— Но если бы ваш потоп нагнал в своем течении ракушки, — продолжал Бувар, — их находили бы разбитыми на поверхности, а не на глубине, достигающей подчас трехсот метров.

Священник сослался на достоверность ветхого завета, предания человеческого рода и животных, найденных во льдах, в Сибири.

Из этого не следовало, что человек жил в одно время с ними! Земля, утверждал Пекюше, значительно старше.

— Дельта Миссисипи насчитывает десятки тысяч лет. Современная эпоха длится сто тысяч лет по меньшей мере. Списки Манетона…

Подошел граф де Фаверж.

Все замолчали при его приближении.

— Продолжайте, пожалуйста. Вы о чем говорили?

— Эти господа со мною спорят, — ответил аббат.

— По поводу чего?

— О святом писании, граф.

Бувар тут же заявил, что в качестве геологов они вправе оспаривать религию.

— Берегитесь, — сказал граф, — вам знакомо изречение, уважаемый: мало знающий удаляется от нее, знающий много возвращается к ней.

И он прибавил тоном высокомерным и покровительственным:

— Поверьте мне, вы к ней вернетесь, вы вернетесь.

— Возможно! Но как прикажете относиться к книге, утверждающей, что свет был сотворен прежде, чем солнце, словно солнце не было единственным источником света.

— Вы забываете о северном сиянии, — сказал священник.

Бувар, оставив это возражение без ответа, стал отрицать возможность того, чтобы свет был с одной стороны, а тьма с другой; чтобы могли быть вечер и утро, когда не существовало светил, и чтобы животные появились внезапно, а не образовались путем кристаллизаций.

Так как дорожки были слишком узки, то спорщики, размахивая руками, шагали по грядкам. Ланглуа раскашлялся. Капитан кричал:

— Вы революционеры!

Жирбаль:

— Утихомирьтесь! Утихомирьтесь!

Священник:

— Что за материализм!

Фуро:

— Займемся лучше нашей ризой.

— Нет! Дайте мне сказать!

И разгорячившись, Бувар дошел до утверждения, что человек происходит от обезьяны!

Все члены церковного совета переглянулись в чрезвычайном изумлении и как бы желая убедиться, что они не обезьяны.

Бувар продолжал:

— Сравнивая плод женщины, собаки, птицы, лягушки…

— Довольно!

— Я иду дальше! — воскликнул Пекюше: — Человек происходит от рыбы!

Раздался хохот. Но он не смутился:

— Теллиамед! Арабская книга!

— Ну, господа, за дело!

И собравшиеся вошли в ризницу.

Оба приятеля не разделали аббата Жефруа так, как надеялись; поэтому Пекюше нашел в нем «нечто иезуитское».

Северное сияние все-таки обеспокоило их; они стали его искать в руководстве д'Орбиньи.

Есть гипотеза, объясняющая сходство ископаемых растений Баффинова залива с экваториальною флорой. На месте солнца предполагается большой источник света, ныне исчезнувший, и северное сияние, быть может, является только следом его.

Затем у приятелей возникли сомнения относительно происхождения человека, и в своем затруднении они вспомнили про Вокорбея.

Его угрозы не имели последствий. Он, как и раньше, проходил по утрам мимо их изгороди и постукивал палкой по всем ее жердям, ни одной не пропуская.

Бувар его подкараулил и, остановив, сказал, что хотел бы ему задать один любопытный антропологический вопрос:

— Верите ли вы, что человеческий род происходит от рыб?

— Какая чепуха!

— Скорее от обезьян, не правда ли?

— Непосредственно ни в коем случае!

Кому поверить? Ведь доктор, в конце концов, не католик.

Они продолжали свои занятия, но без увлечения, устав от эоцена и миоцена, от острова Юлии, от сибирских мамонтов и от ископаемых, неизменно сравниваемых авторами с «медалями, которые представляют собою достоверные свидетельства», так что Бувар однажды бросил свой ранец на землю, заявив, что дальше не пойдет.

Геология слишком несовершенна! Сколько-нибудь обследованы только некоторые местности в Европе. Все же остальное, включая дно океана, останется навсегда неизвестным.

Наконец, когда Пекюше упомянул о минеральном царстве, он ответил:

— Не верю я в минеральное царство! Ведь органические вещества принимали участие в образовании кремня, мела, золота, быть может. Разве алмаз — не уголь? А каменный уголь разве не состоит из растений? Нагрев его до известного количества градусов, мы получаем древесную пыль, так что все проходит, все разрушается, все преобразуется. Мир создан струящимся и быстротечным. Лучше бы нам заняться чем-нибудь другим!

Он лег на спину и задремал, между тем как Пекюше, опустив голову и обхватив руками колено, предался размышлениям.

Дорога окаймлена была мхом, окутана тенью ясеней, и легкие верхушки их трепетали. Дягиль, мята, лаванда распространяли душный, пряный запах; воздух был тяжелый. Пекюше, погруженный в своего рода забытье, грезил о бесчисленных, рассеянных вокруг него существованиях, о жужжавших насекомых, о прятавшихся под муравою источниках, о соке растений, о птицах в гнездах, о ветре, облаках, о всей природе, не пытаясь проникнуть в ее тайны, увлеченный ее мощью, подавленный ее величием.

— Пить хочу! — сказал Бувар, просыпаясь.

— Я тоже охотно выпил бы чего-нибудь!

— Это сделать нетрудно, — подхватил проходивший мимо человек в безрукавке, с доской на спине.

И они узнали того бродягу, которого Бувар когда-то угостил стаканом вина. Он, казалось, помолодел лет на десять, волосы у него вились, усы были обильно напомажены, и он раскачивался на парижский манер.

Пройдя с ними шагов сто, он открыл калитку одного двора, доску свою приставил к стене и ввел их в высокую кухню.

— Мели! Где ты там, Мели?

Появилась девушка; по его приказу она пошла за питьем и вернулась к столу, чтобы прислужить господам.

Ее гладкие, желтые, как колосья, волосы выбивались из-под серого полотняного чепчика. Вся ее бедная одежда ниспадала вдоль тела без единой складки, и в лице ее с прямым носом, с голубыми глазами было что-то тонкое, деревенское и наивное.

— Мила, не правда ли? — сказал столяр, пока она подавала стаканы. — Разве нельзя ее принять за барышню, переодетую крестьянкой? А работать горазда! Ах ты, моя душечка! Когда я разбогатею, то женюсь на тебе.

— Вы всегда говорите глупости, г-н Горжю, — ответила она приятным голосом, растягивая слова.

Вошел конюх взять овса из старого сундука и так сильно захлопнул крышку, что отскочил кусок дерева.

Горжю обрушился на неуклюжесть всех этих «деревенщин» и, став на колени, стал искать поврежденное место. Пекюше, желая ему помочь, разглядел под слоем пыли человеческие фигуры.

Это был баул времен Возрождения с витыми украшениями внизу, с виноградными лозами по углам; а лицевая сторона делилась колонками на пять частей. Посередине видна была Венера-Анадиомена на раковине, затем Геракл и Омфала, Самсон и Далила, Цирцея и ее свиньи, дочери Лота, опаивающие своего отца; все это было потрескано, изъедено молью, и даже недоставало правого панно. Горжю взял свечу, чтобы Пекюше мог лучше разглядеть левое, изображавшее Адама и Еву под райским деревом в крайне непристойной позе.

Бувар тоже залюбовался баулом.

— Если он вам нравится, его уступили бы вам за небольшие деньги.

Их смущала необходимость ремонта.

Горжю готов был взяться за него, будучи по специальности краснодеревцем.

— Пойдемте-ка!

И он повел Пекюше в сарай, где хозяйка, г-жа Кастильон, развешивала белье.

Мели, вымыв руки, взяла с подоконника кружевное рукоделье, уселась к свету и принялась за работу.

Переплет двери служил ей рамой. Коклюшки распутывались под ее пальцами с треском кастаньет. Профиль был все время наклонен.

Бувар стал ее расспрашивать, кто ее родители, откуда она родом, сколько жалованья получает.

Она была сирота из Уинстрегама, зарабатывала в месяц пистоль; словом, она ему так понравилась, что ему захотелось взять ее на службу в помощь старой Жермене.

Пекюше вернулся с фермершей, и, между тем как они продолжали торговаться, Бувар спросил шепотом Горжю, согласилась ли бы эта девушка поступить к нему в служанки.

— Конечно!

— Во всяком случае, — сказал Бувар, — я должен посоветоваться со своим другом.

— Ладно, а я это устрою; но теперь молчок! Чтобы не услышала хозяйка.

Баул был куплен за тридцать пять франков. О ремонте предстояло договориться особо.

Не успели они выйти во двор, как Бувар изложил свое намерение касательно Мели.

Пекюше остановился, чтобы лучше подумать, открыл табакерку, заложил в нос понюшку и, высморкавшись, ответил:

— В самом деле, это мысль! Господи, конечно! Какие же могут быть препятствия? К тому же, ты хозяин.

Минут десять спустя Горжю показался на краю оврага и окликнул их:

— Когда вам сундук принести?

— Завтра.

— А другое дело вы порешили?

— Решено! — ответил Пекюше.

IV

Через полгода они уже были археологами, и дом их напоминал музей.

Старая деревянная балка торчала в сенях. Геологические образцы загромождали лестницу, и огромная цепь тянулась по полу вдоль всего коридора.

Они сняли дверь между двумя комнатами, в которых не спали, и заложили снаружи вход во вторую, чтобы из двух помещений сделать одно.

Переступив порог, посетитель спотыкался о каменную бадью (галло-римский саркофаг), затем взор его поражали металлические изделия.

На противоположной стене висела медная грелка над двумя каминными таганами и плитою, которая изображала ласкающего пастушку монаха. На полках виднелись повсюду вокруг светильники, замки, болты, гайки. Пол сплошь был усеян обломками красных черепиц. Стол посередине заняли наиболее достопримечательные экспонаты: каркас женского чепчика из Ко, две глиняные урны, медали, бутылка опалового стекла. Спинка коврового кресла была покрыта гипюром в форме треугольника. Правую стенку украшал кусок кольчуги, а под ним, в горизонтальном положении, на гвоздях, покоился уникум — алебарда.

Во второй комнате, куда вели две ступеньки вниз, хранились вывезенные из Парижа старинные книги вместе с теми, что найдены были Буваром и Пекюше по приезде в одном из шкафов. Его створки были сняты. Он назывался библиотекой.

Родословное древо семейства Круамар занимало одно весь дверной простенок. На смежном панно писанный пастелью портрет дамы в костюме эпохи Людовика XV был под пару Бувару-отцу. Для подзеркальника служили украшением черное фетровое сомбреро и громадный башмак на деревянной подошве, а в нем листья — остатки гнезда.

Между двумя кокосовыми орехами, которыми смолоду владел Пекюше, на камине помещался фаянсовый бочонок, с усевшейся верхом на него фигуркой поселянина. Рядом в корзине хранилась монетка децима, которую однажды изрыгнула утка.

Перед библиотекой горделиво стоял комод, инкрустированный ракушками, с плюшевыми украшениями. На нем кошка с мышью в зубах, сент-аллирская окаменелость, и шкатулка для рукоделья, сложенная из ракушек, а на шкатулке — графин с водою, в котором находилась груша бонкретьен.

Но лучше всего была статуя св. Петра в оконной нише! Его правая рука в перчатке сжимала ключ от рая, цвета незрелого яблока. Расписанная лилиями риза была небесно-голубая, а ярко-желтая тиара — остроконечна, как пагода. У него были нарумяненные щеки, большие круглые глаза, разинутый рот и кривой с раструбом нос. Над ним висел балдахин из старого ковра, на котором можно было различить двух амуров в венце из роз, а у ног его, как колонна, торчал горшок для масла с надписью белыми буквами по шоколадному фону: «Исполнено в присутствии Е. К. В. Герцога Ангулемского, в Нороне, 3 октября 1817 года».