Помоги проекту - поделись книгой:
А потом вернулись. Владимирцы опять обогнали меня в последний момент, нанося первый удар. Солдаты в синих мундирах и красных штанах попытались встретить нас, и, возможно бы, у них получилось. Но им просто не хватило глубины строя. Я давил, меня давили вперед — мы просто снесли всех на своем пути. Раскидали во все стороны остатки гранат. Ракетчики посекли картечью одну крепкую группу с арабскими рожами — наверно, зуавы — собравшуюся ударить нам наперерез. Они не успели, как когда-то части Минского полка на левом фланге при Альме. А мы успели, прорвались, захватили холм с его укрытиями и пушками.
— Заряжено, но не успели повернуть и выстрелить! — крикнул мичман Алферов, первым догадавшийся проверить стволы.
— Доворачивайте! Когда синепузые полезут, будьте готовы дать залп, — я отдал приказ и повернулся в сторону моря.
Там уже должны были показаться «Карпы» Степана, но их почему-то не было. Если так пойдет и дальше, как бы нас не зажали. А французы тем временем начали собираться, окружая холм. После пристрелочного залпа из пушек они не спешили. Часть их построились на расстоянии около четырехсот метров и начали повзводно поливать свинцом наши позиции. Все мимо, как и должно быть на такой дистанции, да еще и в сумерках. Но ходить прямо уже не получалось.
— Нашли сбитый шар, — доложил мичман Алферов. — Это «рыбка» Золотова. Мичман из последнего набора. Активный, талантливый, и так глупо попался.
— А сам Золотов? — спросил я и невольно нахмурился.
— Его нигде нет. Похоже, сразу увели в сторону.
— Понятно, — я нахмурился еще больше. — Шар сжечь и всем собираться на обратной стороне позиции. Если через пять минут никто не появится, будем прорываться сами…
— Идут! В смысле летят! — заорал Прокопьев. — Только не с моря, а со стороны бухты!
Я разом все понял. Ветер успел поменяться, повторить прошлый заход уже не получалось, и пилоты вслед за атмосферным фронтом сменили линию захода на атаку.
— Пятисекундная готовность! — заорал я. — Залп! Прорываемся! Наша задача — чтобы французы даже подумать не смогли задрать головы к небу!
Солдаты мгновенно сосредоточились. Еще недавно покачивающиеся штурмовики подобрались для третьего за вечер рывка.
— Ждем! — придержал я их, пока французы не дали еще один залп. — А теперь вперед!
Снова владимирцы двинулись колонной вперед. Через несколько секунд прямо над их головами разрядились пушки, разбивая французскую линию. Не до конца, но вслед за ядрами ударили последние ракеты, а потом… Серыми тенями над освещенным лагерем пронеслись семь «Карпов». По ветру, они еще и ускорители запалили в последний момент — вышло довольно быстро.
Если бы французы ждали этого, то точно бы среагировали. А если бы среагировали, то перестреляли бы пилотов как курей. Вот только они не ждали атаки сверху, а Степан, наконец, получил возможность сделать то, о чем так давно мечтал. Последние остатки зажигательных абордажных гранат висели в специальных мешочках рядом с пилотами. И, выйдя на линию атаки, они щедро раскидали их во все стороны.
Минимум половина гранат ушла мимо. И это неудивительно, потому что мы хоть и обсуждали возможность такой атаки, но никогда не тренировались бросать что-либо, учитывая скорость полета, ветер и прочие неприятности. К счастью, оставшихся шариков оказалось достаточно, чтобы окончательно расстроить ряды французов. Мы снова почти без потерь добрались до них, а потом пробились сквозь окружение.
— Раненых не бросаем! — увидев, как солдат рядом пошатнулся, я успел подставить ему плечо, и дальше мы шагали уже вдвоем.
— Залп нужно дать, ваше благородие! — прохрипел сбивший дыхание Игнатьев.
— Отставить залп! — запретил я.
Видел я такие попытки задержать преследование на Альме. Ноль попаданий, ноль пользы. Лучше мы лишние метры пройдем и встретим врага хотя бы под прикрытием кладбища… К счастью, никого встречать не потребовалось. Вражеский командир не рискнул отдать приказ о преследовании в темноте. В нашу сторону лишь пару раз выстрелили наугад и остались тушить пожары, осматривать заклепанные пушки и разбираться с другими последствиями нашего рейда.
А мы уже спокойно дошли до нашей половины Карантинной бухты, где нас дожидался отряд Ильинского, готовясь в случае чего прикрывать.
— Помогите с ранеными, — поприветствовал я капитан-лейтенанта, а потом почувствовал, что и сам теряю сознание.
С чего бы это? Попробовал постучать себя по щекам, чтобы очнуться, но руки двигались так медленно. А потом я увидел на пальцах кровь и уже окончательно отключился.
Пришел в себя уже в палате.
— Сколько? — заметив рядом фигуру медсестры, я тут же задал самый главный вопрос. Губы были сухими и отказывались шевелиться, но меня поняли.
— Лежите, у вас порез над правой бровью. Ничего серьезного, но крови вы потеряли немало. Лежите! — повернулась ко мне Анна Алексеевна, и я заметил на столике рядом с ней тазик и мокрые грязные тряпки. Это меня протирали?
— Сколько? — повторил я.
— Сейчас два часа дня, привезли вас сегодня ночью. Вас и еще тридцать четыре солдата с матросами. Что же у вас случилось, если такие потери за раз? И это без боя… — девушка вздохнула.
— Пить, — попросил я и пропустил момент, как Анна Алексеевна оказалась рядом со мной со стаканом воды.
— Это сельтерская, — она помогла мне сделать несколько маленьких глотков. — Доктор Гейнрих ее всем рекомендует при ранениях.
— И это правильно, — согласился я. — Сельтерская — там же натрий, считай, природный регидрон, самое то, чтобы восстановить баланс электролитов. Умный у нас начальник больницы…
Анна Алексеевна тревожно положила мне ладонь на лоб, а потом я снова потерял сознание. Или уснул.
В следующий раз я проснулся уже вечером. Это стало понятно по темноте за окном, тянущемуся из него холодному ветерку и голосу Христиана Людвига Гейнриха, который спорил с кем-то в коридоре.
— Девять часов вечера. Даже вас я в такое время не буду пускать к своим больным.
— Мы просто посмотрим. Если больной спит, то не будем трогать, — я узнал голос. Это был поручик Арсеньев, адъютант Меншикова.
— Я вам говорю, он спит. Если нужно что-то передать, оставьте записку…
Дальше я слушал уже вполуха. Снова начало клонить в сон, и я благополучно проспал до следующего утра. В этот раз я пришел в себя, уже не чувствуя себя овощем. Присел, пощупал повязку на голове — тяжеленькая. Оглядевшись, я увидел, что в палате лежу не один. На других кроватях расположились офицеры Волынского полка. Кажется, они ходили в Шули, деревню к востоку от Севастополя и как раз между Балаклавой и Бахчисараем. Да, не одни мы вчера сражались, пытаясь улучшить положение города.
Постаравшись никого не разбудить, я поднялся, проверил, что голова не кружится, и, подхватив лежащую рядом с кроватью одежду, отправился к комнате, которую занимал доктор Гейнрих. К счастью, Христиан Людвиг оказался на месте. Он немного недовольно отругал меня за самоуправство, потом все же осмотрел рану и дал добро на неспешные прогулки по городу. С обязательным условием заходить к нему каждый день на перевязку.
Пришлось пообещать.
После этого доктор Гейнрих сводил меня к владимирцам и морякам сводного отряда, лежащим в отдельной палате. Раны у ребят оказались гораздо серьезнее, чем у меня, но настроение в целом было бодрое, и я оставил их с надеждой, что уже скоро каждого из них увижу в строю.
— А как там плесень? — поинтересовался я у доктора, думая, что потенциальный антибиотик мог бы гарантировать, что все раненые доживут до выздоровления.
— Эффект изменения цвета мокроты идет у каждого образца, но пока говорить о том, чтобы так можно было лечить раны или болезни внутри организма, не может быть и речи. Слишком слабый эффект, и неясно, какие могут быть побочные последствия. Понимаю ваше желание получить чудо-лекарство, но на успех в этом году я бы точно не рассчитывал.
Я промолчал. А что тут скажешь? Если бы доктор добился результата, но боялся его использовать, я бы показал ему его на себе. А так… Как оказалось, от находки Флеминга до появления нормального лекарства не зря прошло столько времени. Впрочем, тут и моя ошибка. Уперся в самое известное решение, а ведь можно было поступить как с воздушными шарами. Изучить местные научные журналы, поискать еще не известные решения, которые выстрелят только через годы… И работать уже через них!
Стоило понять, куда двигаться дальше, как настроение разом улучшилось.
— Кстати, я вчера слышал, что вы говорили с поручиком Арсеньевым, — вспомнил я еще одно важное дело.
— Точно, — доктор Гейнрих покопался в карманах и вытащил сложенную в несколько раз записку.
Неожиданная спешка. Я думал, что о деталях нашего рейда вполне мог доложить тот же Ильинский. И зачем тогда Меншикову нужен именно я? Впрочем, спорить не буду. Учитывая все странности того вечера, у меня тоже найдется несколько вопросов, на которые Александру Сергеевичу придется дать ответы.
Уточнив, где сейчас можно будет найти Меншикова, я согласился воспользоваться больничной повозкой и уже через десять минут катил по улицам Севастополя. Кажется, что может измениться за один день? Ничего… Но я словно чувствовал повисшее в воздухе напряжение. Свет чуть приглушеннее, чем раньше. Люди, старающиеся не показываться из-под тени домов.
— Были какие-то новости с фронта за последний день? — я окликнул возницу.
— Не слышал, ваше благородие, — тот лишь пожал плечами. Хотел добавить что-то еще, но промолчал. Напряжение в воздухе как будто усилилось.
К счастью, впереди показался ставший таким знакомым дом Волохова, и уже через минуту я медленно спустился на землю прямо напротив главного входа. В лужу наступил… Дожди и не думали прекращаться. Поморщившись от занывшей на холодном ветру головы, я постарался побыстрее проскочить внутрь и сразу же попал же в цепкие руки поручика Арсеньева. Словно тот знал, что именно сейчас я должен появиться.
— Я к Александру Сергеевичу, — заметил я, когда меня подхватили и повели куда-то в сторону от главного зала.
— Он ждет, — кивнул поручик.
Мы прошли мимо комнат Волохова, пересекли веранду зимнего сада, о котором я даже не подозревал, и вышли к небольшому кабинету, где за столом вокруг разложенной карты города и окрестностей собрались Меншиков и отвечающие за оборону города адмиралы.
— Григорий Дмитриевич, рад видеть вас снова в строю так быстро, — первым меня заметил и обхватил в медвежий захват Нахимов. И так искренне, что я невольно улыбнулся.
— Мы все рады, — поддержал своего товарища Корнилов.
— Но сначала давайте разберемся, что же вчера произошло, — вперед выступил незамеченный мной ранее человек. — Дубельт, Леонтий Васильевич, управляющий третьим отделением Его Императорского Высочества канцелярии, — он говорил и сверлил меня взглядом цепких, словно волчьих глаз. — Приехал заменить вашего однофамильца, и надо же… В первый день узнал, что ваш отряд якобы по приказу генерала совершает самоубийственную вылазку.
— Якобы? — среди моря новой информации мое сознание зацепилось именно за это слово.
Глава 4
Стою, смотрю на незнакомого офицера, а в голове крутится целый вихрь из воспоминаний и слухов о нем. Причем большая часть из них пришла от местной памяти… Она подсказала, кто именно закрывал «Телескоп» после «Философического письма» Чаадаева, кто пришел по душу Тараса Шевченко и Николая Костомарова, кто арестовывал Салтыкова-Щедрина, Аксакова и Тургенева.
Если Бенкендорф и Орлов были по очереди душой третьего отделения, то Дубельт был его руками. Ловкими, умными и беспощадными.
— Он, наверно, умнее всего третьего и всех трех отделений Собственной канцелярии… Так же писал про вас Герцен? — память из будущего тоже смогла что-то накопать про этого человека.
— Не сметь упоминать при мне этого подлеца! — лицо Дубельта разом раскраснелось. — Предатель, который ради одной только возможности проверить свои идеи готов утопить свою же страну в крови, не достоин упоминания. И ведь он понимает, что не просто так ему в Лондоне дают деньги, но готов закрывать на это глаза…
— Леонтий Васильевич, давайте не сегодня, — всплеснул руками Меншиков. — О вашей нелюбви к Герцену, кажется, знает каждый в стране, особенно после той фразы, когда вы пообещали, что не пожалеете для него любого, даже самого уродливого, дерева[1].
— Каждый, кроме штабс-капитана, — улыбнулся Корнилов.
— Кроме него, — согласился Меншиков. — Но вернемся к делу. Раз уж вы к нам заглянули, Григорий Дмитриевич, давайте обсудим ваш случай. Мы уже выслушали доклад капитан-лейтенанта Ильинского, но хотели бы узнать и ваше мнение.
— Тогда расскажите, что уже стало известно за эти сутки, чтобы я не гадал и не тратил время зря, — предложил я, повернувшись к Дубельту.
— Пожалуй, так действительно будет быстрее, — справившись со вспышкой гнева, обладатель лазоревого мундира ответил мне уверенной улыбкой. — Итак, мы восстановили цепочку событий. Все началось вчера утром, когда некий слуга по общим поручениям принес поручику Арсеньеву срочное письмо, переданное генерал-адъютантом. Письмо с тем самым приказом, что поручик потом передал капитан-лейтенанту Ильинскому. Мы попытались найти слугу, через которого кто-то запустил подделку, и нашли. Мертвое раздутое тело качалось на прибрежных волнах. Кто-то убил его, а потом попробовал избавиться, понадеявшись, что море унесет его с собой.
— Не унесет, — вмешался я, зацепившись за нестыковку. Все-таки уже несколько недель живу рядом с морем и какие-то вещи успел запомнить. — Тут почти нет приливов и отливов. Тем более, если тело скинули утром… Получается, убийца не мог не понимать, что на слугу выйдут. А его знакомые?
— Знакомые слуги? — удивился Меншиков. Кажется, для него было странно опускаться так низко в поисках информации.
А вот Дубельт только усмехнулся.
— Семья не видела Петра Гавриловича, так его звали, уже два дня. Он сказал, что получил важное задание и уедет на какое-то время из города, поэтому о нем не беспокоились. Так что убийца сначала вывел свое потенциальное оружие из нашего поля внимания, потом убедился, что его не ищут, и только потом пустил в дело.
— А почему, кстати, поручик Арсеньев поверил какому-то странному слуге по общим поручениям? То есть если я принесу ему письмо и скажу, что оно от самого царя, он тоже бросится выполнять любые мои распоряжения?
Меншиков и адмиралы поперхнулись. Кажется, о такой наглости никто даже не думал.
— Теперь уже нет, я предпринял для этого меры, — нехорошо прищурил глаза Дубельт. — Что же касается поручика Арсеньева: он видел этого человека в канцелярии города. Тот работал с бумагами для флота и городской больницы. Поэтому поручик даже не усомнился.
— А другие слуги… Больше никого не похищали? — я почувствовал, что перегибаю с вопросами, но просто не мог остановиться. Это же наш отряд пытались уничтожить, причем уже не в первый раз. Так что вычислить врага было не просто важно, это уже стало делом жизни и смерти.
— Больше никого, — Дубельт в процессе разговора словно несколько раз менял обо мне мнение. — Но вернемся к вашей ситуации. Вы получили фальшивый приказ и организовали свою вылазку. Рискнули жизнью двух сотен солдат, секретным оружием…
— Но сделал то, что было должно, — я закончил фразу сам. — Да, нас ждали. После прошлого инцидента мы подозревали это, поэтому сразу планировали операцию с учетом возможной ловушки.
— И как же вы это делали? Я ведь правильно понимаю, Григорий Дмитриевич, что, несмотря на годы службы, реального боевого опыта у вас нет? — Дубельт продолжил давить.
— Кстати, поддержу вопрос, — включился Меншиков. — Я узнал все детали и был искренне удивлен, сколько всего вы смогли предусмотреть. Более того, сохраняли хладнокровие и вносили корректировки прямо по ходу действия.
Генерал-адъютанту не очень нравилось играть на стороне третьего отделения, но в то же время ему хотелось понять этого молодого офицера. Если бы не просьба царя, он бы уже дал ему следующий чин, но… Возможно, государь и прав, с таким норовом Щербачев может не только пользу принести, но и шею свернуть. А пока… Пока пусть учится, пусть набивает шишки, растет, чтобы на самом деле принести пользу Отечеству.
— Я на самом деле не боевой офицер, — заговорил тем временем штабс-капитан. — У меня правда нет опыта, и я, зная об этом, готовился к войне по-другому. Учился развивать разум, учился смотреть на каждую схватку шире, чем это принято.
— Поясните, — почти ласково поддержал Щербачева Дубельт.
Меншиков невольно вспомнил слухи, которые ходили об этом офицере охранки. Все, кто с ним беседовал, даже по самым страшным делам, грозящим им казнью, не могли не отметить его вежливость и умение расположить к себе.
— Конечно, — штабс-капитан ничуть не смутился. — На бой можно смотреть просто как на столкновение двух сил, и тогда кажется, что побеждать должен тот, у кого больше батальонов. Но это не так… Иначе сорок лет назад Наполеон добился бы своего, но вместо этого война закончилась в Париже, а не в Москве. Что еще тогда можно добавить в уравнение? Боевой дух? Точно да, помним про двенадцатый год. Технические новинки? Ясное дело, мы сами столкнулись на Альме с нарезным оружием, и было бы глупо отрицать его силу.
— И вы об этом думали еще до Севастополя? — Дубельт опять мягко подтолкнул Щербачева.
Меншиков оценил тонкость момента. Леонтий Васильевич вроде бы и вежливость проявлял, и в то же время не давал своему собеседнику собраться с мыслями, заставляя говорить не правильные фразы и слова, а то, что на самом деле было у того на уме.
— Конечно, задолго до Севастополя и всей этой войны, — кивнул штабс-капитан. — Думал, пытался собрать в одну систему и в итоге понял, что все, о чем мы говорили выше, это только один уровень. Чтобы система заиграла, нужно было добавить в уравнение такую единицу как время.
— И что оно дало?
— Четыре этапа любого сражения, которые нужно учесть и проработать заранее, чтобы победить. Первый — дебют. Например, дикари думают только о нем, бросаясь в бой и даже не пытаясь помыслить, а что же будет дальше.
— Дебют — это как в шахматах или опере?
— Именно. После дебюта идет его развитие. Так, ударив в лоб, рыцарская конница преследует врага, а каре, выдержав натиск противника, начинает расстреливать его, не давая добраться до своего мягкого подбрюшья. Чем лучше разыгран дебют, тем лучше можно его развить.
— Кстати, а в нашем случае дебют — это что? — с интересом уточнил Корнилов.
— Для наших врагов дебютом была игра шпиона. Именно он направил нас в ловушку, которая по сути является ограничителем возможности развивать свой дебют для противника. И мы, чтобы это правило обойти, создали как можно больше точек воздействия.
— Чтобы получить возможность действовать хоть где-то, если в другом месте вас остановят, — Дубельт снова перехватил нити разговора.
— Именно, мы старались страховать каждое из направлений. Каждый из идущих по суше отрядов знал, где и как его прикроют. Единственные, кто действовал на свой страх и риск — это пилоты, но они просто не должны были заходить в зону поражения вражеских орудий, — по голосу Щербачева стало понятно, что он до сих пор не знает судьбу своих «Карпов», и это сильно гнетет молодого офицера.
— Вернемся к вашей схеме, — Дубельт заметил это и не стал ничего рассказывать, чтобы поддержать тревогу собеседника. — Если вы оперируете шахматными терминами, то после дебюта и его развития идет кульминация или late game и, наконец, эндшпиль. Кстати, я слышал, что вы используете французскую метрическую систему, теперь вот английские понятия…
Поделиться книгой: