Кушта-Константин или другой покойник со стажем.

«Капать глыбже али как?» – начертал Птаха на дощечке.

– Баста. Ничего там нет для нас познавательного… гхы… Засыпь, как было, заровняй, и айда, хлопцы, в засаду. Застукаем их, когда на гульбище придут.

Мы откатили «Блэкберн» в камыши, там же и залегли. Более надежного укрытия в непосредственной близости не нашлось. Когда совсем стемнело, от реки потянуло сыростью, нещадно жалили комары, зато священный валун был перед нами как на ладони.

Перед выездом сюда я выпросил у Егора Петровича оружие. Он не скаредничал – выдал мне из личных запасов новенький, весь в смазке, самозарядный пистолет, чем-то похожий на бельгийский браунинг, но во многом отличный от него. Я таких раньше не видел.

– Для гостей ничего не жалко, – с радушной улыбочкой заявил Егор Петрович. – По блату из Тулы прислали. Есть там конструктор-умелец… гхы, гхы… Прилуцкий, клопа ему в онучи. Он эту штукенцию еще до войны смастерил, теперь дорабатывает. Выпустили опытную партию, передали в армию для испытаний. Ну и мне перепало… Бьет на полсотни шагов, в магазине девять патронов. Пользуйся! А я уж по старинке, с наганчиком…

Я грел в руке маслянистую рукоятку и не спускал глаз с камня. Благодаря своей зоркости видел его до трещинки, да так увлекся разглядыванием этих самых трещинок и сколов, что чуть не прозевал появление главных действующих лиц. Они отделились от стоявшего поодаль ельника и направились к камню. Пятеро, на плечах серые накидки, каждый шаг сопровождается негромким бряканьем. Несут продолговатый сверток… нет! Это человек, закатанный в подобие ковра: с одной стороны торчат ноги в башмаках, а с другой – голова с нахлобученным на нее мешком. Человек молчит, но он жив – это можно определить по дерганью стоп.

– Ц-ц-ц-ц… – зацокал Птаха нервически.

– Цыц! – оборвал его Егор Петрович свирепым шепотом. – Не спугни!

Люди в накидках свалили ношу под камнем, аккурат там, где были закопаны останки Кушты. Тихо-тихо посовещались на непонятном мне языке, встали кольцом, и самый высокий из них выдернул из-за обвитого вокруг бедер ремешка саблю. Да! Подлинную, кавалерийскую, еще и наградную, судя по золоченому эфесу. Не иначе прибрал у убитого офицера-беляка.

Мы и ахнуть не успели, как она взлетела и опустилась на лежавшего. Его голова в мешке мячиком отскочила вбок. Палач и его четверо помощников взревели, а мы, не сговариваясь, дали по ним залп. От волнения попали только в одного, и то не насмерть. Он скукожился, схватившись за предплечье, упал на колени, остальные прыснули кто куда.

– Стоять! – мамонтом вострубил Егор Петрович. – Уголовный розыск!

Кто б его послушал! Вогулы, за исключением раненого, всосались в ельник – только мы их и видели. Птаха рванул за ними, стреляя наобум Лазаря, а мы с субинспектором подбежали к мученику, что на наших глазах лишился самого ценного.

Однако нас отвлек задетый пулей вогул. Он повалился наземь и катался с боку на бок, зажимая кровоточащую рану. Егор Петрович вздернул его за шиворот, рыкнул мне:

– Нам теперь этого субчика для суда сберечь надо, клопа ему в онучи! Через него и на сообщников выйдем. Они у нас ответят… гхы, гхы!

Я дал вогулу подзатыльник и, невзирая на скулеж и сопротивление, оторвал рукав его замурзанной рубахи, сделанной из растительного волокна. Ранение оказалось пустячным – свинец пробороздил мякоть, кость не задета. Если унять кровь, то через неделю-другую все заживет. Я разодрал оторванный рукав на полосы, скрутил из них жгут, перетянул вогулу руку пониже локтя. Он уже не скулил, таращился на меня выпученными глазищами. Не вязалось у него в мозгах, почему тот, кто только что в него стрелял, теперь оказывает ему первую помощь.

Но и у меня ум зашел за разум, когда я услышал рядом тоненькое повизгивание. Такие звуки не могли издавать ни Егор Петрович, ни Птаха, а соплеменников моего пациента уже и след простыл. Я глянул вниз и обмер. Обезглавленный пленник дрыгал ногами, силясь выпутаться из своей упаковки. Это бы, положим, не вогнало меня в оторопь – известно же, что петух с отрубленной башкой даже бегать способен, – но из недр ковра, или что оно там было, доносился тот самый визг, который оторвал меня от медицинской процедуры.

Миг спустя из визга вылупились слова:

– Выпустите! О! Дышать нечем!

Как можно было дышать и тем более говорить, не имея ни носа, ни рта?.. Мне стало не по себе, я забыл и про вогула, и про перевязку, метнулся к своему старшему напарнику.

– Что это, Егор Петрович?

Субинспектор, разом спавший с лица, вытер с плеши испарину и коротко бросил мне:

– А ну-ка… размотаем его!

Мы раскатали ворсистую оболочку, и из нее вывалился совершенно целый человечек, ростом ниже среднего, в очочках, с прилипшими к потным щекам соринками. Он был одет в мятую цветную сорочку, потертый пиджак и парусиновые штаны, без заплат, но с бахромой и пятнами от дорожной грязи – свидетельство того, что их хозяин исходил немало верст.

Увидев нас, он приподнялся, набрал полную грудь воздуху, но вместо благодарности выдохнул:

– Что вы наделали?! О! Кто вас просил?..

Глава II

где повествование продолжает субинспектор первого разряда Егор Кудряш

Не, ну вы серьезно? Какой из меня писатель, клопа вам в онучи! Курам на смех…

Ладно, перескажу как сумею. Только уговор: не плеваться и рыло не воротить.

Признаюсь вам по-честному, когда этот безголовый верещать начал, я чуть не обделался. Гляжу, и столичник – белый весь, как штукатурка. Но потом-то выяснилось, что голова, будто бы отрубленная, – не голова, а тюк с тряпьем. Не тюк даже, а так – тючок. Говоря коротко, разыграли нас вогулы, устроили представление, а мы и повелись, пельмени ушастые.

Я того, который из ковра вылез, спрашиваю:

– Ты кто такой будешь? По доброй воле или силком тебя в эту рванину закатали?

А он мне:

– Я этнограф. Зовут меня Байдачник Антон Матвеевич. Если убедиться желаете, вот вам документ. О!

И показывает мне командировочное удостоверение. Выдано педагогическим факультетом Пермского госуниверситета. Все чин по чину: номер, печать, две подписи – декан Будрин и ректор Седых. Я в Перми давно живу, профессоров этих знаю персонально.

– Как там, – спрашиваю, – Семен Николаевич, клопа ему в онучи?

Семен Николаевич – это ректор. Папаша у него – статский советник, в губернском акцизном управлении отирался, но сынок не в него пошел. Большевик истинный, при нем рабоче-крестьянского студенчества в университете вполовину больше стало, и почти все – комсомольцы и коммунисты.

Байдачник мусор с пиджака счистил и между делом рассказал, что ректор жив-здоров, но в скором будущем в Москву переезжать собирается, его в Академию наук залучили, он ведь тоже по части всякой там этнографии и антропологии дока первостатейный.

Гляжу я, что не врет очкарик. Веду далее: как, дескать, в ковер попал? И что это за шапито такое? Тут я поднимаю тючок с тряпьем и показываю ему.

Вы бы видели, как он вызверился!

– Во-первых, – цедит мне сквозь зубы, – это не ковер, а кошма. Она в ходу у кочевых народов, которые имеют дело с крупным рогатым скотом. Бывает простая, бывает с орнаментом. Видите? На этой узор. Значит, она используется не в хозяйственных, а в культовых целях. А во-вторых… как, кстати, ваше имя-отчество?

– Егор Петрович.

– А во-вторых, Егор Петрович, вы мне сорвали ценнейший научный эксперимент. У вогулов, как у многих самобытных народностей, есть ряд церемониалов, которые человеку иного культурного склада кажутся эксцентричными, даже дикими. Моя задача – собрать как можно больше примеров, систематизировать их, классифицировать и дать им логическое толкование. О! В частности, у этих замечательных аборигенов существует красивый обычай – призывание милости высшего божества Нуми-Торума. Мне разрешили не только посмотреть на это действо, но и поучаствовать в нем. А вы все испортили!

И понес, и понес, да с присвистом, на нерве. Особенно меня это его «О!» бесило – он его куда ни попадя совал. А голосок писклявый – как у ребенка. Понятно, что такого клоуна в преподаватели не поставят – студиозусы его переорут и шапками закидают. Ему только по экспедициям и шастать. Но с другого боку посмотреть – не робкого десятка парнишка. Из города уехал, к лесному народцу прибился – и все ради науки!

– Ты где живешь-то, клопа тебе в онучи?

Он опять затараторил. И ежели ему верить, то прям Миклухо-Маклай получается. Месяца четыре тому назад, еще по зимнему времени, внедрился к вогулам. Язык ихний он в университете выучил, шпарил, как на родном (в этом мы скоро убедились). А еще покорил их тем, что всех божков вогульских знал наперечет и легенду о сотворении мира гагарой пересказывал, как «Отче наш». То есть по первости они его малость чурались, но потом почти за побратима приняли. Он пять тетрадок извел: записывал их сказки, песни, прибаутки, словом, всяко-разный фольклор. А что еще этнографу надо? Хуже обстояло с обрядами – это справа деликатная, к ней абы кого не подпускают. Но он и тут исхитрился – прошел что-то вроде экзамена: чашу медвежьей желчи выпил, сырым опенком зажевал, голышом на муравейнике посидел – короче, стал своим в доску. И удостоился чести быть допущенным к церемонии ублажения наивысших сил.

Церемония был двухфазная. Первым пунктом вогулы прах своего сородича Кушты под священный камень перенесли. Это им вроде как с небес посоветовали, ибо негоже вожаку, который для них уже былинным героем стал, как для нас Илья Муромец или Добрыня Никитич, на мирском кладбище лежать. Пускай он и крещеный, и от родни отколовшийся – прежних-то его заслуг это не умаляет. Строго говоря, они его косточки для того и перезахоронили, чтобы мятежную Куштину душу в лоно отеческой веры возвернуть.

Но шут с ним, с Куштой, клопа ему в онучи. Второй пункт программы куда как забавнее был. В старину вогулы Нуми-Торуму человеческие жертвы приносили, это было в порядке вещей и никем не осуждалось. Наоборот, поощрялось. Но с тех дней много воды утекло, народцы уральские и сибирские кровожадность поубавили, добрее стали или, как в книжках выражаются, гуманнее. Отказались от смертоубийств и заменили их лицедейством – чтобы все, как раньше, происходило, но без душегубства. Ладят они куклу из кошмы и лоскутьев, а вовнутрь человека сажают – это для пущего эффекта. Он блажить должен, культяпками сучить – будто ему и впрямь баклушку отсекают. Тогда Нуми-Торум поверит и ниспошлет благодать.

По крайней мере, очкарик нам именно так все обсказал. За детальность не ручаюсь, я в этих пережитках прошлого не мастак.

Смотрю, столичник Арсеньев заинтересовался. Он, пока этнограф языком чесал, раненому вогулу оглоблю перевязывал. Проворно так, со знанием. Молод совсем, лет тридцать с небольшим, но заметно: успел пороху нюхнуть и что такое фронт, знает не понаслышке. Уважаю.

Закончил он, значит, перевязку, вогула по плечу похлопал: извини, дружище, промашка вышла. И в наш с очкариком разговор свои две полушки вставил:

– А зачем вашим новым закадыкам милость Нуми-Торума? Они ее просто так выпрашивают или по какой-то конкретной надобности?

Очкарик чуток покочевряжился, перемолвился с вогулом на птичьем наречии и сообщил нам, что о таких интимных материях распространяться не положено, но для нас он сделает исключение. При этом обратился не к столичнику, а ко мне. Посчитал меня главным, и правильно.

– Видите ли, Евгений Павлович…

– Егор Петрович я.

– О! Простите, Егор Петрович, это профессиональная рассеянность. Когда вот здесь, – он постукал себя по лбу, – хранишь целую энциклопедию, банальностям попросту нет места.

Это я-то банальность? Ах ты глист!

– Что касается вопроса о жертвоприношениях, то Санка, – кивок в сторону вогула, – позволил мне дать некоторые пояснения, дабы избежать недоразумений, подобных сегодняшнему. Благословение Нуми-Торума необходимо вогулам для того, чтобы найти Золотую Старуху.

– Кого?

– Не кого, а что. Это кумир всей Западной Сибири, предмет поклонения в образе женской статуи с ребенком на руках. Впервые о Золотой Старухе упоминает еще в тринадцатом веке скандинавская «Сага о Святом Олафе». О! Иностранные исследователи считали ее изваянием римской богини Юноны, которое каким-то неведомым образом попало на Урал. Но уже в нашем столетии русский лингвист Трубецкой доказал, что это изображение богини-матери вогулов…

Тут и раненый наш заквохтал: