Месье Террор, мадам Гильотина

Александр откинул со лба волосы, доверительно заметил:

– Сегодня только бедные и благонадежны, гражданка Планель. Не слышала, как прокурор коммуны Шометт на богачей обрушился? – Небрежно добавил: – Он, между прочим, утверждает, что во всех народных бедствиях виноваты те, кто наживается на обесценивании ассигнат.

Бригитта на секунду растерялась, но тут же выпрямилась и возмущенно, с искренним негодованием за неблагодарность обласканного ею Ворне, воскликнула:

– Кто наживается-то? Да я свое готова доплатить, лишь бы у меня одни добрые патриоты селились!

Габриэль потеснила Франсуазу, протиснулась вперед. Она смертельно устала, замерзла, и голод завязывал узлы в животе. Она войдет в свой дом, чего бы это ни стоило. С ненавистью глядя на толстые, дряблые щеки Бригитты, громко и уверенно отчеканила:

– Гражданка Планель, мы – добропорядочные женщины и патриотки не хуже тебя. Если сомневаешься, спроси Жака-Луи Давида, он член Комитета общественной безопасности. Председатель комитета по допросам, кстати. Он за нас поручится, а заодно с тобой разберется: не из тех ли ты богачей, которые враги Франции.

Пусть молодой Ворне слышит, ей все равно. Краем глаза заметила, что тот застыл.

Из глубины соседских апартаментов донесся ленивый, барственный оклик Ворне-старшего:

– Александр, сквозняк! Дверь закрой.

Планелиха растерянно оглянулась на молодого Ворне. Он пожал плечами:

– Поди пойми сегодня. Каждый может вдруг оказаться добрым патриотом.

Та указала на распахнутую дверь:

– Да ты сначала дядю своего спроси, что он думает, потом уже встревай!

– Кто ж мог знать, что у них такой заступник имеется, – развел руками Александр. – Этот Давид каждый день приговоры подписывает. Может завтра и твой подмахнуть, что ему стоит?

Домовладелица хмыкнула, задрала все свои подбородки, но он оттеснил ее и с легким поклоном предложил дамам пройти по лестнице. Убедился, что соседки заперли за собой дверь, утешил хозяйку:

– Привет и братство, душечка Бригитта! – и лишь потом вернулся к дядюшке.

Тот рассматривал опустевший бокал с сокрушенным видом кота перед порожней миской. Александр поспешно подлил ему вина.

– Ну что, выгнала Планелиха своих жиличек?

– Куда там! Они ей художником Давидом пригрозили. Сказали, что под его личным попечением находятся, а он член Комитета общественной безопасности и друг Робеспьера вдобавок.

– Так я и знал, – кисло заметил Василий Евсеевич.

Видно, сильно огорчило его участие племянника в соседских дрязгах.

– Не вы ли Планелиху надоумили, Василь Евсеич?

– Я?! – с непривычной горячностью возмутился дядюшка. – Мне до этого всего какое дело? И с каких это пор я раздаю советы подлой бабе? Я лишь не считаю нужным ни от кого скрывать, что для всех нас было бы лучше, если бы прелестные дамы, состоящие на службе у Дантона и грабящие ростовщиков, жили бы подальше от такого пылкого и доверчивого молодого человека, как ты.

– Ага. Наверное, Бригитта поняла вас слишком буквально.

– Вот, Саша, кому твоя хваленая Декларация дала все права – низким, подлым людишкам вроде этой Планелихи и Давида.

– Она дала их всем. В этом ее смысл, дядя. Сделать всех людей равными.

– Чего ж в этом хорошего-то – уравнять благородного человека с отребьем?

– Революция – это новое сотворение мира на основах разума, в нем каждый будет оцениваться иначе, и в нем у человека будет новое место.

– Ага, лобное. Это, Санька, гувернер твой тебе такие дикие понятия привил. Говорил я Лизоньке: гони этого Жака взашей! А она: «Жакушка Санечку учит лягушек резать, камушки красивые собирает, смешные опыты в колбе производит!» Вот вам и смешные опыты. Обхохочешься.

Яаков Шарлевич, гувернер, естествоиспытатель и минералог, действительно был вольтерьянцем, и Александр сохранил о нем самые нежные воспоминания. Но милый и потешный, к тому же давно покойный уроженец Нормандии не был виноват в режиме комитетов.

– Не будем спорить, дядя. Беда в терроре, не в республике. Террор – вина якобинцев и коммун, им без него власть не удержать. Но от того, что Декларацию прав человека не соблюдают, она хуже не становится!

– Это Жан-Жак Руссо научил их этой ереси, что воля народа – единственное право. Любая власть держится на страхе, а от революции страх-то расшатался, вот и приходится его теперь казнями обратно внедрять.

Александр уже давно признался себе, что увиденное во Франции не совпадает с его представлениями о том, как должна выглядеть страна Разума и Просвещения, но уступить дяде, погрязшему в ветхозаветных, чтобы не сказать крепостнических, понятиях, не мог.

– Человечество вступило на совершенно новый путь свободы и равенства, а вы, Василь Евсеич, не желаете отличать ошибки и преступления политиков от светлых идеалов философов.

– Свободы и равенства одновременно не бывает, – заупрямился старик. – Чтобы все оказались равны, многих приходится укоротить на голову.

Александр перебрал в уме благие достижения революции. Передача помещичьих земель крестьянам и раздел имущества «врагов народа» среди бедняков вряд ли убедили бы косного помещика из Старицкого уезда.

– Метрическая система, Василь Евсеич, огромные преимущества перед прежними аршинами и верстами имеет!

– Эх, предупреждал я Лизоньку: жития святых дитю на ночь читай, а не Плутарха этого! Не были бы ему сегодня какие-то километры поганые дороже обычаев отцовских и законов Божеских! Ты, Саня, можешь, конечно, упиваться этой метрической глупостью, а мне сподручней было, когда в сутках не по десять, а по двадцать четыре часа насчитывалось. – Василий Евсеевич расстроенно оглядел комнату: – И как теперь строить будут, ежели в прямых углах по сто градусов велено делать?

– Ну хоть старые углы разрешено пока не менять, и то послабление, – утешил старика Александр. – Зато всеобщее обучение ввели, дядя. Механизмы всякие придумали, телеграф, воздушный шар…

– А толку-то что, коли пользуются одной только гильотиной?! Слава богу, у нас уложенная комиссия государыне посоветовала следовать народной мудрости, предками нам данной, и оставить все как есть. Нельзя законами менять то, что надлежит менять обычаями. А ты, Саня, от этих протеже Давида и Дантона подальше держись.

Александр меж тем набрался отваги и твердо заявил:

– Кстати, Василь Евсеич, мне теплый плащ необходим. Околеваю без него.

Дядюшка от расстройства даже не сразу нашелся что сказать. С трудом из себя выдавил:

– Это что же, с бухты-барахты последние деньги на твой плащ выкинем?

– А что делать? Мороз же.

– А не скачи по зимнему городу мартовским зайцем, вот и не околеешь.

– А за хлебом в очередях кто стоять будет?

– А шапка бобровая, которую я тебе дал, ее ты куда подевал? На холоде-то самое главное – чтоб голова в тепле. Посеял?! А теперь еще и плащ выпрашиваешь! – Василий Евсеевич даже от стола отодвинулся: какой уж тут аппетит! – Да нам вообще здесь больше нечего делать. Домой пора. Выхлопочем паспорт – и восвояси наконец.

Как восвояси? Дядюшке, похоже, нет никакого дела до исторических свершений и чужих судеб! Он, конечно, преданный слуга императрицы и человек долга, но при этом равнодушный сибарит и ленивый барин. Попытался исполнить наказ государыни, не преуспел, неудачей не шибко огорчился и теперь рвался в свое Рогачёво, как лягушка в родное болото. Но Александр лишь теперь понял, какова предназначенная ему судьбой роль во французской революции: остановить террор. Сделать это мог только революционер калибра Дантона, но кто-то должен был сподвигнуть устранившегося трибуна на опасное и решительное противостояние.

– Во что бы то ни стало надо найти доступ к Дантону!

Тут даже дядюшка согласился:

– Вот это дело говоришь! Он ведь до недавнего министром внутренних дел был, мог бы нам посодействовать. А то ведь никакими силами из этой юдоли свободы не вырвешься.

Генрик Кристензен, секретарь датского посольства, намеревавшийся выдать поддельные датские паспорта королеве и обоим Ворне в качестве ее спутников, после арестов Мишониса и прочих заговорщиков струхнул и внезапно покинул Париж. В датском посольстве не осталось никого, кто бы знал Ворне и согласился бы помочь двум русским вернуться на родину. С начала сентября все иностранцы во Франции подлежали аресту, а собственных граждан, осчастливленных свободой, равенством и братством якобинского розлива, республика из своих пределов выпускала крайне неохотно.

– Дядя, Дантон – опасный человек. Вы, я надеюсь, не намереваетесь стращать его каким-то гвардейцем и размокшим списком?

– Стращать не буду, Дантон не из пугливых. Но он самый подходящий для наших нужд: всесильный, деньги любит и плевал на идиотов с одним либерте-эгалите-фратерните в башке. А то ведь всех чиновников эта революция испортила, все этой гильотиной так запуганы, что даже брать боятся.

– Через мадам Турдонне можно найти этого гвардейца, а через него уже и к Дантону подкатиться…

– Хочешь, чтобы мы как Рюшамбо кончили? К соседкам не суйся. Но из Парижа надо вырваться. В любой день могут на плаху потащить, а главное, мне без прислуги – чистая мука. Я, Сашенька, тебя вельми люблю, и военный ты наверняка прекрасный, и революсьонэр самый что ни на есть гуманный, но как камердинера я бы тебя каждый день на конюшне порол.

Александр не спорил. Он и впрямь не справлялся с щедро возложенными на него Василием Евсеевичем должностями дворецкого, лакея, посыльного, повара, горничной, судомойки, швеи, привратника, чтеца, шута и цирюльника.

А дядюшка за табакеркой потянулся, размечтался:

– Если с паспортом волынить не будут, Светлую Пасху в Санкт-Петербурге встретим, заутреню в Князь-Владимирском отстоим. Отчитаюсь перед матушкой нашей добросклонной, повинюсь – и в родные пенаты. Ох, Сашенька, как же я по соленьям и вареньям Авдотьюшки-то стосковался! И по мыльне, по «Санкт-Петербургским ведомостям», по библиотеке своей! А по псовой охоте так еще больше! Тут ведь как язычник какой живу, даже иконы не имею! – Дядюшка отмерил понюшку, вдохнул ее, оглушительно чихнул, потряс головой и добавил: – А ты прямиком к Машеньке. Вот девица – и красавица, и скромница, не чета тутошним бесстыдницам.

– Дядя, я эту Машу даже не знаю!

– Знаешь! – Василий Евсеевич аж рукой по столу в сердцах хлопнул. – Чего о ней не знать можно? Родители – мои соседи и друзья, сама тихая, домашняя барышня. Это о мадемуазель Бланшар мы ничегошеньки не знаем и только ужасаемся, какие вокруг нее с теткой страшные дела творятся. А о Машеньке Архиповой все известно, каждый день ее жизни на ладони! На нее еще никто не грешил, что она на пекаря донесла. И руку на отсечение даю: Машенька Архипова в ростовщиков не палила! Девица – чистая радость для всех. В церковном хоре так поет, что с вечерни на утреню остаться хочется. А какие вишневые пироги печет! С руками отъесть можно.

– Я вишню не люблю, – взбрыкнул Александр, чувствуя, как брачная узда неотвратимо захлестывает его свободолюбивую шею.

– Вишню он, видите ли, не любит! Зато простоволосых и наглых девиц, от которых тридцать три несчастья, он любит. Напополам с мазилкой Давидом готов их любить, прости господи.

XVI

В КВАРТИРЕ БЫЛО холодно и сумрачно. Габриэль зажгла сальную свечу, скинула облысевший тулупчик, раздобытый Жанеттой на блошином рынке. В сундуке хранился добротный, подбитый соболем плащ, но выходить в нем на улицы Парижа было все равно что маршировать под знаменем с бурбонскими лилиями. Развесила мокрую шаль на протянутой через кухню веревке. Прихожую заполнил густой запах сырой шерсти.

Огонь на кухне Жанетта разводила только для стряпни, а камин с прошлой зимы не топили. Дрова ценились на вес золота, и даже угли жалели на обогрев. Поэтому дамы кутались в шали и не снимали митенки.

Франсуаза кулем плюхнулась на стул. Это она так после казни королевы изменилась. Прежде даже в самых отчаянных обстоятельствах трепыхалась, как дикая птица в клетке, постоянно билась о новые запреты и ограничения, неустанно пыталась высвободиться, придумывала, как обойти препятствия, как спастись, как выжить. Следила за каждым событием, любое действие властей комментировала остроумно и зло, словно ее насмешка лишала якобинские декреты действенной силы. А этой зимой до газет не дотрагивалась, на улицу выходить отказывалась, ничем не интересовалась, целыми днями лишь сидела у окна и разглядывала серое небо с голыми ветвями каштанов, вертя в пальцах единственное сохранившееся колечко, которым когда-то обручилась с виконтом де Турдонне. Шаловливая, энергичная, юная душа Франсуазы покинула тело, и тетка стала ко всему равнодушной.

Габриэль ее жалела, но еще больше злилась. Так воспринял бы лейтенант бегство генерала посреди долгой и изматывающей кампании. Вся забота теперь легла на нее. Никто не указывал ей, никто о ней не беспокоился. Нацепи племянница фригийский колпак, Франсуаза не заметила бы. От внезапной независимости и ответственности Габриэль сделалась жестче и сильнее. Юбки ее стали короче, шаг – шире, локти – острее, а взгляд – холоднее. Теперь, когда гражданки-патриотки на улице кричали «Хлеба и мыла!», гражданка Бланшар кричала громче прочих. И когда из бакалейной лавки выкатили бочки с сахаром и принялись самовольно отвешивать сахар по справедливой цене – двадцать два су за фунт, Габриэль отвоевала и сахар, и кофе, и мыло. Скоро воспитанница монастыря Святой Троицы начнет драться с прачками за рыбу на рынке.

На плите осталось немного мучного супа с салом. Габриэль разлила его по тарелкам. Молодого Ворне угрозы Планелихи, кажется, только позабавили. Что он подумал, когда услышал про Жака-Луи Давида? Неважно. Не настолько она дорожит своей репутацией, чтобы ради нее лишиться крыши над головой. Бригитта, услышав о покровительстве Давида, струхнула, а с Ворне этих никакого толку. Сами-то они кто такие? В лучшем случае спекулянты и перекупщики, а в худшем – шпионы и провокаторы. Старикан Ворне похоронил последнюю их возможность вырваться из Франции, выдав заговор Франсуазы.

После ужина убрали со стола посуду и разложили на нем огромный ворох принесенной Жанеттой одежды, нуждавшейся в перешиве и починке. Габриэль распарывала старые швы крохотными изящными ножницами, предназначенными снимать дорогое золотое шитье с прошлогодних нарядов, а Франсуаза молча и безучастно сшивала изношенное тряпье аккуратными мелкими стежками. На ее фарфоровом наперстке танцевали галантные кавалеры и очаровательные дамы. Они были созданы помогать в изящном рукоделии, но даже для них наступили плохие времена: теперь им приходилось нырять в чужие, слежавшиеся, дурно пахнущие лохмотья. Наконец остался только перекрашенный бархатный фрак и линялое платье из саржи.

Франсуаза повертела ткань, склонила голову – Только если сузить юбку. Тогда, может, хватит ткани, чтобы поменять рукава.

– Тетя, а помните амазонки, которые мы в Англии заказывали? А жемчужное парчовое платье, в котором я представлялась ко двору?

Франсуаза с усилием резала ткань, обеими руками нажимая на скрипучие ржавые ножницы:

– Интересно, кто носит его теперь? Какая-нибудь торговка рыбой?

Габриэль встряхнула фрак, окрасивший руки в чернильный оттенок.

– Если бы пять лет назад мне кто-нибудь сказал, что мы с вами будем выворачивать потертые воротнички…

Франсуаза еще ниже склонилась над шитьем:

– Это я виновата. Каждый день корю себя… Умные люди эмигрировали, и мы тоже могли бы сейчас в какой-нибудь уютной женевской гостиной ужасаться новостям из несчастной Франции.

С наигранным воодушевлением Габриэль сказала:

– Да что вы, тетя! Вот увидите, мы еще будем развлекать гостей анекдотами о своем теперешнем житье.

Франсуаза сухо засмеялась:

– Ни за что. Я никогда никому не признаюсь, что перекраивала ветхий, пропотевший атласный жакет виноторговца.

– Когда все это кончится, я до иголки не дотронусь! Никакого тошнотворного рукоделия, никакого затворничества! Будем развлекаться, веселиться и устраивать большие приемы.

– Да. Никто не будет обсуждать, где раздобыть сыр и вино. Все кавалеры вновь будут галантными и безрассудными, а дамы – легкомысленными и игривыми, как на этом наперстке. Люди будут флиртовать, шутить, проигрывать состояния в карты, а головы терять исключительно из-за любви. И разговоры снова будут полны острот, неожиданных сравнений и стихотворных экспромтов. А самые важные, самые неотложные новости будут о вырезе корсажа и длине юбок. И балы, – взгляд Франсуазы уплыл к окну, – я так соскучилась по балам…

Революция уничтожила королевский двор, изгнала из жизни скрывающейся аристократки любезных кавалеров, заставила старорежимных вместо кружения в менуэтах и сочинения мадригалов торговать, давать уроки и шить. Превратила гордых и уверенных владелиц салонов в трясущихся от страха ситуайенок. Но из всех потерь последних лет Франсуаза мучительней всего тосковала о самой ничтожной – о своей красоте и приносимых ею удовольствиях.

– Виконтесса де Турдонне, вы еще будете очаровывать весь двор изяществом вашего менуэта.

Ее уже никто так не величал. Титулы давно отменили, и, по счастью, обе успели избавиться в документах от аристократических частиц «де» еще в те времена, когда это было возможно. Но эти вынужденные и временные меры спасения, разумеется, не превращали виконтессу в гражданку.

Габриэль отбросила гнилое тряпье:

– Безопасность и деньги, тетя, – вот что нам необходимо. У кого-то сейчас много денег и много власти. Надо только суметь найти правильного человека.

Франсуаза улыбнулась, взбила волосы, глаза заблестели:

– Архиепископ Парижа венчает тебя с маршалом Франции. Или с принцем крови. Ты будешь неотразима в белом шелковом крепе и брюссельских кружевах.

Принц представлялся высоким, стройным, длинноногим. У него оказался ястребиный нос, упрямо сжатые губы, светлая прядь спадала на левый глаз.

– Ах, тетя… Это самые настоящие несбыточные мечты отрубленной головы. Потому что мы уже эти отрубленные головы, – злые слезы закапали на саржевую юбку. – Прежняя жизнь никогда, никогда не вернется. Нам надо приспособиться к новой. И я это сделаю. Так или иначе я спасусь. Любой ценой.

Свеча зашипела и погасла, выпустив густое облачко чада. Обе сидели в темноте, не в силах вернуться к отвратительной ветоши. Внизу оглушительно бабахнула входная дверь. На лестнице раздался грохот мужских сапог, крики, голоса. И сразу сердце девушки рванулось всполошенной птицей, тело сковал страх, рот пересох.

Дверь затряслась от ударов ног и прикладов, Габриэль и Франсуаза оцепенели. Задвижка слетела с петель, внутрь ввалились жандармы.

XVII

УТРОМ АЛЕКСАНДР НАТКНУЛСЯ на лестнице на домовладелицу. Бригитту туго обтягивало переливающееся платье из коричневого репса, а на обрюзгшем лице светилась радость – тихая и благостная, как свеча перед иконой.

– Милая Бригитта, приветствую вас этим прекрасным утром.

Тон легкого заигрывания предназначался компенсировать Планелихе вчерашнюю неудачу при попытке изгнать соседок. Но, похоже, она и сама не унывала.