Все равно

— Ну не череп же опять заново лепить после наших игр. Да и ты свалишься, даже породистого жеребца можно насмерть загнать, уж поверь моему опыту. Пойду, воды с тряпками принесу.

Мы прибрались в передней. Последние капли злости и воли выплеснулись на бесплодную попытку размозжить ведьмину голову о печь. Я апатично елозил тряпкой по полу и выносил тошнотворную багровую воду за ворота, в указанную Мариной канаву, а она водила ладонью над брызгами на стенах и что-то еле слышно шептала. Тихий шепот звучал оглушительно. От него болели уши, мерцали и тонко пощелкивали лампочки, в комнате становилось темнее. Тени наливались чернильной густотой, начинали жить своей жизнью и тоже что-то шептать. Но брызги исчезали, как не было. Когда я спросил, нельзя ли так же убрать и кровь с пола, она посмотрела на меня, как на идиота.

— Тут не меньше литра, Вить. Литр ведьминой крови им скормить, ты хоть представляешь, что тут начнется? Хотя откуда. Не стоит, в общем. Воду смени.

Потом мы смыли с себя кровь и грязь в темной тесной и холодной бане. Воду в котле она подогрела ещё одним оглушительным шепотком, от которого с тонким печальным звоном перегорела и треснула маленькая лампочка. Пришлось открыть дверь в предбанник и мыться в падающем оттуда тусклом свете. Я вдруг заметил, что почти не боюсь древнюю тварь в обличье прекрасной женщины. Привычно полил ей на волосы из ковша, когда она попросила. Бордовая мутная вода убегала во тьму между досками.

Спать я пошел к себе. Марина, к моему удивлению, не возражала, махнула ладошкой, пожелала спокойной ночи. Дорогу нашел без проблем, ни разу не наступив в невидимые в темноте лужи. На удивление сил тоже не оставалось, да и нужно ли было удивляться? Уснуть, конечно, не мог, сидел в темной передней, не включая свет, слушал скрипы и шорохи дедовского дома, вспоминал жену, набирался ярости и решимости. Набрал с трудом — после того, что творилось ночью в доме ведьмы, накатила апатия.

Утром пошел к участковому. Тут, в Речицах, несмотря на близость райцентра, ещё остался такой анахронизм, то ли как дань традиции, то ли как косяк бюрократический системы. Сейчас на этом посту числился молодой и немного наивный паренек Коля, но я называл его Николаем Михалычем, чем расположил к себе. Вряд ли он что-то понял из моих сбивчивых, наполовину выдуманных на ходу объяснений. Но мое состояние, видимо, убедило его, что нужно, как минимум, меня сопровождать, от греха подальше. Несмотря на ранний час, одет он был по форме и даже не забыл нацепить табельный «Макаров», на что я, собственно, и рассчитывал. Значит, восемь патронов. Надеюсь, хватит.

Она встретила нас у крыльца и весело позвала в дом, подмигнув мне. Наверное, только тут я начал подозревать, что все пойдет не так, как я хочу, но останавливаться было поздно. Мы прошли в переднюю, Марина села за стол, пригласила нас с Колей, но я остался стоять.

— Я, если честно, не очень понял, — участковый аккуратно положил фуражку перед собой. — Вы, Виктор Олегович, в чём гражданку Воронину обвиняете?

Воронина. Я только сейчас услышал её фамилию. Полгода спал с ней, убил даже, а фамилию узнал от участкового. Дурак.

— Она убила мою жену и дочь, — почти неважно было, что я сейчас скажу, нужен был просто удачный момент. Жаль, кобура застегнута.

— Если я не ошибаюсь, — осторожно начал Коля. — Там, вроде, медицинский случай… Как же…

— Он думает, я порчу навела, — весело вмешалась Марина. — Кофе хотите?

— Не откажусь, — охотно согласился парень. — Не успел с утра, Виктор Олегович, ни свет ни заря…

Маринка легко вскочила и пробежала мимо меня в заднюю, по пути опять хитро подмигнув. Зашумел кран, и я понял, что ведьма наливает в стакан воду. Так же легко и невесомо она вернулась и поставила перед Колей кружку желтоватой от ржавчины воды. Никогда не замечал, что вода в кране настолько ржавая. Коля отхлебнул мутной водицы и с удовольствием выдохнул.

— Ох, крепко, вот как я люблю совсем.

Я почувствовал, как зашевелились волосы на затылке. Её сила никак не была связана с тем, что мы повязаны кровью и плотью, постороннего человека она морочила с той же непринужденной легкостью. Наверное, для такого хватало просто имени, а его сейчас никто не скрывал.

— Так я не понял, — отдуваясь, повторил участковый. — Как так, порчу навели?

— Ой, мне баба Тоня рассказывала, — Марина поставила локти на стол, сплела пальцы и заговорила, лукаво посматривая на меня:

— Плод-то не сложно вытравить, тут главное знать, что делать, а делать надо так — сначала найти чёрную курицу-наседку, которая выводок высиживает. Надо, чтоб в яйце цыпленок уже формироваться начал, сердечко забилось. Вот такое яичко надо у наседки отобрать и деревянную куколку засунуть. Ну, такая, как матрешка — из двух половинок, выдолбленная внутри, чтоб яйцо поместилось.

Участковый покивал, прихлебывая ржавую воду. Он, похоже, воспринимал происходящее, как розыгрыш или какой-то фольклорный анекдот. Да и мало ли, что он вообще сейчас слышал.

— Потом на этой кукле надо знаки особые выцарапать, но я их вам уж показывать не буду, злые они, глаза от них щиплет. Вот. И в безлунную ночь закопать под порог дома, где беременная живёт. Слова ещё особые надо сказать над закопанной куклой, но их я тоже говорить не буду, а то мясо в морозилке стухнуть может и молоко все скиснет. Ну как сердечко-то у цыпленка остановится — а оно не так быстро случится, как кажется, — тут плоду и конец.

— Обязательно в безлунную ночь? — заинтересованно уточнил Коля.

— Конечно, в лунную светло же, вдруг увидит кто, — пояснила Марина.

— А, в этом смысле, — хмыкнул парень. — Ну да, логично, в общем-то.

— Да, но это только плод, а если надо и мать спортить, тут посложнее. Прежде чем яичко в матрешку закрывать, надо нить взять конопляную — из женских растений конопли обязательно! Есть такие. Вот, эту нить нужно вымочить в крови невинно убиенного. В старину считали, что непременно младенец нужен, но это дикость дремучая, любая животина сойдет, та же курица, в чём виновата-то? Вот такую нить надо вокруг яичка обвязать на тройной узелок, а длинный конец снаружи куколки оставить и обмотать её крепко противосолонь. Закапывать, как кровь свернется, и нить к куколке присохнет. Ну и слова немного другие, но от них мясо точно стухнет, не скажу. Тогда цыпленок по этой нити мать с собой в могилу и утянет. Курица, кстати, в этом случае тоже околеет.

— Мда, — крякнул участковый и допил воду. — Фантазия у Антонины Петровны… Занятно, конечно, но это, вы уж простите, не моя юрисдикция.

Он встал и одернул форму. Исключительно удобно встал.

— Спасибо за кофе, очень вкусно у вас, Марина Сергевна, получилось. Виктор Олегович, соболезную вашему горю, но советую в мистику не ударяться. Помочь ничем не могу, уж простите.

— Да ничего, — улыбнулся я и врезал ему в челюсть.

Вышло, должен сказать, очень хорошо, классический хук справа с хорошим таким посылом корпуса. Маринка задорно взвизгнула и захлопала в ладоши. Я вспомнил, как она ночью выдержала два удара подряд, похлеще этого, и не упала. Коля же рухнул назад, на стул и обязательно завалился бы на пол, не ухвати я его за грудки. Поплыл, парень, хорошо, не хочется ещё больше мордовать, и так проблем не оберется теперь. Придерживая квелого, слабо сопротивляющегося представителя закона, я нащупал и расстегнул кобуру, вытащил «Макаров», проверил обойму, дослал патрон и снял с предохранителя. Навел на Марину.

— Дырки пулевые залечивать умеешь? — спросил.

— Не знаю, Вить, — с сомнением сказала она, утратив задор. — В живот мне комиссар палил с нагана — зарастила, а вот в голову не пробовала.

— Вот и проверим, — для начала я прицелился в левый мерцающий зеленью глаз, но тут оклемался участковый.

— А ну стъять! — невнятно замычал он, силясь встать. — Это нападение на струдника пии исплнении! Это угловное дело!

— Угадал, — я перевел ствол на него. — Иди отсюда, Николай Михалыч, потом меня вязать придешь, когда я с этой сукой закончу.

Заглянув в дуло собственного табельного пистолета, Коля сообразил, что нападением при исполнении дело не ограничилось, и побледнел. Вскочил, заслоняясь руками. Ну мальчишка же, господи.

— Иди, иди, — мотнул я стволом. Коля начал осторожно, бочком двигаться к выходу, Маринка вскочила и заслонила его собой.

— Вить, ну ты чего, пошалили и хватит. Отдай ему пистолет, Вить, я заморочу — он даже не вспомнит ничего.

— Заткнись, сука, — напряженно выдохнул я. — Страшно стало? В голову не пробовала? Сейчас попробуешь. Семь пуль в голову — хватит тебе для пробы?

Холодный пот заливал глаза, я сморгнул, торопливо утерся ладонью, не опуская ствол. Участковый осторожно пятился в сторону задней, Маринка вжалась в стену и испуганно смотрела на пистолет.

— Витя, пожалуйста, не…

Я потянул спусковой крючок. Грохнуло в небольшой комнате оглушительно, участковый выскочил в дверной проем, затопал, убегая, в сенях. Хороший выстрел, хотя тут трудно промахнуться. Левый зелёный глаз-фонарик потух, плеснув густым и алым. На обоях расцвел и потек кровавый цветок. Маринка мотнула головой, зашаталась, начала сползать по стене.

— Витя… Витенька… Больно…

— Значит, все идет по плану, тварь, — прошипел я и начал всаживать в голову ведьме пулю за пулей, второй раз, за несколько часов, превращая её прекрасное лицо в кровавое месиво. Только теперь — вместе с мозгом.

Две. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь.

Хватит. О себе тоже забывать нельзя. Не давая себе времени задуматься, я приставил дуло к подбородку и выпустил последнюю пулю.

Все равно (вместо эпилога)

Дурак.

Думал, вот так все и закончится. Как там Марина говорила? Теленок? Вот он и есть.

Раскаленный ствол «Макарова» обжег чувствительную кожу под подбородком, рука дрогнула в момент выстрела, и вместо ожидаемой темноты я ощутил такую вспышку боли, которой и представить не мог. Я оглох и ослеп, рот наполнился пороховой гарью, ревущий огненный бур ввинтился через подбородок в верхнюю челюсть и выплеснулся раскаленным фонтаном жидкой магмы где-то под глазом. Я чувствовал во рту обожженный разорванный язык, осколки зубов и костей. От страшной боли меня скрутило, швырнуло на пол. Потом вырвало, горячая едкая желчь, ударив в искалеченный рот, вывела боль на новый уровень. Кое-как выхаркав сгустки крови, куски плоти и осколки зубов, я завизжал, извиваясь на полу, выворачивая ногти о половицы и даже не замечая этого. Ослепленный, оглушенный, я бился в луже собственной крови и желчи, мечтая только об одном — чтоб кто-то доделал то, что не удалось мне. Или…

О её руках, изгоняющих боль. Кажется, я начинал жалеть, о том, что сделал с ней.

А потом, с тошнотворной смесью ужаса и облегчения, я, словно сквозь вату, услышал торопливые шаги в сенях, в задней.

И голос:

— Ох ты ж мать твою, Витя! Да что ты себя не бережешь-то совсем! Погоди, погоди, я сейчас. Я за ведром сразу пошла, так и знала, что замывать надо будет. Блииин, Витюш, ну ты дурак.

Дурак, думал я. Дурак. Горячий ветер подул в лицо, прогоняя боль, ласковые теплые руки разглаживали, лепили заново челюсть, скулу. Облегчение было таким огромным, что кружило голову, из глаз покатились слезы, меня затрясло.

— Ну вот, и ногти все поломал. Разве можно так? Ну, зачем ты, Вить.

— Заморочила, — пробормотал я, не открывая глаз, наслаждаясь тем, что язык снова цел, что исчез ревущий огненный бур боли. — Глаза отвела, ведьма.

— Ну конечно, что я чокнутая, что ли — семь пуль в голову? Лежи потом пластом неделю, ни поесть, ни попить, ни тебя, дурака, по кускам собрать. Мозги чинить — это тебе не зубы растить, приходилось уж, не только пулями их попортить можно. Но я такого больше никому не позволю. А породистых жеребцов, вроде тебя, найти ещё сложнее.

Она чмокнула меня в лоб, встала и ушла в заднюю, загремела посудой.

— Колю сам ночью за домом закопаешь. Хорошо, что рано утром притащил — не видел никто. Ну а если искать будут — отведу глаза, не впервой. Только не води ты больше никого, я убивать-то не так чтобы люблю, — Марина появилась в проеме двери. — Меня убьешь потом, и ладно. Хочешь, вон, пистолетом забить? И изнасиловать?

Знала, думал я. И про семь пуль в голову. И про восьмую — в себя. Все знала. И рука у меня не от горячего дула дрогнула. А могла ведь и просто палец удержать. Вообще могла не давать стрелять. Убивать она не любит. Сука. Эх, Николай Михалыч, Коля, прости дурака.

А ведь я теперь как она, вдруг дошло до меня. Убийца, насильник, садист. Упырь, древней крови причастившийся, ведьмой меченый. Подходящий спутник для рыжей бестии. Хочу ли я её убить? Хочу, понял я. Пистолетом забить. И изнасиловать.

— Ведьма, — я встал, стараясь не смотреть на тело участкового у стены, голова слегка кружилась. — Сука.

— Какая есть, — с притворным сожалением развела она руками. — Пошли кофе пить, ты ж не завтракал, я яичницу пожарила. Потом приберемся. Его крови много можно теням скормить, он человек обычный, да и день на дворе.

Я жевал яичницу зудящими недоросшими зубами, глотал горячий сладкий кофе, смывая вкус крови, желчи и пороха. Вкус пороха смывался плохо, дым все ещё витал в избе.

— Про порчу правду говорила?

— А зачем врать, правду, — Марина отпила кофе и поморщилась. — Весь дом этим дымом провонял, Вить, — она вдруг вздохнула с неожиданной грустью. — Ты не думай, я не зверь, не чудовище. Ну, почти, но не совсем уж. Не врала я тогда, ночью. Жалко мне было Светку твою. Всех их жалко, но своя рубашка, она к телу ближе.

— От этого ворота перекосило по оттепели?

— Какие ворота? Аааа, да ты что, мой хороший, — девушка опять засмеялась, запрокидывая голову. — Думаешь, я с этими яйцами и нитками кровавыми там копалась? Нет, ну века два назад я так и делала, но я на месте не стою. Сейчас мне на это пары слов хватает, хотя прийти ночью к воротам, конечно, пришлось. Продукты портились у вас?

— Я ведь убью тебя, все равно, — апатично сказал я.

Не было больше сил на злость. Ни на что пока сил не было.

— Сука.

— Ррррр, — Марина вздернула верхнюю губу и смешно сморщила носик. — Не дразни, знаешь же — я с этого слова больше всего завожусь, а тут ещё и кровью пахнет.

— Как ты выглядишь? На самом деле?

— А тебе не все равно? Захочу — ты и с бабой Тоней трахаться будешь, как бешеный, веришь?

— Верю, — отрешенно кивнул я.

Я верил. Захочет — буду. Разбудит ярость, поднимет зверя внутри, хлопнут за спиной темные крылья, зальет взор багровая пелена. Канет все в зелёный омут мерцающих глаз, будет биться тугой смерч разрывающей похоти и разрываемой плоти. Со старухой, со зверем, с трупом участкового. Если она захочет — буду. Может, даже сам захочу.

— Не хотелось бы с бабой Тоней, — все же уточнил я.

— И мне не хотелось бы, — серьёзно сказала она. — Я женщина, Виктор, неважно, сколько мне лет. Я красивой быть хочу, желанной. Да и из деревни давно пора выбираться, город осваивать, технику. Поженимся — я к тебе туда перееду. Пей кофе.

— Кофе, — пробормотал я. — Коля вон тоже кофе твоего попил.

— Ты про воду-то? Это не сложно, — улыбнулась Марина, задумчиво глядя в окно. — Я ему могла из унитаза зачерпнуть или вообще жижу из канавы, все равно пил бы и нахваливал.

— А мне ты настоящий сделала? Или как ему? — я мотнул головой в сторону передней.

— Растворимый — это разве настоящий? — пожала она плечиком, отбросила медную прядь с лица и посмотрела мне в глаза мерцающими изумрудными омутами. — Тебе сейчас не все равно уже?

— Все равно, — безразлично согласился я.

И стал пить кофе.