Женщина в белом

12-е

За завтраком сэр Персиваль задал мне несколько вопросов о Лоре, и мне не оставалось ничего другого, кроме как передать ему то, что она сказала.

Пока мы разговаривали, в столовую спустилась Лора и присоединилась к нам. В присутствии сэра Персиваля она была так же неестественно спокойна, как и в моем. Когда завтрак кончился, он улучил возможность поговорить с ней наедине в нише у окна. Они беседовали не более двух-трех минут, после чего Лора вышла из комнаты в сопровождении миссис Вэзи, а сэр Персиваль приблизился ко мне. Он сказал, что умолял Лору оказать ему честь и назначить день свадьбы, когда ей будет это угодно. В ответ она лишь поблагодарила сэра Персиваля и попросила передать его пожелания на сей счет мисс Холкомб.

Я в негодовании! Почти не могу писать! И на этот раз сэр Персиваль добился своего с наибольшей для себя выгодой, несмотря на все мои старания помешать ему. Разумеется, желания его неизменны, они те же, что и в день его приезда; Лора же, решившись принести неизбежную жертву, остается по-прежнему холодно-безучастной и покорной судьбе. Кажется, будто расставшись со всем, что напоминало ей об Уолтере Хартрайте, она рассталась со всей своей нежностью и впечатлительностью. Теперь, когда я пишу эти строки, еще только три часа, однако сэр Персиваль, пребывая в счастливой спешке жениха, уже покинул нас, дабы подготовить свой дом в Хэмпшире для приема невесты. Если не возникнет каких-либо непредвиденных обстоятельств, они поженятся, как он того и хотел, еще до конца года. Руки отказываются слушать меня, когда я пишу об этом!

13-е

Бессонная ночь из-за тягостных размышлений о Лоре. К утру я приняла решение попробовать расшевелить ее, полностью переменив обстановку. Не сможет же она оставаться в том оцепенении чувств, в каком пребывает теперь, когда окажется далеко от Лиммериджа, в окружении приятных лиц старых друзей? После недолгих размышлений я решила написать Арнольдам в Йоркшир. Это простые, добродушные и гостеприимные люди, которых она знает с детства. Отправив письмо, я сказала об этом Лоре. Я почувствовала бы облегчение, если бы она воспротивилась мне, выразила недовольство. Но нет – она только сказала: «С тобой, Мэриан, я поеду куда угодно. Полагаю, ты права: перемена места, наверное, пойдет мне на пользу».

14-е

Я написала мистеру Гилмору, уведомив его, что эта несчастная свадьба действительно состоится, а также упомянув о моей идее переменить обстановку ради блага Лоры. Мне недостало духа пуститься в подробности. Для них будет еще довольно времени до конца года.

15-е

Я получила три письма. Первое от Арнольдов, исполненное восторгами от мысли повидать меня и Лору. Второе от старого знакомого, которому я писала относительно Уолтера Хартрайта; он сообщает, что ему посчастливилось исполнить мою просьбу. Третье от самого Уолтера; он благодарит меня, бедняжка, в самых сердечных выражениях за то, что я предоставила ему возможность покинуть свой дом, родину, друзей. В ближайшее время из Ливерпуля отплывает частная экспедиция для раскопок разрушенных городов в Центральной Америке. Художник, который был назначен на эту должность, по-видимому, струсил и прямо перед самым отплытием отказался ехать. Уолтер едет вместо него. Он подписал контракт на шесть месяцев, считая с момента высадки экспедиции в Гондурасе. Контракт может быть продлен еще на год в случае, если раскопки окажутся успешными и будет достаточно средств для их продолжения. Его письмо заканчивалось обещанием еще раз написать мне перед самым отплытием. Мне остается лишь молиться и надеяться, что мы оба, и он и я, поступаем правильно. Предпринятый им шаг столь серьезен, что одна мысль об этом пугает меня! И все же, могу ли я желать, чтобы в этом ужасном положении он остался в Англии?

16-е

Карета подана. Сегодня мы с Лорой едем к Арнольдам.

23-е. Полсдин, Йоркшир

Неделя, проведенная в этом новом месте с этими добродушными людьми, принесла некоторую пользу, хоть я и надеялась на большее. Я решила остаться здесь еще по крайней мере на неделю. Нет смысла возвращаться в Лиммеридж, пока в этом нет необходимости.

24-е

Печальные новости получила я с утренней почтой. Экспедиция в Центральную Америку отплыла 21-го числа. Мы расстались с настоящим человеком, лишились верного друга: Уолтер Хартрайт покинул Англию.

25-е

Печальные новости вчера, не предвещающие ничего хорошего – сегодня. Мистер Фэрли получил письмо от сэра Персиваля и тотчас же написал нам с Лорой, требуя, чтобы мы немедленно вернулись в Лиммеридж.

Что это может значить? Уж не назначили ли день свадьбы во время нашего отсутствия?

II

27 ноября. Лиммеридж

Самые худшие мои предчувствия оправдались. Свадьба назначена на двадцать второе декабря.

Оказывается, на следующий день после нашего отъезда к Арнольдам сэр Персиваль написал мистеру Фэрли, что на необходимый ремонт и завершение переделки его дома в Хэмпшире понадобится гораздо больше времени, чем он рассчитывал. В ближайшие дни ему назовут более точные сроки, и ему было бы легче обсуждать их с рабочими, если бы ему сообщили, когда именно может состояться свадебная церемония. Тогда он смог бы рассчитать время, нужное на ремонт дома, и, кроме того, отправил бы свои извинения друзьям, которых, хоть они и были приглашены к нему этой зимой, он, разумеется, не будет иметь возможности принять, поскольку дом будет находиться в руках рабочих.

В ответ на это письмо мистер Фэрли предложил сэру Персивалю самому назначить день свадьбы, обязанность согласовать который с мисс Фэрли с готовностью брал на себя ее опекун. Сэр Персиваль ответил с первой же почтой, что предлагает (как и раньше) вторую половину декабря, число двадцать второе или двадцать четвертое или любой другой день, на который падет выбор леди и ее опекуна. А поскольку невеста, будучи в отъезде, не имела возможности высказаться, в ее отсутствие решение принял ее опекун, назначив первый из упомянутых дней – двадцать второе декабря, вследствие этой договоренности мистер Фэрли и вызвал нас в Лиммеридж.

Посвятив меня в эти подробности вчера, при личном свидании, мистер Фэрли самым любезным образом предложил мне уже сегодня обсудить все с Лорой. Понимая, что сопротивление окажется бесполезным, пока высказать его меня не уполномочит сама Лора, я согласилась поговорить с ней, объявив при этом, что ни за что на свете не стану уговаривать Лору следовать желанию сэра Персиваля. Мистер Фэрли сделал комплимент моей «восхитительной добросовестности» в той же манере, как если бы при встрече высказал комплимент моему «восхитительному сложению», и, казалось, был совершенно доволен, переложив еще одну семейную обязанность со своих плеч на мои.

Сегодня утром я поговорила с Лорой, как обещала. Ее спокойное хладнокровие, я бы даже сказала, ее безучастность ко всему, которую она так странно, но так решительно сохраняла с момента отъезда сэра Персиваля, не выдержала потрясения, вызванного новостью, которую я была вынуждена сообщить. Лора побледнела и сильно задрожала.

– Не так скоро! – молила она. – О Мэриан, не так скоро!

Одного ее слова было довольно для меня. Я встала, чтобы выйти из комнаты с намерением тот же час снова сразиться за нее с мистером Фэрли.

Едва я взялась было за ручку двери, как Лора схватила меня за платье и остановила.

– Пусти меня! – воскликнула я. – Мне не терпится сказать твоему дядюшке, что не все будет так, как того хотят они с сэром Персивалем!

Она горько вздохнула, не выпуская из рук моего платья.

– Нет! – возразила она слабым голосом. – Слишком поздно, Мэриан, слишком поздно!

– Совсем не поздно! – парировала я. – Вопрос о дне свадьбы решаем мы, женщины. И поверь мне, Лора, мы воспользуемся своим преимуществом.

С этими словами я высвободила свое платье из ее рук, но она тут же обхватила меня обеими руками за талию, удерживая крепче прежнего.

– Это только добавит нам неприятностей и запутает все еще сильнее, – сказала она. – Это рассорит вас с дядюшкой, а сэр Персиваль приедет сюда, ведомый новыми причинами для жалоб и недовольства.

– Тем лучше! – воскликнула я запальчиво. – Кому какое дело до его жалоб и недовольства?! Неужели ты должна разбить свое сердце ради того, чтобы успокоить его? Ни один мужчина на свете не заслуживает таких жертв от нас, женщин! Мужчины! Это враги нашей невинности и нашего спокойствия – они отрывают нас от родительской любви и сестринской дружбы, всецело присваивают себе наши тела и души, приковывают наши безнадежные жизни к своим, словно собак к конуре. И что дают нам взамен даже лучшие из них?! Пусти меня, Лора! Я схожу с ума, когда думаю об этом.

Слезы – жалкие, малодушные женские слезы досады и бешенства – выступили на моих глазах. Лора грустно улыбнулась и закрыла своим носовым платком мое лицо, чтобы скрыть от меня самой предательский признак слабости – слабости, которую, как ей было хорошо известно, я презираю больше всех других слабостей на свете.

– О Мэриан, – сказала она, – ты плачешь! Подумай, что бы ты сказала, если бы мы поменялись местами и эти слезы сейчас проливала я. Вся твоя любовь, и мужество, и преданность не изменят того, что должно случиться рано или поздно. Пусть дядюшка поступает по своему усмотрению. Я готова на любую жертву, лишь бы прекратилась эта череда неприятностей и огорчений. Мэриан, скажи, что останешься со мной, когда я выйду замуж, и не говори больше ничего.

Но я сказала еще многое. Заставив высохнуть презренные слезы, которые не принесли облегчения мне и лишь расстраивали ее, я убеждала и умоляла ее, изо всех сил стараясь при этом сохранять спокойствие. Все было бесполезно. Она заставила меня дважды повторить обещание не покидать ее после ее замужества, а затем неожиданно задала вопрос, который направил мою печаль и сострадание к ней в иное русло.

– Мэриан, когда мы были в Полсдине, – проговорила она, – ты получила письмо от…

Ее изменившийся тон, поспешность, с которой она отвернулась от меня и скрыла свое лицо на моем плече, ее нерешительность, заставившая замолчать Лору прежде, чем она закончила вопрос, – все это слишком ясно сказало мне, к кому относился ее непроизнесенный вопрос.

– Я думала, Лора, мы с тобой больше никогда не будем говорить о нем, – ответила я ласково.

– Ты получила письмо от него? – настаивала она.

– Да, если тебе надо это непременно знать.

– Ты собираешься еще писать ему?

Я колебалась с ответом. Я боялась сказать ей о том, что он уехал из Англии и что именно я содействовала ему в этом. Какой ответ могла я дать? Он отправился в такую даль, куда письма, наверное, шли долгие месяцы, может быть, даже годы.

– Предположим, я снова соберусь написать ему, – сказала я наконец, – что тогда Лора?

Щеки ее вспыхнули, а руки задрожали и обняли меня еще крепче.

– Не говори ему о двадцать втором декабря, – прошептала она. – Обещай мне, Мэриан, умоляю, обещай, что не станешь упоминать обо мне в своем письме к нему!

Я дала ей это обещание. Никакие слова не могут описать, как горестно мне было давать его. Она немедленно отняла от меня свою руку, отошла к окну и стала глядеть в него, повернувшись ко мне спиной. Через минуту она вновь заговорила, по-прежнему не оборачиваясь и не позволяя мне увидеть выражение ее лица.

– Ты пойдешь к дядюшке? – спросила она. – Ты скажешь ему, что я согласна на любые условия, которые ему кажутся наилучшими? Иди и не беспокойся обо мне, Мэриан. Мне сейчас лучше недолго побыть одной.

Я ушла. Если бы по мановению руки я могла бы перенести мистера Фэрли и сэра Персиваля на самый отдаленный край земли, я сделала бы это без колебаний. На сей раз мой несчастный характер сослужил мне добрую службу. Я непременно разрыдалась бы, не справившись с душившими меня слезами, если бы этих слез не высушил жар моего гнева. Я стремительно ворвалась в комнату мистера Фэрли, сердито крикнула ему: «Лора согласна на двадцать второе» – и не дожидаясь ответа, выбежала опять. Я хлопнула дверью, и надеюсь, что на целый день расстроила нервную систему мистера Фэрли.

28-е

Сегодня утром я снова перечитала прощальное письмо бедного Хартрайта. Со вчерашнего дня меня мучит сомнение, правильно ли я поступаю, скрывая от Лоры факт его отъезда.

Поразмыслив, я все же решила, что я права. Судя по тому, как он описывал в своем письме приготовления к экспедиции в Центральную Америку, начальники этой экспедиции знают о том, что она будет опасной. Если это заставляет беспокоиться меня, что же будет с ней? Довольно грустно уже и то, что его отъезд лишил нас друга, на преданность которого мы могли положиться в час нужды, если бы этот час когда-нибудь настал и мы оказались бы в беспомощном положении, однако гораздо тяжелее знать, что он уехал от нас, подвергнув себя опасностям, которые ему сулит жизнь в дикой стране с плохим климатом, среди диких народов. Несомненно, с моей стороны было бы жестоко рассказать об этом Лоре без крайней в том необходимости.

Я даже подумала, не стоит ли мне пойти еще дальше и немедленно сжечь это письмо из опасения, чтобы оно не попало в чужие руки. В нем говорится не только о Лоре в выражениях, которые должны навсегда остаться тайной между писавшим и мной, но также в нем повторяются подозрения Хартрайта – такие настойчивые, такие необъяснимые и такие страшные – о том, что за ним следят с тех самых пор, как он покинул Лиммеридж. Он сообщает, что видел в толпе зевак, собравшихся на набережной в Ливерпуле посмотреть на отплывающую экспедицию, лица двух незнакомцев, следивших за ним в Лондоне, а также уверенно заявляет, что слышал имя Анны Кэтерик, произнесенное у него за спиной, когда он садился на корабль. Вот его собственные слова:

«Эти события имеют значение и должны привести к результату. Тайна Анны Кэтерик еще не разгадана. Вероятно, мы с ней больше никогда не встретимся, но, если когда-нибудь ей доведется встретиться с Вами, постарайтесь, мисс Холкомб, воспользоваться этой встречей лучше, чем воспользовался ею я. Я совершенно уверен, что это необходимо, умоляю Вас, помните о моих словах».

Вот что он написал! Нечего опасаться, что я позабуду их. В моей памяти запечатлено каждое слово Хартрайта, имевшее отношение к Анне Кэтерик. Опасно хранить его! Письмо может попасть в чужие руки в результате самой простой случайности. Я могу заболеть, умереть, наконец. Лучше сжечь его, одним беспокойством станет меньше.

Оно сожжено! Пепел этого прощального письма – возможно, последнего, которое Уолтер Хартрайт написал мне, – серой кучкой лежит в камине. Неужели таков грустный конец этой грустной истории? О нет, не конец, конечно же это еще не конец!

29-е

Приготовления к свадьбе начались. Приехала модистка. Лора совершенно безучастна, совершено равнодушна к вопросам, которые обычно так волнуют всех женщин. Она предоставила все мне и модистке. Если бы бедный Хартрайт был баронетом и ее мужем, избранным для нее отцом, она вела бы себя иначе! Как взволнованна и капризна она была бы, как трудно было бы самой лучшей модистке угодить ей!

30-е

Мы каждый день получаем известия от сэра Персиваля. В последнем письме он уведомляет нас о том, что переделка в его доме займет от четырех до шести месяцев. Если бы маляры, обойщики и обивщики могли делать людей счастливее, а не только привносить великолепие в их жилища, я, конечно, интересовалась бы обустройством будущего дома Лоры. В сложившихся же обстоятельствах единственное место в последнем письме сэра Персиваля, которое не оставило меня совершенно равнодушной относительно всех его планов и проектов, это то, где он говорит о свадебном путешествии. Поскольку зима угрожает быть необыкновенно суровой, а также ввиду слабого здоровья Лоры, он предлагает повезти ее в Рим и остаться в Италии до начала следующего лета. Если его план не встретит одобрения, он в равной степени готов, хотя у него там и нет собственности, поселиться на зиму в Лондоне, в одном из наиболее комфортабельных меблированных домов, какой только удастся снять по этому случаю.

Не принимая во внимание моих собственных чувств (я обязана так поступить, и я так делаю), я совершенно уверена, что правильнее было бы предпочесть первый из предложенных вариантов. И в том и в другом случае наша разлука с Лорой неизбежна. Конечно, если они поедут за границу, эта разлука окажется более продолжительной, чем если они поселятся на зиму в Лондоне, впрочем, с другой стороны, я должна противопоставить этому неудобству пользу, которую Лора приобретет, проведя зиму в теплом климате. Кроме того, путешествие со всеми его радостями и удовольствиями, к тому же совершаемое впервые в жизни, да еще по одной из самых интересных стран на свете, обязательно поднимет ей дух и примирит с ее новым положением, иначе и быть не может. С ее характером, Лору едва ли развлекли бы столь обычные для Лондона удовольствия и увеселения. Они лишь еще больше увеличили бы первую тягость ее несчастного замужества. Я беспокоюсь за начало ее новой жизни сильнее, чем могу выразить это словами, но я вижу некоторую надежду для нее, если она отправится путешествовать, и никакой – если останется дома.

Странно перечитывать эту последнюю запись в моем дневнике и сознавать, что я пишу о замужестве Лоры и о расставании с ней так, как обычно пишут о решенных вопросах. Какими холодными и бесчувственными кажутся эти спокойные рассуждения о будущем. Но что еще мне остается теперь, когда назначенный день все ближе? Не пройдет и месяца, и она станет его Лорой, перестав быть моей! Его Лорой! Я решительно не способна примириться с мыслью, заключавшейся в этих двух словах! Душа моя оглушена, все чувства притупились от этих слов, словно я пишу не о ее замужестве, а о ее смерти.

1 декабря

Грустный, грустный день! У меня не хватает духа описать его во всех подробностях. Не найдя в себе сил обсудить с ней это вчера, я должна была рассказать ей о предложении сэра Персиваля относительно свадебного путешествия сегодня.

В полном убеждении, что я буду с ней везде, куда бы она ни поехала, бедное дитя – ведь она еще во многом сущее дитя – было почти счастливо при мысли о возможности воочию увидеть чудеса Флоренции, Рима и Неаполя. Сердце мое едва не разорвалось на части, когда я была вынуждена разрушить ее обманчивую мечту и поставить ее лицом к лицу с суровой действительностью. Мне пришлось сказать ей, что ни один мужчина не станет делить привязанность своей жены в первые месяцы после замужества с соперником – или даже соперницей, – вне зависимости от того, как сложится их жизнь в дальнейшем. Мне пришлось предостеречь ее, что возможность жить с ней под одной крышей во многом зависит от того, не возбудит ли мое поведение в качестве поверенной тайн его жены, ставшей между ними в начале их брака, в душе сэра Персиваля ревности или недоверия. Капля по капле я вливала в это чистое сердце и невинную душу горечь житейской мудрости, в то время как все высшее и лучшее во мне испытывало отвращение при исполнении этой гнусной задачи. Теперь все кончено. Она получила тяжелый, но неизбежный урок. Ее детские иллюзии исчезли, их развеяла моя рука, но лучше моя, чем его, – в этом все мое утешение – лучше моя, чем его.

Итак, первое предложение принято. Они едут в Италию, а я, с позволения сэра Персиваля, встречу их и останусь с ними жить после их возвращения в Англию. Другими словами, я первый раз в моей жизни должна просить о милости, просить о ней человека, которому я меньше всего желала бы быть обязана хоть чем-нибудь. Что ж! Думаю, ради Лоры я готова пойти и на большее.

2-е

Перечитывая свои записи, я вижу, что всегда отзываюсь о сэре Персивале в нелицеприятных для него выражениях. При теперешнем обороте дел я должна искоренить мое предубеждение против него. Не понимаю, как оно впервые поселилось в моей голове. Его определенно не было раньше.

Быть может, это нежелание Лоры стать его женой настроило меня против сэра Персиваля? Или, сама того не подозревая, я заразилась столь понятным в сложившихся обстоятельствах предвзятым мнением о нем Уолтера Хартрайта? Или же сомнение, так и не рассеявшееся в моей душе, несмотря на объяснение сэра Персиваля и имеющиеся в моих руках доказательства истинности его слов, заронило письмо Анны Кэтерик? Не могу объяснить себе мои чувства; я уверена лишь в одном: я обязана – особенно теперь – перестать относиться к сэру Персивалю с неоправданной подозрительностью, приписывая ему дурные намерения. Если у меня уже вошло в привычку всегда писать о нем в этой неблагосклонной манере, я должна отучиться от этой недостойной привычки, даже если бы мне пришлось вовсе отказаться от записей в моем дневнике, пока не состоится свадьба! Я серьезно недовольна собой. Не буду больше писать сегодня.

16-е

Прошло целых две недели, а я ни разу не раскрыла этих страниц. Я достаточно долго не прикасалась к моему дневнику, чтобы теперь вернуться к нему в лучшем и более благоприятном расположении духа, как я надеюсь, это относится и к сэру Персивалю.

За прошедшие две недели не произошло ничего примечательного. Наряды почти все готовы, из Лондона прислали новые дорожные сундуки. Бедняжка Лора почти не отходит от меня весь день; прошлой ночью, когда мы обе не могли заснуть, она пришла ко мне и забралась в мою постель поговорить со мной. «Очень скоро я лишусь тебя, Мэриан, – сказала она. – Я хочу быть с тобой, сколько это возможно».

Они должны обвенчаться в лиммериджской церкви, и, слава богу, никто из наших соседей не будет приглашен на церемонию. Единственным гостем будет наш старый друг мистер Арнольд, который приедет из Полсдина, чтобы присутствовать на свадьбе в роли посаженого отца Лоры; ее дядюшка чувствует себя крайне плохо, чтобы решиться покинуть свою комнату в такую суровую погоду, которая установилась у нас теперь. Если бы я не определил для себя, что отныне во всем буду видеть только светлую сторону, полнейшее отсутствие родственников-мужчин рядом с Лорой в столь важную для нее минуту могло бы погрузить меня в невеселые размышления и возбудить во мне недоверие относительно ее будущего. Но я покончила с мрачностью и недоверием, вернее сказать, я перестала упоминать о них в этом дневнике.

Сэр Персиваль приедет завтра. Он предложил, в случае если мы пожелаем, чтобы наше общение с ним происходило строго в рамках этикета, написать нашему пастору, дабы испросить у того любезного разрешения для сэра Персиваля на короткое время, пока не состоится бракосочетание, остановиться у него в доме. В сложившихся обстоятельствах ни мистер Фэрли, ни я не сочли нужным беспокоиться о пустых церемониях. В нашем диком болотистом крае, в этом огромном пустынном доме мы можем позволить себе не думать об условностях, которые так затрудняют жизнь обитателям городов. Выразив в ответном письме сэру Персивалю благодарность за его учтивое предложение, я просила его занять комнаты, в которых он останавливался во время его последнего визита в Лиммеридж.

17-е

Он приехал сегодня, и, как мне показалось, вид у него был несколько встревоженный и утомленный, хотя он и продолжал разговаривать и смеяться как человек, пребывающий в самом веселом расположении духа. Он привез ей в подарок несколько по-настоящему великолепных украшений, которые Лора приняла со всей возможной благосклонностью и, по крайней мере, внешним самообладанием. Я заметила лишь один признак происходившей в ней внутренней борьбы, хотя она изо всех сил старается сохранить невозмутимость в это тягостное время, – это ее внезапно появившееся нежелание оставаться одной. Вместо того чтобы уединяться, как бывало прежде, у себя, она, казалось, стала бояться заходить в свою комнату. Когда сегодня после завтрака я направилась наверх надеть шляпку для прогулки, Лора пожелала составить мне компанию; перед обедом она распахнула дверь между нашими комнатами, чтобы мы могли переговариваться, пока переодеваемся. «Заставляй меня все время что-нибудь делать, – сказала она, – постоянно быть на людях. Не позволяй мне погружаться в размышления – вот все, о чем я прошу тебя, Мэриан, – не позволяй мне думать».

Эта грустная перемена в ней только увеличивает ее привлекательность в глазах сэра Персиваля. По-видимому, он истолковывает происшедшую перемену в свою пользу. Лихорадочный румянец на щеках Лоры, лихорадочный блеск в ее глазах он приветствует, принимая их за возвращение ее красоты и веселого расположения духа. Сегодня за обедом Лора разговаривала с такой притворной веселостью и беспечностью, столь не свойственной ее характеру, что втайне мне хотелось заставить ее замолчать и увести к себе. Восхищение и удивление сэра Персиваля, напротив, трудно описать. Беспокойство, которое я наблюдала на его лице, когда он приехал, совершенно исчезло, и теперь он выглядит, даже я это вижу, лет на десять моложе.

Нет никакого сомнения – хотя какая-то странная внутренняя несговорчивость мешает мне принять это, – нет никакого сомнения, что будущий муж Лоры очень красивый мужчина. Правильные черты украшают любого человека – а у него правильные черты. Блестящие карие глаза чрезвычайно привлекательны как у мужчин, так и у женщин – а у него глаза блестящие и карие. Даже лысина, когда она такая, как у него, лишь надо лбом, скорее украшает мужчину, чем портит его, поскольку благодаря ей лоб кажется выше, а лицо – умнее. Грациозность, непринужденность движений, прекрасные манеры, умение поддержать интересную беседу – все это неоспоримые достоинства, и он в полной мере обладает ими. Нельзя винить мистера Гилмора за то, что, не будучи посвященным в тайну своей подопечной, он испытал удивление, узнав, что Лора сокрушается о предстоящем браке. Любой другой человек на месте нашего старого друга удивился бы не меньше. Если бы меня спросили сейчас, какие недостатки нахожу я в сэре Персивале, я указала бы только на два: во-первых, на его неусыпную неугомонность и излишнюю раздражительность, которые вполне естественно могут быть объяснены необычной энергичностью его характера; во-вторых, на его грубую, резкую, раздражительную манеру разговаривать со слугами, что, впрочем, может быть только дурной привычкой. Нет, я не могу и не стану оспаривать – сэр Персиваль очень красивый и очень приятный мужчина. Ну вот! Наконец я написала это и рада, что с этим покончено!

18-е

Чувствуя себя сегодня утром уставшей и подавленной, я оставила Лору в обществе миссис Вэзи и вышла пройтись в одиночестве; в последнее время я почти совсем отказалась от своих ежедневных послеполуденных бодрых прогулок. Я выбрала сухую дорожку, которая вела через вересковую пустошь к ферме Тодда. Я сильно удивилась, увидев по прошествии получаса приближающегося ко мне со стороны фермы сэра Персиваля. Он шел быстрым шагом, помахивая тростью и, как обычно, высоко подняв голову. Полы его охотничьего кафтана развевались на ветру. Когда мы встретились, он, не дожидаясь моих расспросов, тотчас сообщил мне, что ходил на ферму разузнать, не получали ли мистер и миссис Тодд каких-либо известий об Анне Кэтерик со времени его последнего визита в Лиммеридж.

– И разумеется, вы узнали, что они ничего не слышали о ней?