Тайна смуты

…Как-то заснул Тарас в таком разлоге, а приснилось ему, что стоит он ещё отроком на высоком кургане-могиле. А рядом с ним – отец его, покойный Гнат.

– Вон туда, сынку, гляди, не щурься, – говорил отец Тарасу в густой степной да подзвёздной тьме, в коей и самого-то отца не было видно, а указывал отец огоньком открытой люльки, дым перед глазами вея. – Стрелки гаснут шустро в очерёд. И там, и вот там да нам навстречь. Отчего, разумеешь?

Лишь огонёк в отцовой люльке да две искры отражения того огонька в очах батьки обозначали его живое присутствие на кургане рядом с сыном, а сыну козак передавал своё искусство, почитавшееся на Сечи характерством, то есть едва не колдовством.

– Ай чёрт их задувает, батько, да совсем задуть не силён те высокие Божьи творения, – отвечал Тарас, поводя плечами от ночного ветерка, струями овевавшего древний курган-могилу, потому как ещё не обвыкнул стоять всю серпнёвую ночь на верхотуре в одной чумачке, а нужно было обвыкнуть, чтобы по осени и в кожухе не ёжиться вранам на смех.

– Ну, коли шальным враном, кем-то пуганым, чёрт прикинулся, то – он, – не серчая, кивнул отец. – Охотник спугнул аль кой иной бродник. А вот ежели разом по десятку и по сотне стрелок на небе будут гаснуть, тогда – беда. А коли весь Чумацкий Шлях на склоне гаснет, – тогда – большая беда. Так зараз и на Сечь кидайся с тревогой – значит, татарва и есть, в ночном переходе катит, пугает птицу… а то и весь крымский хан. Из гарматы зря уж и для духу не пали… – Отец замолк на мгновения, и только послышался ласковый гулкий зев сигнальной мортирки, её поглаживала шершавая отцова рука, – а то увидят сноп искр мохногорбые – они тоже глазасты. Что никакая не гром-зарница, смекнут тотчас и нишкнут. А тогда иными, петлистыми путями подбираться станут, углядеть – глаза сломишь. Только «фигуру»-то на скаку мимо не пролетай, зажги, а то мало ли – вдруг и не доедешь живой до Сечи, все под Богом мы и ходим, и скачем, и, уж не говорю, коли спим…

«Фигурами» именовались в те века степные пирамиды из бочек с пропитанной дёгтем соломой. Их сторожевые козаки запаливали дневным и самым дальним оповещением о татарах.

Не раз в своей жизни успевал отец Тараса приметить и ночью, и днём окоёмную беду – набег. На самом окоёме её ночью проще приметить – тогда все звезды в дальних ковылях гаснут.

И вдруг – пропал отец! А в руке Тараса осталась теплая отцова люлька… Потянул Тарас дух из люльки – так и вывернулась вдруг вся земля, завернулась от окоёма краями в небеса, будто широкая, во весь Великий Луг, братина.

Повел носом Тарас, поморщился – да как чихнет вдруг во сне!

И тотчас явственно послышалось ему с тыла:

– Здрав будь, ваша козачья милость!

И голос-то – не отцов!

Слыхал Тарас каждое слово, но ясно разумел даже во сне, что могло лишь померещиться, а потому невольно переспросил как бы сам себя:

– Чого?

Позади послышался немолодой, но и не хрипучий смех, а с ним и речь:

– Никак, сколь остро зорок, столь и глух, славный козак?

Тут Тарас уразумел, что не в шуме в ушах от крепкого чиха загвоздка, и смело развернулся. А как развернулся, так и забормотал, себя позабыв, вперемежку всё, что помнил супротив беса не только полуденного, но и на всяк час:

– Свят, свят, свят Господь Саваоф… Живый в помощи Вышнего… и расточатся врази Его…

Пред Тарасом – на расстоянии вытянутой руки – стоял некто, коего за любую отдельную черту внешности уже можно было признать всецелым чужестранцем. И хотя никакой луны на небесах не было, открыт и ясен иноземец был взору с макушки до носков. Ликом кругл и гол, в годах средних. Власами светел почти по свейски, но кудряв, коротко и весьма прилежно стрижен, однако ничуть не выбрит ни по вискам, ни по затылку. По одеянию – панцирный воин и даже военачальник: в чешуе, схваченной на талии поясом, собранным из золотых бляшек-квадратов, поверх брони – алая накидка, схваченная на плече круглой златой гербовой застёжкой. А ниже-то пояса… будто в тумане ночном, по самый пояс стоял незнакомец, и едва прозревал Тарас странное – то ли бос пришлец, то ли обут в невиданные сапоги без носков…

Приметил Тарас ещё одну странность – безоружным стоял перед ним призрак не призрак, да человек ли. Начала сама стихать в устах Тараса его сумбурная обережная молитва. Тем вежливо воспользовался таинственный незнакомец.

– Не впрок так метаться, славный пан козак, – проговорил он вновь на чистейшем руськом наречии, что тоже было удивительно в виду его с головы до ног чужеземной внешности. – Одной верной молитвы довольно – но чтоб с толком. Хватит и «Отче наш». А с ней перекрестись и – вовсе того довольно станет.

– Сам перекрестись первым! – выпалил Тарас.

Чужеземец вздохнул со снисходительностью и рёк:

– Хоть и не слишком любезно встречаешь гостя, славный козак, но изволь, уступлю твоим подозрениям, коих вес и правду признаю.

И чужеземец размашисто перекрестился «во имя Отца и Сына и Святого Духа».

– Одной мы веры, – убедительно рёк чужеземец и спросил: – Теперь тебе легче, славный козак?

– Куда как легче, – выдохнул Тарас.

– Теперь люльку свою подними, – указал чужеземец…

А Тарас, и правда, от беспредельного изумления люльку выронил и до сих пор не совсем опомнился её приметить под ногами.

– «Отче наш» читать-то будешь? – вопросил незнакомец, когда Тарас поднял люльку и бережно обтёр об рукав.

Тарас последовал доброму совету, прочёл с чувством «Отче наш» и, перекрестясь, сказал:

– Уж и вправду подумал, не бес ли ты, ваша милость не знаю кто. Не было никого кругом. Да и сейчас невдомёк мне, откуда тебе взяться, и как я тебя не заприметил на подходе.

– Да и нас в старом войске моём учили тихо и незаметно ходить по земле, – как бы уклончиво отвечал чужеземец. – Вот шёл мимоходом, решил подняться и спросить славного могильного козака, что ему видно теперь.

– Да я и как звать-то тебя, необычайный странник, не знаю, – в свою очередь стал осторожничать Тарас. – А ведь легче делиться с тем, кого хоть по имени знаешь.

– Християнське ім’я маю. Називай мене по-вашому хоч Юрієм… Юрко теж сгодиться[16], – назвался чужеземец.

Услышав то имя, отчего-то сразу возымел доверие к незваному гостю Тарас, и даже диковинные боевые того одежды уже не показались ему невиданными.

– А сам я Тарасом Палийко буду, – представился Тарас и продолжил осторожно выведывать: – Может, слышал обо мне пан воин, уж не знаю, какого звания и какого-чьего полка, ибо свитку такую, какая на тебе, ваша милость, боевую от роду ни на ком не видал – ни на козаке простом, ни на атамане, ни на жолнере ляшском, ни на полковнике… хотя по виду скорее полковника в такой богатой броне признать можно.

– Дальнего и древнего войска сряда, – отвечал незнакомец, – однако верно примечаешь – из полковников я, только полка моего уж нет давно… один странничаю, когда Бог позволяет… И вот смотрю, что-то непокойно козаку на могиле, что-то тревожит его, в какую сторону он ни поглядит. Дай, думаю, поднимусь на курган и спрошу. Ведь могильный козак куда дальше всякого полковника видит. Даже – и гетмана дальше.

Умело подлестил чужеземец Тарасу.

– Да беды-то прямой пока не вижу, а только словно тяжко парит ею, как перед грозой, кругом и отовсюду, пане Юрко, – поделился своими неясными предчувствиями Тарас. – Копится будто на разных концах света, а откуда покатит да громыхнёт, то и невдомёк.

– Верно предчувствуешь, славный козак, – согласился чужеземец. – Поднимаются на трёх сторонах света стихии… Хоть на четвёртой пока спокойно – и то слава богу.

– Разве то стихии, а не языки разных вер? – Мудрый вопрос задал Тарас.

– А языки-народы и суть стихии ныне, разделившиеся в себе, – сказал чужеземец. – Вот глянь ещё разок в южную сторону да скажи, что видишь.

– Да и не смотрел бы туда. Там у турецкого хана в гареме сплошь похоть плоти да похоть очес, как апостол писал, – мудро ввернул Тарас слова самого апостола Иоанна Богослова.

– Ты в мелочь-то не вперяйся, Тарас, не разглядывай пылинки-песчинки, хотя и можешь разглядеть их за целую милю. Ты ныне всю ширь южную, турецкую, взором возьми да зараз охвати, – посоветовал чужеземец и добавил, точно приказав по-полковничьи: – А ну-ка!

Потщился Тарас охватить взором все южные пределы – и видит: копится там за окоёмом туча да будто не близко над землею, а из-под самой земли выпирать начинает.

– Верно зришь, славный козак, – похвалил Тараса чужеземец Юрко. – Турки да татары ныне – стихия земли, однако ж земли, слитой в камень, недаром там все земли такие каменистые. Турки и татары ныне – тяжкий оползень или вовсе горный обвал. Попрут – всё завалят и раздавят-разможжат тяжким весом… Не в гарем надо вглядываться султанский, а окинуть взором султанские казармы и гарнизоны… Могут раздавить, если двинутся, да пока оползень не двинется, – обнадёжил чужеземец Юрко. – Не пойдёт султан войной на Речь Посполитую. У себя хлопот много. Лишь долгим задатком погрозит, чтобы польский король низовых козаков в узде держал и авансом страшился турецкого гнева. Опасность не в угрозе султана, а во всей турецкой стихии. Сам смекнёшь, отчего, или подсказать?

Тарас силою воли, как черпаком в котле, помешал в голове, но из гущи хоть и кипевших, но не ясных сонных мыслей, ничего не выловил.

– Вразуми, ваша милость, пане полковнику неизвестного войска, – смиренно испросил он.

– Стихия твёрдой земли, стихия камня опасна в обвале, оползне или в бесплодии зноя, но ведь из сей же стихии и самый крепкий дом созиждется, – объяснил чужеземец Юрко. – Крепкий каменный дом – то же, что и семья. Тем и страшна для будущности всего христианского мира басурманская семья, стихией камня творимая. Когда совсем последние времена придут и в христианских домах всякая любовь иссякнет, а кровные связи разлезутся, как старая гнилая ветошь, тогда басурманские дома-семьи ещё будут стоять крепко. И одна матка хоть бы и одной турчанки станет для всего христианского мира страшнее стенобитной бомбарды.

– Ой, да не будет! – перекрестился Тарас.

– Ещё как будет! – спокойно приговорил грядущее чужеземец Юрко, однако и в меру успокоил: – Но не тебе и не твоим внукам покуда скорбеть. А ныне не с юга главная беда. Значит, гляди теперь на север. Что там прозреваешь, славный козак?

– Там одно жидкое кипение видел, ваша милость, – ещё не вглядываясь вновь, доложил Тарас. – Да вот с прошлого года всё наше степное вороньё, замечаю, к московскому пределу потянулось, будто к битвам кровавым поближе.

– Смотри зорче! – скомандовал чужеземец, полковник неизвестного войска.

Пригляделся заново Тарас. Смотрит: а видно там, что и в самой степи порой в жаркий полдень видно: будто всё вдали высоким холодным разливом подёрнуто, и дрожит тот разлив, и, ежели вглядываться в него до боли, то, всё сильнее тревожа взор, и дрожит.

Так и доложил Тарас про то, что видел теперь.

– Верно прозреваешь, – кивнул чужеземец. – Так какая ныне стихия он, москаль?

– Ошибусь – дураком себя выставлю при верных-то доглядках-догадках, – как бы с усмешкой отвечал Тарас.

– Ай, и горд ты, славный козак Тарас Палийко, – усмешкой ответил и ночной полковник, но тотчас убрал усмешку с уст своих. – Вода дырочку найдёт. Смекаешь, про кого сказано?

– Кабы прямых, не гнутых намёков не было, сказал бы – «про жида», – заговорил прямо и уверенно Тарас, – да ведь верно говоришь, ваша милость пане полковнику, москаль – он тоже как вода, всюду дырочку найдет, ибо, как говорят люди, с москалями якшавшиеся, хитрован он с глазом завидущим и руками загребущими, все кругом подгребёт, только шинок жиду и оставит. – И вдруг осёкся: – Только ведь про воду всего такого не скажешь. Вода в силах все смыть, забрать на своем пути, да ведь она и жизнь даёт, коли вовсе не разверзнутся хляби небесные и не станет лить сорок дней подряд и тогда уж потопом все потопит.

– Прямо скажу, не по годам мудр ты, Тарас Палийко! – похвалил Тараса, невзирая на его гордость, чужеземец Юрко и в восхищении руками развёл, и показались те руки Тарасу прозрачными. – Стихия в себе всегда обе стороны – добро и зло земное – совмещает, а Творец всего сущего либо попускает по нашим грехам зло стихии, либо её добрым свойством человеков награждает за труды праведные. Вот ныне приходит время жертв и хаоса. Вода в северной той, москальской стороне Руси идёт бурунами и водокрутями ворочается и кипит. Все течение путается, всякую власть, как по весне сорванные с берегов деревья, вертит, корежит. Чудится, что на Москве новый потоп наступил и конец всей Москве.

– Да разве худо станет без Москвы на свете? – бойко впечатлившись, воскликнул козак.

– Худо ли, не ты увидишь. А только православная Москва – покуда затычка в земле, вылетит – и удерживающего не станет. Имеющий уши да слышит. Хотя наступило смутное, как пророком Исайей писанное: «Как сделалась блудницей верная столица, исполненная правосудия! Правда обитала в ней, а теперь – убийцы. Серебро твоё стало изгарью, вино твоё испорчено водою; князья твои – законопреступники и сообщники воров; все они любят подарки и гонятся за мздою; не защищают сироты, и дело вдовы не доходит до них».

Не пророчески, однако, громыхнул чужеземец Юрко, а так тихо произнёс те слова, что Тарас решил и не переспрашивать, что суть они, те слова, в их ясном и земном воплощении.

А чужеземец продолжил:

– Но схлынет вода, как и положено ей со времен Ноева потопа. Войдёт в берега свои. Поначалу поглядишь после такого буйного разлива кругом и только вздохнёшь от горя – сплошь грязь, щепа рваная да людские и лошадиные трупы страшным белым наливом пухнущие… Но время своё пройдёт – и смекай: какие земли самые плодородные?

– Ясное дело – пойменные, жирного зерна, – разом, что знал наверняка, отвечал Тарас. – Где вода в самую глубь впиталась и стала с чёрной, жирной землёй заодно.

– Верные слова, – кивнул чужеземец Юрко и тотчас же вновь огорошил Тараса вопросом: – И кто ж тогда козак меж камнем и водою будет? Какая стихия?

Теперь уж чужеземец не застал Тараса врасплох: гордость козачья заставила того собраться, ибо теперь не ошибка, а хитрый уклон от ответа пошёл бы козачьей гордости в ущерб. Живо посчитал Тарас в уме известные ему стихии. Ну, не воздух же козак! Он же горяч всей плотью своей, и, бывает даже страшно на него смотреть, не щурясь, – значит, не иначе как сам огонь. Так и ответил прямо:

– С огнем козак и статью, и духом схож.

– Огонь и есть, – кивнул чужеземец, но почему-то не похвалил за сообразительность, а будто стал зараз предостерегать: – Огонь хорош: он греет тело и душу, без него и кузни нет – ни меча, ни орала крепкого. А только нужен он вовсе в меру. Воды-то даже стоячий океан без вреда для земли возможен, а огня озеро – уже целая геенна. Смекаешь? Уж не оскорбись, славный козак, но верно скажу тебе: как огонь добр в силе разве что в домовом очаге, в печи, в горниле, в костре охотничьем и вот в твоей люльке козацкой, так и один козак-сечевик сам по себе хорош, ибо знает все ремесла. Позови его одного в дело – лучше ни коваля, ни шорника, ни плотника во всём мире не найдешь. Но как собьются козаки в рой-стаю, да понесёт их ветер недоброй судьбы хоть куда – так уж и не козаки они, а истинно тот легион бесов, что Христос в стадо свиней загнал. Только на сей раз не стадо, а вправду стая, и не боровов домашних, а диких вепрей – и пока они до своей погибели в бездонных водах добегут, много кровавых и огненных бед натворят. И не пощадят по пути к погибели своей никого – ни отца, ни матери, ни дитя.

– А ведь обижает ваша милость всю Сечь, – туго вздохнул Тарас. – Кабы не мне, а истинному сечевику низовому ты бы так выговорил, пане полковнику, так он бы и не посмотрел на твою полковничью стать, рубанул бы.

– Рубанул бы… – насмешливым сухим эхом откликнулся полковник Юрко. – Только впустую. Что за толк обижаться на правду? Что обижаться на то, что козачья сила полезна лишь в малых пределах?

– Да кому ж те пределы козачеству и его товариществу утверждать, не крулю же ляшскому! – и правда, уж обиделся Тарас.

– Да крулю католическому не под силу, то верно, – согласился чужеземец. – Не будет под силу иноверцу козацкий огонь умерить. Да только и сама козачья вольница уже всякую меру покидает, поднимается на ветру, как огонь степной, не знающий никакого удержу, да так сама себя и погубит, ибо восшумит с гулом и треском, понесётся неодолимым валом, куда её тот шальной ветер погонит. Да только когда ветер утихнет, окажется, что никаких подвигов, кои дум и песен достойны, позади огня не оставлено, а гарь ту с кровяным духом за спиною и вспоминать-то грехом покажется. Вот что невольно прозревает твой острый взор, вот чему ты тревожишься в глубине души, славный козак Тарас Палийко. Покуда огонь на месте стоит, грозя и басурманам, и ляхам страшной местью за поругание Руси, – вот тогда он Богу служит. А как с места понесут его ветра, погонят бесы на пожоги-грабёжи, тогда уж огонь прямиком диаволу послужит и клевретам его… Тогда огонь станет одним бесовским одержанием. А огонь – не вода, пожитки не всплывут. Такое дело!

Не знал, что и ответить на эти пугающие пророчества Тарас. Почуял он, что сказать с жаром «Да не будет!» – только усугубить беду. Ибо как скажет на это таинственный чужеземец Юрко: «Еще как будет!» – вот уж тогда сей таинственный странник-полковник словно коронную печать поставит, и уж в точности сбудется самая большая беда, утверждённая печатью того пророчества.

– О каком же ветре ты говоришь, ваша милость? – вопросил Тарас. – Какая-такая буря грозит безудержной волей своей погубить козачество?

– Так у нас ещё две стороны света осталось, славный козак, – напомнил чужеземец. – Поглядим ещё, на какой стороне какая стихия царствует.

– На востоке-то солнца одну пустую пропасть я видел, – доложил Тарас.

– Пропасть та самим Господом устроена, считай, крепостным рвом, – объяснил чужеземец, – чтобы дикое мясо, всем стихиям самая страшная живая стихия, не полезла с самого дальнего востока на Русь и на весь свет, как было триста лет назад в пору Батыева нашествия. А когда снова попрет с востока дикое мясо – тогда до Судного дня совсем недолго останется. Не на той стороне стихия ветра, а на западе солнца и чуть повыше, откуда обычные ветры чаще всего и дуют. Гляди!

Повернулся Тарас в самую ляшскую сторону. Глядит: катятся пушки по Вишневетчине в сторону пределов князей Острожских. Час краковяков и политесов во владетельном замке минул, теперь от ляшской скуки час войны панов пришёл… Мало Вишневецким их владений, что и королевских пошире, – надо у соседа хоть пару местечек ради утлой славы с боем отхватить. И верно! Вот уж огневые люди Вишневецких гармату заряжают да – «пли»! Взлетают на воздух амбары на хуторах Острожских. Черно-алого петеля вместе с его курятником разнесло ядром в мелкий пух – и облака разноцветных перьев ветер по полям разносит.

– Эх, паны дерутся – у холопов чубы трещат, старая притча, – вздохнул Тарас. – Лях он и есть ветер, пыль да песок в глаза бросающий. И в крыльях-перьях ляшских гусар ветер стоит, и в карманах у ляхов сплошь один ветер крутит.

– Добро говоришь, славный козак! – похвалил чужеземец Юрко.

– Коли пользу ветру искать, то польза лишь в том, что он крыльями мельниц машет да паруса надувает, а какая от ляха польза ныне, не разумею, – дополнил Тарас своё ведение стихии ветра.

– То-то и верно, что была польза от ветра между Русью и неметчиной, когда продувало прочь множество ересей, сколько их на неметчине и в Чехии ни копилось, а нынче все стихии ко вреду роду людскому и кровавым смутам восстают, – сказал чужеземец. – Уже понеслись ветра и понесли огонь Сечи поначалу на легкие победы, потом – на победы поважнее и пославнее, а потом на самом гребне той славы – в вековой, но неизбежной дали на погибель. И первый удар часов той погибели наступит в день, когда православные начнут рубить православных, а науськивать станут ляхи. Вырвет ветер огонь из кузни – всему граду конец… да не одному граду, коли ветер уж не ветер, а целая буря по весям пойдет!

Замолк полковник-чужеземец Юрко – и словно бы звёздочками-стрелками заискрился он весь сквозь тютюнный дым. Задумался на миг Тарас, вспомнил всё, что напророчил таинственный полковник. И, потому как не принимала тех пророчеств душа, так решил Тарас их генеральным и веским сомнением покрыть.

– Да вот требует теперь моя душа выведать у тебя, ваша милость, откуда же вашей полковничьей милости всё это наперед и даже на века в таких подробностях ведомо, – напустив строгого холоду в голос, проговорил Тарас и пыхнул дымком погуще. – От какого такого всеведущего слепца, деда-лирника? Ведь не от самого же пророка Исайи…

– А ежели от него самого? – беззлобно усмехнулся чужеземец Юрко.

Тут-то и пробежал цепкий холодок меж лопаток Тараса.

– Откуда и кто я, ты всецело знаешь, пане полковнику, – проговорил Тарас, уже готовясь снова «Отче наш» читать и перекреститься, для того и люльку в левую руку передал. – А вот откуда ты есть, ваша милость, дозволь-таки узнать, раз тут я на посту стою, на коем дознаваться у путников – моя служба и есть.

– Да уж теперь, почитай, земляк я твой, – живо улыбнувшись, отвечал чужеземец Юрко. – Столько времени в одном месте провели. Ты здесь, наверху, я – прахом немного пониже, а духом довольно повыше. Да с твоим покойным отцом был я дружен и дружен поныне.

Сжало горло козаку Тарасу. Едва выдавил из себя:

– Да не мертвяк ли ты?

Первый раз за всё время той полезной беседы глаза чужеземца блеснули гибельным, сабельным блеском.

– Разве не помнишь ты, Тарас, слов Господа нашего Иисуса Христа о том, что у Бога нет мёртвых? – проговорил таинственный полковник Юрко.

Тут вдруг как пыхнет отцова люлька огнём в глаза Тарасу! Да так не люлька могла бы пыхнуть, а сама сигнальная мортирка, коли при выстреле ей прямо-таки в жерло сдуру заглянуть! Разлетелись искры в глазах Тараса – и сам он полетел не знамо куда.

Вздрогнул Тарас, проснулся – глядь, а над ним одно чистое, ясное поутру и открытое небо, и в его зените, точно зеницей огромного синего ока, жаворонок мерцает и разливается.

«Де я, не в раю чи?» – мелькнула первая мысль у Тараса, а за ней тотчас другая: «Де же моя люлька?»

Ощупал Тарас обеими руками травы по сторонам от себя, потеребил уже просохшую под солнцем землю – и люлька под левую руку попалась. «Ага, живий!» – подумал Тарас, и верно: люлька убедила его, что лежит он на грешной, тёплой земле, а не в православном раю.

«Де Сірка-то моя?» – подумал Тарас и кликнул.