По джунглям Конго

В. И. Елисеев

ПО ДЖУНГЛЯМ

КОНГО

*

Издание 2-е,

переработанное, дополненное

© Издательство «Наука», 1992

От автора

В Народной Республике Конго я занимался поисками алмазов. Конголезское правительство, пришедшее к власти после революции 1963 г., не знало, богата его страна алмазами или бедна. Нам, советским специалистам, и предстояло ответить на этот вопрос. Правда, контрактом предусматривалось провести исследования только в южной части республики, потому и рассказ будет идти именно об этой территории. Перед нами стояла также задача научить конголезцев вести поиски алмазов самостоятельно.

В Африке я пробыл два года и девять месяцев, т. е. с середины декабря 1965 г. до середины сентября 1968 г. Перед отъездом из Москвы начитался всяких ужасов о джунглях: ядовитые змеи, мухи цеце, разносящие смертельную болезнь; реки, кишащие крокодилами; непроходимые заросли, нашпигованные ползучими тварями; невыносимая жара… Но поиски алмазов — моя профессия…

Мне пришлось провести много дней в джунглях Конго южнее экватора — на плоскогорье Шайю и в горах Майомбе. Я проехал на газике сотни километров по саваннам, раскинувшимся между горами Майомбе и плоскогорьем Шайю, и вдоль побережья Атлантического океана.

Так каково же оно, Конго, в котором мы, из советских специалистов, побывали первыми?

Обзорная карта

Народной Республики Конго

В Браззавиле

Мое знакомство со столицей Народной Республики Конго — Браззавилем (население примерно 450 тыс. человек) началось с веселого эпизода. Во время прогулки по зоопарку я остановился у вольера с двумя буйволами. Навожу фотоаппарат на одного из них. Зверь с яростью бросается на меня, со всей силой ударяя рогами по решетке. Непрочная решетка зашаталась, и я, напуганный, отбегаю в сторону.

Мои спутники, находясь по соседству около мирных антилоп, заразительно хохочут. Смотрю, буйвол вроде бы успокоился, мирно щиплет траву. С некоторой робостью снова подхожу к вольеру, осторожно поднимаю фотоаппарат, и буйвол снова бросается, с еще большим остервенением вонзая рога в решетку… В третий раз я не стал испытывать судьбу.

А крокодилы вели себя спокойно. Несколько огромных чудовищ, вылезших из воды, медленно ползали по траве за невысокой бетонной оградой и не обращали на нас никакого внимания. Но вот кто-то из посетителей дотрагивается до чудовища палкой: раскрывается огромная пасть и так лязгает зубами, что по телу пробегают мурашки.

Ряд клеток с обезьянами… Тут и скачущие длиннохвостые мартышки, и мирно сидящие мандрилы, и степенные шимпанзе. Шимпанзе просовывают через решетку передние лапы и ждут подачки, глядя на посетителя по-человечьи грустными глазами. А вот очень трогательная семейная сцена: мать-шимпанзе крепко прижимает к себе детеныша, словно боясь, что его кто-то отнимет.

Из зоопарка идем на берег Конго. Браззавиль расположен на правом берегу реки, у ее расширяющейся части Стэнли-Пул, на противоположном берегу — Киншаса, столица Республики Заир. Центр города утопает в зелени. Вдоль широких асфальтированных улиц тянутся ряды пальм — кокосовых, увешанных могучими плодами, и стройных масличных; очень украшают улицы манго с пышными кронами, акации, сплошь усыпанные ярко-красными цветами. Здесь расположены административно-правительственные и финансовые учреждения. Пастеровский институт, соборы и гостиницы. Одна из гостиниц — отель «Космос» — построена с помощью Советского Союза. Это красивое воздушное здание, сверкающее широкими окнами-витринами. С помощью Советского Союза построена и научно-исследовательская ветеринарная лаборатория — первое подобного рода учреждение в Центральной Африке. Его значение для страны огромно: ведь оно позволяет развивать животноводство на научной основе, чего раньше никогда не было.

К центральной части города примыкают переселенные кварталы Баконго и Пото-Пото. По имени последнего квартала получила название всемирно известная художественная школа. Ее основатели — выдающиеся конголезские мастера живописи — начинали свою творческую деятельность в Пото-Пото. Живопись этой школы поражает зрителя буйством фантазии и необыкновенным сочетанием красок. Картины очень своеобразны и изумительны по своей красоте. Сейчас художественная школа размещается в стилизованном под африканскую хижину помещении на площади Мира.

Полдень. Нестерпимый зной. Жизнь в городе замерла. Закрылись магазины, не слышно шума автомобилей, почти не видно пешеходов. А мы наконец-то добрались до реки Конго. Стоим на правом берегу, у переправы, и любуемся ее полноводностью[1], ее величаво-спокойным течением. Конго — одна из величайших рек нашей планеты. Ее длина 4320 км, площадь бассейна 3,7 млн км2. По длине среди африканских рек она уступает лишь Нилу (6671 км), а по водоносности (средний расход 46 тыс м3/с) занимает первое место на континенте, превышая водоносность Нила в 18 раз (средний расход Нила у Асуана 2600 м3/с). По расходу Конго уступает лишь Амазонке, проносящей каждую секунду 220 тыс. м3 воды. Конго полноводна круглый год, поскольку дважды пересекает экватор (она имеет в плане форму дуги, обращенной выпуклостью к северу). Одна треть бассейна Конго находится в северном полушарии, и две трети — в южном. Когда в южном полушарии наступает засушливый сезон (май — сентябрь), в северном льют дожди. Северные притоки Конго, напоенные дождевыми водами, спасают ее от обмеления. Во время засушливого сезона в северном полушарии Конго питается полноводными притоками южного полушария. Ширина Конго у паромной переправы около 3,5 км. По реке плывут «островки» трав, деревья. Вода темно-серая.

Браззавиль — крупный речной порт. Суда следуют вверх по реке Конго в северные районы республики. Ниже Браззавиля судоходству мешают водопады Ливингстона, протянувшиеся на 350 км. На этом участке реки около 70 порогов и водопадов. Стиснутая скалистыми берегами, река не превышает 200–500 м в ширину. Вода бурлит, пенится, грохочет и, словно песчинки, хватает и уносит огромные валуны.

Браззавиль основан на месте селения Нтамо в 1880 г. французским моряком Саворньяном де Бразза. На юго-западе города, на высоком берегу реки Конго, ему воздвигнут памятник. Отсюда открывается величественная панорама: внизу несет свои воды могучая африканская река. Спокойная ниже устья реки Джве, она, втиснувшись в узкое ущелье, начинает свой стремительный бег к океану.

Раньше Браззавиль был столицей Французской Экваториальной Африки, в которую входили Габон, Среднее Конго, Чад и Убанги-Шари. В 1958 г. они получили статут автономных республик, и Убанги-Шари стала именоваться Центральноафриканской Республикой, а Среднее Конго — Республикой Конго. В 1960 г. все республики провозгласили независимость.

Из окна вагона

(по железной дороге Конго — Океан)

Ранним утром подъезжаем к вокзалу. На платформе около поезда много народу. Через толпу провожающих пробираются на велосипедах и даже… на мотоциклах. Заходим в головной вагон. Это вагон первого класса. В нем мягкие, немного откидывающиеся кресла, есть буфет. В вагоне стоит гул: громко разговаривают взрослые, плачут дети. Душно. Наконец раздается гудок, и поезд трогается. В открытые окна врывается свежий ветер. В вагоне сильно качает, поэтому надо держаться за спинки кресел, чтобы не упасть.

В мыслях уношусь на родную землю, по которой немало пришлось поездить. Из Москвы поезда мчали меня в Иркутск и Душанбе, в Ленинград и Ташкент, в Актюбинск, Алма-Ату и Фрунзе. И в голову как-то не приходило, что могут быть другие, отличные от наших поезда. Теперь я ехал именно в таком поезде: четырехвагонном, трясущемся, окрашенном в ярко-оранжевый цвет и… без проводников.

Поезд мчится вдоль правого притока Конго — Джве, местами петляя по изгибам долины. Перед взором расстилается холмистая равнина. Вершины холмов голые, их склоны покрыты небольшими деревьями. Стволы и ветки деревьев сильно искривлены, капризная рука природы придала им форму деревьев-уродцев.

У небольших поселений, встречающихся на пути, видны крохотные плантации маниоки, ананасов, бананов, кукурузы и сахарного тростника. Проезжаем участок саванны с такой бархатной изумрудно-зеленой травой, что после тряски и вагонной духоты невольно хочется растянуться на ней и полной грудью вдохнуть пьянящий воздух.

Проехали станцию Мадингу, которая находится приблизительно на полпути между Браззавилем и Пуэнт-Нуаром. За ней начинаются рисовые поля. Они зеленеют на склонах по обе стороны от железной дороги. У нас рис вызревает на заливных полях, здесь же он растет без полива. Вскоре рисовые поля сменяются обширными плантациями сахарного тростника.

Станция Долизи (ныне Лубомо). На платформе много народу. Стоит гомон. Воздух пропитан пылью. Привлекают внимание грациозные разряженные женщины с малышами за спинами. Видны корзины и тазы с бананами и ананасами и большие бутыли с пальмовым вином. Подходит покупатель, поднимает бутыль и делает несколько глотков: хорошо ли вино? Наблюдаю сцену отправления поезда. От станции бежит мужчина со свистком во рту и громко свистит. Пассажиры спешно поднимаются в вагоны. Затем отправляющий выдергивает стоящую перед вагоном поезда стойку с квадратной дощечкой вверху, и поезд, просигналив, быстро набирает скорость.

Тянется почти идеальная равнина, а впереди синеют горы Майомбе. После станции Тао-Тао поезд как бы «вгрызается» в горы, покрытые джунглями. Дорога сильно петляет, изобилует туннелями, подъемами и спусками. Растительность кое-где вплотную подступает к окнам вагона, высовываться из окон опасно! Вот поезд врывается в дорожную выемку, и джунгли скрываются от взора, уйдя ввысь. Выемка настолько узка, что пешеходу надо прижаться к ее стене, чтобы не быть зацепленным вагоном. Стенки выемки испещрены надписями имен. И здесь, оказывается, есть любители увековечить себя. За выемкой поезд неожиданно выскакивает на мост через ущелье и некоторое время висит над сине-зеленой бездной. На какое-то мгновение показывается серебристая лента реки и исчезает. После ущелья открывается новая долина. Поезд мчится вдоль реки. Джунгли раздвигаются: уходят ввысь бирюзовые холмы, к подножию которых лепятся хижины, прижатые одна к другой. Ребятишки кричат и машут руками, приветствуя проходящий поезд.

Станция Мвути. Платформа завалена корзинами, искусно сплетенными из лиан. Каких тут только нет: и очень маленькие, размером с чайное блюдце, и огромные, как детская ванна; раскрашены они ярко — желтые, оранжевые, с красными и синими разводами.

Показались огни Пуэнт-Нуара[2], где находится база нашей геологической экспедиции. На перроне нас тепло встречают коллеги-геологи, которые уже прибыли в город.

Едем в джунгли

Садимся в газик… Я встретился с ним как со старым хорошим знакомым. Много месяцев верой и правдой служил он на родной земле во время геологических изысканий. И в стужу и в зной, по хорошим и плохим дорогам, а нередко по бездорожью безотказно мчался газик! Однажды нестерпимый полуденный зной застал меня и шофера в глубине пустыни Бетпак-Дала. А кочковатое бездорожье сильно измотало. Свернули на ближайший такыр, чтобы перекусить и переждать жару. После обеда, состоявшего из рыбных консервов и чая, я засел за дневник, а шофер растянулся на кошме. Через некоторое время он почувствовал себя плохо: появились боли в животе, подступила тошнота. Прошло еще несколько минут, и шофер, стеная, катался по земле. Было ясно, что он отравился консервами. С минуты на минуту я ждал того же, но, как говорится, Бог миловал. А шоферу становилось все хуже. С трудом я усадил его в машину, сел за руль и помчался к ближайшему селению, в котором находился медпункт. Часа через два врач оказал больному необходимую помощь. Приехали вовремя. И опять выручил газик.

Не скрою, было приятно сесть в нашу машину. И встреча с джунглями уже не так пугала. Ведь родные стены, хотя и движущиеся, всегда помогают.

Наш газик не подкачал и на просторах Конго. Там, где хваленые «лендроверы» и «тойоты» застревали в грязи, наш газик их обходил и вытаскивал на сухое место.

…Мчимся на северо-восток. Вокруг расстилается низменная слаборасчлененная приокеанская равнина, покрытая саванной. Густая слоновая трава высотой в два человеческих роста подступает к самой дороге. Видны одинокие баобабы, знакомые с детства по картинкам, кокосовые и масличные пальмы. Торчат термитники, похожие на огромные грибы.

Если ехать от Пуэнт-Нуара вдоль берега океана на север, то отчетливо видно, как низменная равнина поднимается и на расстоянии 15–20 км от города достигает высоты 100–130 м. Небольшие реки, спускающиеся в этом месте к океану, расчленили ее до глубины 80— 100 м, создав чарующие глаз циркообразные впадины. Их крутые, подчас вертикальные склоны, пестро окрашенные и увенчанные «столбами», «башнями» и другими причудливыми формами, чем-то напоминают стены древних разрушенных замков.

Спуститься на дно цирка довольно сложно. Ноги скользят, подгибаются; приходится все время держаться за выступы пород, чтобы не упасть. К тому же солнце немилосердно палит, пот льется ручьями. Однако жители окрестных деревень спускаются в цирки легко и непринужденно. Но делается это не ради прихоти. На дне цирков струятся небольшие потоки; из них местные жители и набирают для своих нужд воду в большие бутыли или тазы. Затем, водрузив бутыль на голову, преспокойно поднимаются вверх… Не уверен, что жонглер смог бы подняться с бутылью на голове искуснее конголезца.

Чем дальше удаляемся от Пуэнт-Нуара в северо-восточном направлении, тем чаще в саванне встречаются деревья; постепенно она сменяется лесосаванной, а на расстоянии около 60 км от города нас плотной стеной окружают джунгли гор Майомбе. Дорога, сильно петляя, то круто спускается, то поднимается. Приходится часто сигналить, чтобы не столкнуться со встречной машиной. От недавних дождей дорога раскисла, машину заносит, ветки деревьев бьют по лобовому стеклу, рвут брезент.

Перевалив через горы, ширина которых достигает 50 км, въезжаем на необозримые просторы саванны со слаборасчлененным рельефом. Это впадина рек Ниари и Ньянга шириной до 140 км, подковообразной формы. Она сложена, как и горы Майомбе, очень древними протерозойскими породами — известняками, доломитами, песчаниками, аргиллитами и конгломератами. Рельеф грядово-холмистый. Гряды и холмы возвышаются над окружающей равниной на 20–40 м.

Газик, попав на хорошую дорогу, неожиданно перестал оглушительно реветь и с легкостью антилопы понесся на восток, оставляя за собой столб пыли. Справа от дороги, точно сказочный страж, стоит великан-баобаб де Бразза. Огромнейший полый ствол его испещрен надписями, самые ранние из которых относятся к 1887 г. Голый, без листьев, баобаб вполне оправдывает свое название — дерево, растущее корнями вверх. Сбросив листья, с поверхности которых испаряется много влаги, он как бы приготовился к длительной, с мая по сентябрь, засухе. Теперь толстая кора баобаба спасет от испарения обильную влагу, скопившуюся в его древесине, и баобаб не засохнет.

Внешний вид баобаба поражает наблюдателя своей тучностью и обширностью кроны. Высота этого удивительного дерева обычно не более 25 м, а толщина ствола достигает 30 и даже 40 м в окружности (чтобы обхватить его, за руки должны взяться человек 20–30). Правда, есть и исключения: в Африке обнаружен баобаб высотой 189 м и диаметром ствола 43,3 м; на пне такого баобаба можно было бы разместить современный многоэтажный дом. Поразительна продолжительность жизни дерева. Ученые подсчитали, что самые старые имеют возраст 5 тыс. лет!

В дождливый сезон (октябрь — апрель) ветви баобаба покрываются большими лапчатыми листьями (они меньше отдают влаги) и крупными желтыми цветами размером с подсолнух. Плоды созревают к концу дождливого сезона. Они вытянутые, похожи на огурец, висят на ветках на длинной плодоножке. Их красная, как у арбуза, мякоть питательна, вкус кисловатый, освежающий. Плоды очень любят обезьяны, поэтому баобаб называют еще обезьяньим хлебным деревом. Сочная, богатая кальцием древесина баобаба является лакомством и для слонов. Иногда они так увлекаются долблением дерева, что оно падает и погребает их под собой. Употребляются в пищу также листья баобаба: они богаты витаминами, содержат кальций и железо. Из листьев, плодов и коры баобаба приготовляют лекарства от желудочных и глазных заболеваний, от малярии. Кроме того, из коры добывают волокно, идущее на изготовление крепких толстых веревок и грубых тканей. Древесина баобаба не горит.

А вот еще одна необычная «профессия» баобаба. В безлюдной части Западной Австралии рос баобаб. Долго рос. Но сколько ему было лет, никто не знал. Ведь чтобы определить возраст дерева, его надо распилить. А зачем это делать? И старому дереву нашли применение. Когда недалеко он него возник поселок, в большом дупле местные власти надумали устроить… тюрьму. Дополнительных расходов не понадобилось, только забрали решетками вход внутрь баобаба.

У некоторых народностей Африки, например у крестьян Буркина-Фасо, баобаб считается священным. Он почитается как хранитель семейного очага. Когда в стране наступает пора собирать урожай, крестьяне у подножия дерева режут кур и баранов. Это своеобразный обряд жертвоприношения исполину. Только заручившись его «благословением», буркинийцы приступают к сбору основных продуктов питания — проса и сорго. Каши из них подаются на стол обязательно с соусом из листьев, которые надо срывать во время дождей лишь с небольших баобабов. Самый большой баобаб считается священным. Существует даже поверье, что если кто-то сорвет лист с этого дерева, то его зернохранилище в скором времени опустеет. Вот такое замечательное дерево саванны баобаб!

У селения Лудима нам путь преградила река Ниари. Это одна из наиболее крупных рек Народной Республики Конго, целиком протекающая в ее пределах. Она тянется на 800 км и называется в нижней части Квилу, в средней Низри и в верхней Ндуо. Переправляемся через нее на пароме и держим путь на Мосенджо, в который прибыли на другой день к вечеру. Нас поселили в дом для приезжих при жандармерии.

В Мосенджо и его окрестностях много масличных пальм. Кроме масла, получаемого из внешней оболочки плода и ядра, пальма дает сладкий сок, из которого конголезцы приготовляют вкусное кисловато-сладкое вино. С помощью деревянного обруча мужчина забирается под крону пальмы, надрезает соцветия и подвешивает бутыль, в которую стекает сок. Когда она наполнится, ее заменяют другой. Соку надо постоять несколько дней, и вино готово.

Как-то вечером, обрабатывая образцы горных пород, я выглянул в окно и увидел необычную для наших мест картину: под кронами акаций сидели малыши-школьники и готовили уроки. У них не было ни столов, ни стульев. Они сидели прямо на земле, на дощечке или на циновке, а перед ними стояли скамеечки с тетрадями.

В конце мая 1966 г. обследование окрестностей Мосенджо было закончено, однако ни один алмаз не попался. Правда, это нас не очень огорчило, так как мы надеялись найти алмазы в других местах. Теперь нам предстояло направиться в глубь джунглей, на ручей Бикелеле, где, как мы знали, есть алмазы. К ручью вела тропа от деревни Мосана, что в 45 км от Мосенджо. Сколько километров от деревни Мосана до ручья— никто не знал, но говорили, что очень много.

Поход в джунгли

Ранним утром 1 июня едем в деревню Мосана с визитом вежливости к шефу кантона. Около хижины нас встретил совсем дряхлый, высохший старик. Получив подарки, он разрешил нам идти к ручью.

2 июня во второй половине дня начался поход. И хотя было уже поздновато трогаться в путь, но нам хотелось побыстрее добраться до алмазоносного ручья. Мои мысли целиком были поглощены алмазами. Рабочие, взвалив груз на голову, шагают по тропе. С ними идут их жены и дети; те, которые постарше, — самостоятельно, малышей матери несут либо за спиной, поддерживая куском материи, обмотанной вокруг талии, либо на шее, если за спиной висит корзина со скарбом. Начальник нашего геологического отряда Габриель Нгуака и топограф Гома Бернар шагают позади рабочих, геолог Павлин Потапов, я и переводчик Вячеслав Зверев— посередине. Габриель Нгуака ведает финансами, снабжением, нанимает и увольняет рабочих. Он учился во Франции и в ФРГ, хорошо владеет французским языком, говорит по-немецки. Габриель родом из расположенной неподалеку отсюда деревни Киселе. Он представитель народности батеке, ему 24 года, а его очаровательной жене Жанне —16.

Когда я собирался ехать в Африку, то представлял, что встречу вождей племени в красочном одеянии, вооруженных копьями. И как же велико было мое разочарование, что я их не только не увидел, но даже ни разу не услышал слово «вождь». На каждом шагу раздавалось: «шеф», «патрон» — так рабочие обращались к Габриелю.

Однако продолжу свой рассказ. Деревня Мосана осталась позади. Мы вступили в таинственный мир джунглей. Кто не мечтал побывать здесь?! Первое впечатление от джунглей — это «хаос» в природе. Почти непроходимая стена из деревьев, кустарников, трав и бамбуков, перевитых травянистыми и одеревеневшими лианами разной толщины и длины. Какая-то невероятная растительная путаница! Лианы цепляются за голову, руки и ноги, как щупальца спрута. Кое-где деревья даже над тропой так смыкаются, что мы идем, словно по узкому туннелю. Продвигаемся медленно. Приходится пробивать плотную пелену паутины, по которой бегают гигантские пауки; она застилает глаза, а лица и куртки становятся от нее белыми. На заболоченных участках, вымощенных тонкими и скользкими от грязи жердями, мы идем еще медленнее. Чтобы не очутиться в черной жиже, приходится осторожно пробираться, опираясь на длинную палку. В этот день я два раза рисковал окунуться в черное месиво, но чудом удерживался, балансируя руками, как заправский канатоходец.

За мной по бревнышкам идет молодая женщина-конголезка с большой корзиной за плечами (я поднимал потом корзину — в ней было не менее 40 кг груза) и ребенком на шее. Она идет уверенно, я бы сказал горделиво, плавно ступая босыми ногами. Нельзя не залюбоваться ею. «Зачем идут женщины и их дети на несколько недель, перенося большие лишения в пути?» — задавал я себе вопрос и не находил ответа. Их мужья отвечали так: «Мы будем работать, а они будут готовить нам пищу».

Душно. Гниют огромные упавшие деревья, преют листья, всюду сырость и полумрак. Солнце не проникает сквозь завесу буйной растительности. Ни малейшего ветерка. Пот льется ручьями. Но стоит остановиться и немного посидеть, как начинает пронизывать легкая дрожь, можно простудиться… И я действительно простудился. Всякие сюрпризы ожидал встретить в джунглях, но только не простуду… как-то это не укладывалось в голове.

Когда уже почти стемнело, остановились на ночлег. Мужчины, сбросив груз, растянулись на траве. А женщины, сняв поклажу и детей, принялись таскать воду, рубить дрова, готовить ужин. «Какие у вас сильные женщины, какие они великие труженицы», — заметили мы. «Да, они у нас такие», — ответили мужья, не подняв головы.

Каждый из нас лег спать на раскладушку под небольшим навесом из пальмовых листьев, не забыв натянуть марлевый полог. Он хорошо защищает от насекомых. Светит полная луна, стоят не шелохнувшись деревья, словно обсыпанные серебром, высоко в небе мелькают светлячки, напоминая искры фейерверка.

Вспышки голубоватых огоньков у насекомых — своеобразная брачная церемония. Самец, зажигая огонек, оповещает самку: я здесь. Через строго определенный промежуток времени вспыхивает другой огонек, его зажигает самка. Именно этот отличительный интервал говорит самцу о том, что их сближение вполне возможно.

Мне вспомнился захватывающий рассказ о светлячках в книге «Дереу Узала» В. К. Арсеньева, наблюдавшего какое-то необычное их скопление в Приморском крае, в окрестностях залива Ольги, в июне 1906 г.: «Ночь была тихая, как раз такая, какую любят ночные насекомые. То, что я увидел, так поразило меня, что я совершенно забыл про мошек и глядел, как очарованный.

Весь воздух был наполнен мигающими синеватыми искрами. Это были светлячки. Свет, испускаемый ими, был прерывистый и длился каждый раз не более одной секунды. Следя за одной такой искрой, можно было проследить полет каждого отдельного насекомого. Светлячки эти появляются не сразу, а постепенно, поодиночке. Рассказывают, что переселенцы из России, увидев впервые такой мигающий свет, стреляли в него из ружья и в страхе убегали. Теперь это не были одиночные насекомые — их было тысячи тысяч, миллионы. Они летали в траве, низко над землей, реяли в кустах и носились вверху над деревьями. Мигали насекомые, мерцали и звезды. Это была какая-то пляска света.

Вдруг вспыхнула яркая молния и разом озарила всю землю. Огромный метеор с длинным хвостом пронесся по небу. Через мгновение болид рассыпался на тысячу искр и упал где-то за горами. Свет погас. Как по мановению волшебного жезла исчезли фосфоресцирующие насекомые. Прошло минуты две, три, и вдруг в кустах вспыхнул один огонек, за ним другой, десятый, и еще через полминуты в воздухе закружились тысячами искры».

Жители тропической Африки нередко используют жуков-светлячков вместо фонаря — для освещения дороги в лесных дебрях. Для этого светлячков привязывают к лодыжкам ног или же несут в марлевом мешочке. А женщины прикалывают жучков-светлячков к волосам… вместо украшений.

А вот в Коста-Рике обитает сильно светящийся жук какуюс. Его сажают в стеклянный флакон, и фонарь готов. Эта «живая лампочка» светит достаточно долго и ярко; при ее свете вполне можно читать. А местные модницы составляют из них очень эффектные бусы и ожерелья, сверкающие, как алмазы.

Глядя на светлячков, вспомнил Крым, где студентом проходил геологическую практику. И вот перед моими глазами летают не эти чужие светлячки, а наши. Мы тогда радовались, как дети, когда ловили их в теплые летние вечера, испытывали удовольствие от общения с красочной крымской природой— ведь многие из нас впервые попали в этот необычный мир. Мы были горды от сознания того, что выбрали такую увлекательную профессию и что нам в жизни предстоит еще увидеть немало интересных уголков на Земле…

…Утром снова в путь! Утренний воздух джунглей бодрит. Перешагиваем через корни, с трудом перелезаем через деревья-великаны. На тропе лежат, свернувшись спиралью, черные, с синеватым оттенком тысяченожки размером с бублик, валяются плоды. Над нами так низко нависают ветки деревьев, что приходится сильно наклоняться, чтобы не удариться головой о сук или не повредить глаз. Лишь над заброшенными хижинами, какие встречаются иногда на пути, можно увидеть небо.

Приблизительно через 4 км пути подошли к заброшенному лагерю. Сели под навес передохнуть и вскоре почувствовали, как нас облепили какие-то насекомые. Присмотревшись, ахнули: это были настоящие блохи. Подошли конголезцы и стали помогать нам их вылавливать. Один из них заметил: «Нас блохи нс трогают. Почему же они набросились на вас?»

Около лагеря много ярких цветов, по которым, собирая нектар, ползали огромные черные пчелы, размером с нашего навозного жука. Конголезцы говорили, что укус такой пчелы очень болезненный. Нам вовсе нс хотелось испытывать судьбу, и мы благоразумно отошли в сторону.

Продолжаем путь. Вдруг слышим испуганные крики впереди идущих рабочих: «Фурми, фурми, боку!» («Муравьи, муравьи, много!») Осматриваемся. Муравьи заняли несколько метров тропы, которые надо форсировать. Рабочие уже бегут. Муравьи с остервенением кусают их за голые ноги. Челюсти у сторожевых муравьев — настоящие кусачки. И впиваются они мертвой хваткой. Приходится разрывать тело муравья на части, т. е. отрывать вначале туловище, а потом извлекать голову.

На очередном из привалов, когда до конца пути оставалось около 5 км, подходит ко мне рабочий и просит: «Месье, сделайте мне укол, а то у меня спина заболела». Да, устали все мы здорово, сильно мучила жажда, есть совсем не хотелось.

Когда на джунгли стала опускаться ночь, мы достигли лагеря на ручье Бикелеле. Лагерь представлял собой несколько низких хижин, сколоченных из грубых, необструганных досок и крытых травой. Он расположился на водоразделе ручьев Бикелеле и Маута, на «пятачке», отвоеванном у джунглей. Здесь почва суше, а воздух свежее. Рядом с хижинами лежали и гнили огромные деревья. Их срубили тогда, когда готовили площадку для лагеря. Нам отвели одну из лучших хижин, состоящую из двух комнат. В одной из них мы поставили раскладушки, а из второй сделали продовольственный склад и столовую. Пока устраивались, небо вдруг затянулось тучами, засверкали молнии, хлынул тропический ливень. Мы были рады, что вовремя добрались до лагеря. Дождь лил всю ночь, и под его аккомпанемент мы спали как убитые.

На другой день рабочие занялись устройством лагеря: расчищали территорию, строили легкие хижины из пальмовых листьев. Мы приводили в порядок свою хижину, распаковывали ящики, намечали полевые маршруты на ближайшие дни.

Население нашего лагеря — рабочие, их жены и дети — составляет человек 60. На «пятачке» тесно и шумно. Ко мне подошел рабочий с грудным ребенком на руках. Ребенок тихо всхлипывал.

— Месье, он болен, у него болит голова, — сказал рабочий, показывая мне ребенка. — Дайте ему лекарство.

Взглянув на ребенка, я ужаснулся. Вся голова в струпьях, а из прорвавшегося чирия на ягодице вытекает гной. Разыскал в аптечке цинковую мазь и передал рабочему, объяснив, как надо смазывать голову. Кроме того, дал ему таблетку белого стрептоцида. Через два дня ребенку стало лучше.

Вечером, подкрепившись жареной антилопой и проглотив по две таблетки хлорахина (профилактическое средство от малярии), вышли на площадку лагеря. Кругом костры, около которых сидят группами конголезцы и громко беседуют. Каждая группа говорит на своем языке. В отряде собрались представители различных народностей: батеке, бандаса, батсанги, вили, бабембе, бакомба, бамбамба, ба-кута и семья пигмея Виктора Тсиба.

…Неожиданно среди вечерней тишины раздались знакомые слова: «Фурми, фурми, боку!». С электрическими фонарями мы бежим на голоса и ужасаемся: на лагерь наступает черная копошащаяся полоса шириной около 6 м. Муравьи уже успели занять хижины, расположенные ближе к лесу. До нашей хижины с продовольствием остается 6–7 м, надо что-то делать! Бросаем перед муравьиной ордой раскаленные угли, головешки, обливаем землю керосином и поджигаем. Но муравьи находят обходные пути и продолжают атаку! Разводим хлорамин, поливаем им землю… Борьба идет уже часа полтора. Наконец, муравьи отступают, исчезают внезапно и бесследно. А мы долго не можем заснуть, опасаясь нового нападения.

Где-то я читал: для того чтобы сохранить от муравьев сахар и другие продукты, надо вокруг рюкзаков с продуктами насыпать тонкий валик из древесной золы от костра. Тогда ни один муравей не осмелится преодолеть это препятствие, но тропические муравьи этого не знают и преодолевают его.

Отправляясь в джунгли, мы опасались встреч со змеями, крокодилами, буйволами, но то, что нам будут досаждать муравьи, и в голову не приходило. Сначала мы их явно недооценивали: подумаешь, муравьи. Но теперь пришли к выводу, что иметь дело с ними не просто неприятно, а даже страшно. Вот так и началась для меня работа в джунглях — сначала простуда, потом муравьи.

Немного о питании

Конголезцы едят все, что дают джунгли: травы, листья, плоды, мышей, лягушек, крокодилов, змей, антилоп и обезьян. Но основная их пища — маниока. Маниока — это кустарник с клубневидными корнями продолговатой формы, весом от 1–2 до 5 кг каждый. Клубни созревают через полтора года после посадки. Когда их выкапывают, тут же сажают черенок, отрезанный от верхушки растения. Существуют две разновидности маниоки — горькая и сладкая. Большим распространением в Конго пользуется горькая маниока, быстрее вызревающая. Собранную горькую маниоку в пищу употреблять нельзя: она ядовита, поэтому ее вымачивают в воде в течение четырех-пяти дней, потом очищают от кожуры и сушат на солнце. Только после этого маниоку можно употреблять в пищу. Высушенную маниоку размалывают в муку, которая называется маниоковой или тапиоковой. Из муки выпекается хлеб, готовятся супы и другие блюда.

В отряде — два охотника, которые снабжали нас дичью: антилопами, газелями, обезьянками (преимущественно мартышками), дикобразами. Дичь не свежевалась, а опаливалась над костром, разрубалась на куски и раздавалась рабочим. Затем куски мяса либо варились, либо пеклись на углях. Если мясо не съедали, оно коптилось над костром и в дальнейшем шло в пищу в копченом виде или после дополнительной варки.

Как-то охотники принесли на палке большого, килограммов на 60, мандрила-самца[3]. Сбежались все жители лагеря — взрослые и дети. Трогают мандрила за уши, за ноги, выдирают клочки шерсти. Общее ликование, шум, визг, радостные крики… Настоящий праздник. Один из охотников рассказал:

— Я убил мандрила не на дереве, а на земле. На его теле была большая рваная рана. Я думаю, что он дрался с другим самцом, был побежден и изгнан из стада.

Не опалив, мандрила разрубили на куски, и Габриель Нгуака раздал их рабочим.

Наше меню состояло из мяса антилоп и всевозможных супов. Пробовали мясо мартышек, ели маниоку. Из муки выпекали хлеб, готовили лепешки, оладьи. Помню, как наш повар Шарль первый раз выпекал хлеб. Он вырыл яму и зажег в ней дрова. Когда образовалось достаточное количество углей, поставил на них формы с тестом. Хлеб получился сырой. Но, как говорится, первый блин комом. Следующую выпечку Шарль обещал сделать лучше, и сдержал слово.

Наши охотники обычно охотились ночью с электрическим фонарем, укрепленным на лбу. Они прекрасно ориентировались в джунглях. Ни разу не было случая, чтобы хоть один заблудился.

Каждый раз, когда охотники приносили дичь, меня поражали ее небольшие размеры: серая газель, например, размером с нашего зайца; дикобраз в сравнении с тем, что обитает в нашей стране, выглядит детенышем. В деревнях Конго пасутся взрослые козы ростом с козлят.

— В чем же дело?

Почему животные

джунглей маленькие?

Действительно> почему? На первый взгляд получается парадокс: в лесу изобилие пищи, а животные имеют ненормально малый рост. Было подмечено также, что животные джунглей значительно меньше своих собратьев, обитающих в саваннах. Так, рост окапи — жирафов экваториальных лесов — 1,5–2 м, а жирафов саванн — 6 м. Лесные гиппопотамы также невелики — их длина до 1,5 м. В саваннах обитают четырехметровые гиппопотамы. Охотники на слонов свидетельствуют, что бивни лесных животных меньше и качество их хуже, чем саванных. В чем причина этих различий? На мой взгляд, они обусловлены следующим.

В джунглях идет очень интенсивное химическое выветривание. Дождевые воды, насыщенные органическими кислотами гумусового ряда и углекислым газом (в результате отмирания и разложения огромного количества растительности), — активные разрушители горных пород. Твердые горные породы быстро превращаются в глину — кору выветривания, верхняя часть которой называется почвой. Почвы имеют большую мощность и кислый характер. Здесь господствует так называемый промывной режим. Обильные дождевые воды, просачиваясь в почву, вымывают из нее такие легкорастворимые элементы, как калий, натрий, кальций. Даже малорастворимые соединения железа, алюминия, кремния и то частично растворяются и усваиваются из почвенных вод некоторыми растениями. Так, соединения кремния накапливаются в стволах бамбука, в листьях и плодах некоторых деревьев. Поэтому листья таких деревьев жесткие, их плоды «каменные», а ствол очень твердый.

Известно, что известь — необходимая составная часть скелетов животных, но как раз в джунглях и ощущается острый ее недостаток. Вероятно, небольшой размер животных влажных лесов — прямое следствие недостатка извести, выразившееся в уменьшении скелетов животных.

В саваннах выпадает меньше осадков. Почва промывается до определенной глубины, а затем влага из нее испаряется в атмосферу. В подобных условиях вынос из почвы даже достаточно подвижных веществ затруднен. Соли кальция остаются в почве, из которой усваиваются растениями и животными. Поэтому животные саванн значительно крупнее.

Интересно, что недостаток некоторых важных элементов в пище отрицательно сказывается и на человеческом организме. Так, советский геохимик А. И. Перельман полагает, что низкое содержание натрия в пище жителей тропиков не обеспечивает потребностей человеческого организма[4]. Кроме того, во влажном экваториальном лесу много поваренной соли выделяется из организма с потом, что создает ее дефицит. Недостаток соли должен постоянно пополняться, ибо клетки нашего организма могут жить только в осолоненной среде. Потеря соли опасна для организма! Известный зоолог Б. Гржимек определил, что при температуре 50 °C у человека в течение часа выделяется 1,14 л пота. При потере 10 % веса своего тела он глохнет и теряет сознание, при 12 % — умирает[5]. Поэтому наши врачи в Конго рекомендовали нам употреблять побольше поваренной соли.

Здесь хочется привести любопытный факт. На границе Кении и Уганды располагается потухший вулкан Элгон. На высоте 2400 м в нем есть пещера Китум глубиной 150 и шириной 40 м. Люди замечали, что по ночам в эту пещеру вереницей тянутся слоны. Спрашивается, зачем? Как позже выяснилось, слоны бивнями долбили белые стены пещеры и грызли отвалившиеся глыбы. Оказывается, вулканическая порода вулкана Элгон содержит такие минеральные вещества, в которых очень нуждаются слоны, однако с растительной пищей они в их организм не попадают. В первую очередь слоны испытывают большую потребность в натрии, которого в этой породе очень много. Он входит в состав белого мирабилита (из которого и сделаны стены пещеры), или глауберовой соли (ее получил искусственным путем немецкий врач и алхимик И. Р. Глаубер).

А пещеру, как считают ученые, на протяжении тысячелетий вырубили слоны.