Бабушка, которая хотела стать деревом

– Даже близким? – удивилась я.

– Особенно близким, – кивнула мама.

– То есть ты и мне не веришь?

– Верю, потому что ты всегда подтверждаешь свои слова. Вот этими записками и отчетами. Молодец.

Меня это тогда потрясло до глубины души. То есть, если бы я не выкладывала перед мамой отчеты, записи, она бы и мне не верила? Получалось, что так.

Наверное, поэтому я всегда верила людям. Их словам. Верила, что не все врут, не все способны украсть. Многие, безусловно, но не все человечество.

Считается, что дети часто обманывают, чтобы избежать наказания за проступок, отомстить или просто разозлить. Меня в детстве часто обвиняли во лжи лишь потому, что я была ребенком, подростком. Мол, да наверняка все придумала. Но я никогда не обманывала, пусть и в ущерб себе. Такой же выросла моя дочь. Она не умеет врать, даже привирать. Органически. Я действовала в знак протеста, говоря только правду, чтобы доказать собственной матери, что ее теория о глобальной лжи не всегда верна. А дочь Сима делала так, потому что ложь противоречила ее натуре. Все об этом знали. И учителя, и дети. Принимали как данность. Если что-то случилось, надо было спросить у Симы – что именно произошло. Она могла повторить все в точности, такая у нее особенность. Она не дает оценку – кто прав, кто виноват. Просто пересказывает события. Это тоже удивительная черта характера – не выгораживать тех, кому симпатизируешь, не делать виноватыми тех, кто тебе не близок. На нее никто не обижался. Знали, что она не умеет по-другому.

У всех свои моральные травмы. Свои триггеры – эмоциональные, материальные. Мой супруг, например, во все поездки берет зонт. Пусть дождя не то что не предвещается – его в принципе никогда не случалось в то время в том регионе. Все хочу спросить, какая у него была моральная травма в детстве, что он не расстается с зонтом? Я же вожу с собой продукты, кофе и турку. Отовсюду забираю еду – яблоко из самолета, конфеты из гостиницы. Я спокойно переношу голод – наоборот, стараюсь не есть и не пить в поездках. Но вдруг рядом окажется ребенок, который захочет есть, а нечего? Я была таким ребенком. Или вдруг кому-то станет плохо, упадет сахар, ребенку сделается нехорошо до обморока? На этот случай в моей сумке всегда лежит кусковой сахар и шоколадка. В подростковом возрасте я часто падала в обмороки. И много раз меня откачивали совершенно посторонние женщины. Теперь я сама такая женщина.

По арендным квартирам всегда многое можно сказать и о хозяевах, и о жильцах. Люди забывают вещи – это неизбежно – или оставляют за ненадобностью. Если заглянуть на дальнюю полку в кладовке или в гардеробной, куда обычно складывают забытые вещи, можно составить портрет жильцов. А если открыть верхние полки на кухне, то и образ жизни хозяев становится понятным.

В последней отпускной съемной квартире мы оставили зонтик для пляжа. Он сломался в первый же день – муж так его открыл, что одна секция сложилась и больше не открывалась. Я как могла починила, но зонтик все равно косил на один бок. Он выглядел немного несчастным по сравнению с остальными на пляже. Но служил нам верно – не улетал, как уж мог создавал тень, больше не ломался. В нашей семье всегда так – мы держимся из последних сил. Дочь требует, чтобы я зашивала или штопала ее носки, муж не может расстаться с драными шортами. Я все время что-то подшиваю, пришиваю, чиню, латаю. Вещи в нашем доме живут очень долго. Старые папины джинсы дочь перешивает в валики-подушки от сквозняков в виде улиток или в черепашку. Из старых носков шьет зайцев. Футболку с невыводимым пятном перекрашивает в стиле тай-дай, с размытыми узорами. И не то чтобы я не могла купить ей новую.

Муж надел рубашку поло, которой столько же лет, сколько мне.

– Ты видел дырку? – уточнила я.

– Я знал, что ты заметишь, – огорчился муж, понимая, что с вещью, которая, кажется, специально сделала на себе дырку, чтобы уже наконец уйти на покой, все же придется расстаться.

В арендованных квартирах я всегда оставляю соль, специи, моющие средства для следующих жильцов, точнее хозяек. Иногда риелторы специально показывают ящик, в котором ничего нельзя брать. Что там хранится? Однажды я увидела упаковки с чаем для похудения и целую коллекцию разных средств от набора веса. При этом модные современные весы, стоявшие в ванной, были сломаны. Я тоже всегда хочу похудеть, но, как однажды сказала мама моей близкой подруги, «худеть надо дома, а на отдыхе – наслаждаться едой». Хозяйка той квартиры явно не была знакома с мамой моей подруги, которая бы сказала: «Если мужчине не нравится твоя грудь, попа, лицо, то пусть сделает себе пластику и любуется! Ты-то тут при чем?» Она же говорила: «Молодость всегда привлекательна, пока не открывает рот».

Мне пришлось купить себе очки для чтения – по возрасту. По вечерам тяжело уже читать мелкий шрифт. Вдаль в этих очках смотреть нельзя. Заказала себе еще цепочку для очков, чтобы они болтались на шее и я их не искала, что происходит все чаще. Домашние хохочут и просят сдвинуть очки на нос и что-нибудь сказать. Мне не до смеха. Я говорю как учительница по труду в очередной моей школе – ее звали Мальвина Михайловна. Она, кстати, очень гордилась своим именем. Все ученики ее звали Маля, что совершенно ей не нравилось. Мальвина Михайловна сдвигала очки на нос и говорила всегда гнусавым голосом. До переезда в богом забытый северный поселок она работала в органах опеки. И не избавилась от привычки ходить с проверкой по домам проблемных учеников. К нам она заходила регулярно, хотя я вроде как проблемной не считалась, но была слишком странной, как она говорила, по сравнению со «средней температурой по больнице». То есть отличалась от остальных детей. Я ей твердила, что в моем случае – это нормально. Рассказывала про бесконечные переезды и смену школ. Но Маля все равно «взяла меня на карандаш» – она любила фразеологизмы и расхожие выражения. Мальвина Михайловна, забыв, что она простая учительница, а не представитель органов, решительно шла на кухню и открывала холодильник, чтобы проверить, чем кормят ребенка. Кормили всех одинаково плохо, и в холодильниках у всех была одна и та же картина – ничего. Какие-то консервы, болтавшиеся на задней полке. Овощи и фрукты, положенные детям, стоили как квартира в бытовке. Конечно, никто их не покупал. Да и завозили раз в год или по большим праздникам.

– Вот! – восклицала Мальвина Михайловна, указывая на пустые полки.

– Малечка, хочешь бульончик?

Мама называла ее Малечкой. Бульон был сварен «сложный» – из синей по цвету и совершенно нежующейся курицы, клубня картошки, старой моркови, огрызка чеснока и луковицы, с которой приходилось снять три слоя, чтобы она перестала пахнуть гнилью. Но мама знала трюк, привезенный с юга: если посыпать сваренную курицу солью, закрыть сверху еще одной тарелкой, то самая жесткая и перемороженная сто раз тушка магическим образом размягчится, буквально распадется на волокна и станет невероятно вкусной. Выловленные из бульона картошка с морковкой, присыпанные солью, превратятся в гарнир. А в бульон можно покромсать остатки несъеденного мяса, досыпать макарон, еще картошки, лаврового листа и чеснока не пожалеть, и будет суп на завтра и послезавтра. Любую самую старую и серую картошку можно замаскировать сметаной, сыром и запечь в духовке. Моя мама, конечно же, не знала, что по-французски это блюдо называется «гратен». Но вкус – один в один. А вот любимое всеми в те времена мясо по-французски, обильно залитое майонезом и запеченное в духовке, к французской кухне не имеет никакого отношения. Впрочем, как и отечественный майонез к соусу.

Малечка пила бульон, потом кофе и забывала, зачем пришла. Уже уходя, всегда мне твердила: «Ты, когда поешь, потом полежи, пусть жирок завяжется». Худоба тогда считалась признаком болезни или недоедания.

В школы меня принимали не за знания, а за мамин сложный бульон или ее адвокатские услуги, о чем я прекрасно знала и не тешила себя мыслью, что родилась гением или какой-то особо талантливой. Я понимала, чего стоило перевести меня в следующий класс без всяких экзаменов в середине года – бутылка коньяка или вина, дефицитная палка салями. Сейчас мама на рынке иногда рассказывает, что она мать писательницы, и ей за меня дают в подарок пучок петрушки или укропа. В салоне красоты выдают зефирку к кофе. Так что ничего не меняется.

Съемные квартиры. Маме было все равно, где жить. Она легко меняла жилье, города, срываясь с места в один вечер. Ее не пугали бытовые условия, которые не всегда были приспособлены к нормальной человеческой жизни. Иначе почему она согласилась поехать на Север, жить в бытовке, где наледь на окнах была не только снаружи, но и внутри. Мама шутила, что, если ей понадобится приложить лед к вывихнутой ноге, его всегда можно сгрести с подоконника. Продукты тоже хранились на подоконнике, холодильник не требовался.

Таких женщин, как моя мама, тогда было много. Возможно, в нашем окружении, не знаю. Та же Мальвина Михайловна все время рассказывала про свою прошлую жизнь на Большой земле. Как ездила на дачу, какое у нее было кресло-качалка. Как любила сидеть за столом под старой яблоней. Какой в спальне стоял шкаф, еще бабушкин: резной, большой, запиравшийся на ключ. А ключ от сарая тоже был большим и удивительным, как и замок, настоящий, со сложными прорезями. Такой ломом не вскроешь и отмычку не подберешь. Ключ к нему был самым большим и самым красивым. Я запомнила, как трепетно учительница рассказывала про связку ключей, которую всегда носила с собой. Ключи и ключики имелись от всего на свете – самый маленький от личного секретера, тоже еще бабушкиного. Крышка откидывалась под наклоном, как старые школьные парты. «Сейчас таких уже нет. Не делают», – говорила Мальвина Михайловна. Еще она рассказывала про чайный сервиз, японский, в котором фарфоровые чашки были настолько тонкими и хрупкими, что их страшно было брать в руки. Про круглую люстру с абажуром с длинными кистями, каждую из которых украшали маленькие хрусталики. Старую скатерть с вышитыми бабушкой узорами по краю. Все это было куда интереснее уроков. Я слушала замерев.

Однажды мама попросила Мальвину Михайловну забрать меня к себе на несколько дней – уезжала в командировку, а присмотреть за ребенком было некому. Я представляла, как окажусь в доме учительницы, где все будет так, как она рассказывала, – абажур с кистями, удивительный чайный сервиз, скатерть. Мне очень хотелось хоть недолго пожить в таком доме.

Квартира учительницы была далека от картинки, которую я себе нарисовала в воображении. Целых две комнаты – королевские условия по тем временам, мы с мамой жили в одной, в коммуналке. А тут – отдельный вход, отдельный санузел, никаких соседей. Но внутри ничего не было, даже лишних чашки, ложки и вилки, за которыми мне пришлось возвращаться домой. Мальвина Михайловна обходилась одной тарелкой, одной ложкой, одной вилкой и одной чашкой. На кровати – старое детское одеяло, такие же лежали во всех детских садах и больницах тех лет. Казенные. Зеленые или красные с белыми полосками. У меня в детском саду было красное. У Мальвины Михайловны – зеленое. Кухню освещала голая лампочка. Занавесок не было. Как и ковров или хотя бы коврика. На кухне – старая кастрюля и старая же сковородка, явно доставшиеся от сердобольных соседей.

– Мальвина Михайловна, а почему у вас так? – не сдержавшись, спросила я.

– Ну я же здесь не навсегда, временно. Какой смысл обустраиваться? – ответила учительница.

Когда спустя три года мы с мамой уезжали домой, в Москву, на Большую землю, Мальвина Михайловна все еще жила в поселке. Все с той же голой лампочкой на кухне и детским одеялом в качестве покрывала на кровати. Она говорила, что уедет вслед за нами. На следующий год уж точно… Да, «нет ничего более постоянного, чем временное». Это я тоже запомнила с детства, поэтому в каждом новом доме обосновывалась как в собственном. Подстраивала условия под себя, а не себя под условия. Муж смеялся, что я сразу вешаю коврик с лебедями над кроватью, развожу огород на участке и завожу дружбу со всеми соседями. Так, наверное, и было. Но я бы не смогла жить с голой лампочкой всю жизнь, как Мальвина Михайловна, которая так и не уехала на Большую землю. Надеюсь, она хотя бы люстру повесила.

Тетя Таня, так следившая за освежителем в туалете, никогда не мыла пол в уборной. Коммуналка на четыре комнаты. На стене висел график дежурств – кто когда убирает квартиру. После тети Тани никто дежурить не хотел. Она мыла только одну конфорку на плите, объясняя тем, что только этой и пользовалась. Никогда не убирала в прихожей, потому что не она наследила, и мыла полы исключительно до выхода из своей комнаты. Остальная уборка, как правило, доставалась мне – как не вымыть общий коридор? Как не убрать в подъезде? Мама возмущалась, ругалась с тетей Таней, но по графику наша очередь всегда шла сразу за ней, и я отдраивала плиту, холодильник, отмывала ванную и туалет. Обычно шла битва, кто будет дежурить после нас – усилий никаких прилагать не требовалось. Мама смеялась, я падала без сил. До сих пор так. Я могу все отмыть, зубочистками отчистить холодильник, перемыть окна, но потом не в состоянии работать. Мама мне всегда говорила, что быт убивает творчество, мозг и желания. Да, она была права. Она работала, я убирала. У меня не оставалось сил на уроки, сочинения. Но в то время считалось по-другому. Если ты не делаешь что-то по дому – не готовишь, не отдраиваешь, не вымываешь, – значит, просто ленишься. Любое проявление усталости считалось банальной ленью. Девочки-подростки впахивали, иначе и не скажешь, как взрослые женщины. Никто не беспокоился, какие тяжелые ведра с водой они поднимали, сколько килограммов картошки тащили из магазина. Я смотрю на свою четырнадцатилетнюю дочь, которая еще ребенок, нежная, ранимая, и не понимаю свою маму – как она могла такое допустить? Как позволила мне повзрослеть раньше времени?

– Ой, ну что ты сравниваешь? – как-то ответила она. – Ты была совсем другой. И время было другое.

Да, наверное. Наше поколение умело выживать, и этих навыков мы сейчас отчаянно не хотим для своих детей. Чтобы им не пришлось стирать на руках постельное белье, кипятить его в здоровенных бадьях, без конца драить туалет за соседями, стоять в очередях, готовить, снова мыть, снова готовить.

Многие женщины моего возраста до сих пор живут с этим комплексом – если они не приготовили обед на пятерых, не перегладили белье, не отмыли раковины, полы, значит, лентяйки. А то, что эти женщины еще работают, зарабатывают, не имеет никакого значения.

Когда мы жили в Москве, мама всегда вызывала службу «Заря». Приходили девушки, которые мыли окна, убирали, приносили продукты, гуляли с детьми. Маму осуждали все соседи, всем подъездом, домом. Но если ты убиваешься, ведя хозяйство, кормя большую семью, про себя, творчество, можно забыть. На съемных квартирах, после наших с мамой переездов, я это ощутила сполна. Мне было не до уроков, вообще ни до чего. Надо было найти сковородку, кастрюлю, перемыть окна, вытрясти ковры-половики. Мама работала, оставляя быт на меня – девочку-подростка. Я хотела учиться, но сил не оставалось. Утром встать, до школы сбегать в магазин, отстоять очередь. Принести добытое. После школы бегом домой – приготовить. Опять в магазин, куда завезли продукты. Очередь, давка. Дело не в месте – север или юг, город или деревня. На юге – другие заботы: прополоть огород, собрать с картошки колорадских жуков. Полить огород, собрать урожай. Опять полить и прополоть. Сорняки росли быстрее урожая. Протрясти подушки, одеяла, все развесить на веревках, чтобы прожарились на солнцепеке. Подмести двор. И за воротами тоже. Накормить кур, убрать в курятнике. Притащить из магазина мешок с мукой – надо брать, больше в этом месяце не завезут. Присмотреть за маленькими детьми соседки – та убежала в сельпо за сахаром или маслом. Нагреть воду – горячей не было, – а до этого натаскать ее с уличной колонки. Перемыть посуду. Перемыть обувь – опять вся в глине и песке. Оттереть сковородки. Помыться самой остатками воды. Уже в ночи пришить белый воротничок на школьную форму. Сил не осталось, поэтому стежки крупные, неровные, лишь бы держался. За это точно завтра попадет от классной руководительницы, Альбины Альбертовны, которая чуть ли не каждый день устраивала девочкам проверку – отгибала воротничок, разглядывая, насколько аккуратно он пришит. Если плохо – отправляла домой перешивать. С воротничков Альбина Альбертовна переключалась на ногти учениц – всегда со следами чернозема или грязи. А как иначе, если ты работаешь в огороде или отмываешь обувь? За ногти учительница домой не отправляла – у нее в ящике стола хранились маникюрные ножницы, которыми она мастерски орудовала, отрезая «под мясо». Воротничок хорошо пришит, маленькими стежками, ногти чистые, тогда проверка головы. Плохо расчесалась? Альбина Альбертовна аж в ладоши от восторга хлопала и из того же ящика, где хранились ножницы, доставала гребень, предназначенный для вычесывания вшей. Сейчас такие гребни продаются в комплекте с шампунем, поскольку вши из нашей жизни, пусть и не деревенской, а городской, никуда не исчезли. А тогда этот гребень считался дефицитом, можно сказать, роскошью. Альбина Альбертовна использовала его как обычную расческу, раздирая голову учениц до крови, вырывая пучки волос. Хоть укричись, что тебе больно. Без толку. Так учительница приучала нас к личной гигиене и опрятности.

На Севере же всем было наплевать на воротнички, ногти и волосы. Школьные платья не носили, поскольку был велик риск отморозить себе все, что только можно. Носили рейтузы, сверху какие-то штаны, обычно мужские. Свитера, телогрейки – в школе всегда было холодно. Раздевались только по случаю торжественных линеек, выступлений в Доме культуры и прочих важных мероприятий. Мерзли, стучали зубами, пели в хоре синими губами и играли на музыкальных инструментах не гнущимися от холода пальцами. Прическа наших учителей тоже не волновала. Например, Ирина Константиновна, учительница физики, всегда ходила в шапке, никогда ее не снимала. Мы даже гадали – какая у нее прическа, есть ли вообще волосы на голове? Физичка верила, что важно держать голову в тепле, тогда оно и по телу разойдется. Я ей поверила, когда мой сын, путешествовавший по Карелии на байдарках, говорил, что главное – спать в шапке.

Что еще я усвоила из своего детства? Капронки – капроновые колготки, тоже, кстати, большой дефицит и ну очень модно, – на юге совершенно невозможно носить. Они от жары прилипают к ногам, тут же появляются пятна пота и ужасный запах. Жарко в них так, что бежишь в туалет и сдираешь, забывая про затяжки и стрелки. На Севере эти же капронки прилипают к ногам уже от холода. И их невозможно снять с красных, опухших от обморожения ног. А снять очень хочется, хоть вместе с кожей – лишь бы избавиться.

На юге волосы всегда завиваются сами собой. Север даже намека на кудри не предполагает. Волосы висят унылыми соплями, жесткими и тусклыми. На юге ты хочешь спать от жары, зноя, проваливаясь в мутный сон. На Севере – от холода. То же мутное забытье, только без надежды проснуться. На юге можешь спать сколько хочешь – днем, вечером, – это считается нормальным: вздремнуть на полчасика. На Севере тебя начинают будить, там спать долго нельзя, это опасно. Надо двигаться.

На юге можно получить тепловой удар, на Севере – угореть от обогревателя. На юге – утонуть, захлебнувшись теплой морской волной, или позволить унести себя течением реки, но это не быстрый процесс, на Севере – умереть сразу же от погружения в ледяную реку.

На юге можно отравиться фруктами, на Севере – грибами. На юге боролись с мухами и комарами, на Севере – с тараканами. На юге белье выжаривалось на солнцепеке, на Севере выносилось на мороз.

На юге кормили обедом или ужином, варили кофе, на Севере – предлагали чай, конфеты, торт, что-то сладкое, полноценную еду, а кофе – никогда.

И главное отличие для меня. На юге были запахи – мяты, чабреца, тархуна, липы. Мяса или рыбы. Помидоров. Кажется, даже редиска имела запах. Зеленый лук пах удивительно, петрушка росла колосьями, а не жалкими пучками. Лук был красный, а не белый. На Север травы не завозили – невыгодно, слишком дорого. Помидоры и огурцы тоже попадали редко, под спецзаказ. Лук имелся, гнилой. На Севере отсутствовали все запахи, к которым я привыкла с детства. Вообще никаких не было – ни еды, ни вина, ни земли. Север не пах курятником и огородом, виноградной гроздью или кизиловым вареньем. Именно это меня потрясло больше всего. Когда у города, поселка отсутствует запах – старых домов, калиток, белья, которое сушится на веревке во дворе, не важно, – для меня это страшно. Я не умею жить в местах без запаха, без вкуса. Я помню, что каждый день умоляла маму уехать с Севера домой, в Москву. Лучше, конечно, к бабушке в южную деревню, но хотя бы в Москву, которая тоже имела свой запах – булочной, кондитерской, машин, автобуса, метро.

Мы жили в южном городке в очередной съемной комнатушке. Все дороги в городке вели вверх. На всех – ямы, колдобины, остатки брусчатки с прошлого века. Ничего не ремонтировалось. Местные ходили в разбитых тапках, сандалиях – в той обуви, в которой уверены. На наших глазах женщина на невыносимо высоких каблуках подвернула ногу и распласталась на дороге.

– Ну зачем на каблуках-то? – спросила ее подбежавшая местная жительница.

– Зря, что ли, везла? – всхлипнула пострадавшая. – Надо было хоть один раз надеть.

Да, моя мама тоже рассуждала похоже – надеть хоть один раз, выгулять вещь, а там хоть растяжение связок, хоть сотрясение мозга. Главное, не зря везла туфли.

Бытовые неурядицы. Сломался, не греет утюг? Ну и ладно, можно встряхнуть белье и повесить ровно на сушилке. Потом на теле само разгладится. Душ стреляет водой в разные стороны? Легко приспособиться – встать под ту струю, которая пшикает сильнее. Унитаз не сливает? Если подождать и нажать на слив два раза, смоет. Опытным путем проверено. Раковина засорилась? Так и ладно. Нужно подождать, когда вода медленно сольется.

Я так не умею, из-за чего считаюсь очень плохим арендатором. Съемная квартира. В коридоре перегорели две лампочки из трех. На кухне горят только те, что над плитой. Звоню хозяевам, риелтору, через которого сдавалась квартира. Все удивляются – можно ведь включить напольный светильник в гостиной. И другие жильцы не жаловались, что света мало. Я начинаю сходить с ума. Поменять лампочки – плевое дело. Но жильцы ждут, что это сделают следующие арендаторы. Не их квартира, не родная. Все проблемы – засоренный слив в душе, давно сломанная морозильная камера – накапливаются. Я приезжаю и начинаю все чинить, доводя риелторов до истерики. После меня остается работающая техника, появляются новые швабры и тряпки для уборки и много чего еще. Я никогда не знала, на какое время мы переехали в другой город, поэтому начинала жить будто навсегда и будто квартира не съемная, а наша. Дом. Хотя нет, все не так. Я считала, что если живу в чужой квартире день, два, неделю, то должно быть хорошо мне. И если раздражают мигающие лампочки или неработающий кондиционер, плохо становится мне. Значит, надо починить. Именно поэтому с возрастом все тяжелее создавать дом на новом месте, в съемной квартире. Я слишком часто все выстраивала по кирпичику, каждый раз веря, что навсегда. Запас энтузиазма в строительстве и обживании с нуля иссяк. Но бытовые мелочи по-прежнему бесят, не дают расслабиться.

Дом на семь квартир с общим входом. Три из них сдаются. В одной постоянно живет хозяин, и он считается «главным», имеет право делать замечания случайным гостям, постояльцам. От сильного ветра или неудачного захлопывания входная дверь сломалась. Остается или закрывать на ключ, или не запирать вовсе. Можно починить, ничего сложного. Заело. Любой пьяный слесарь справился бы за пять минут. Но нет. Тут целое дело. Точнее, никакого. Никто не чинит. Никому не надо. Только главный хозяин радуется, закрывая дверь на все четыре оборота ключа. И верхнего замка, и нижнего. Жильцы съемных квартир стоят у калитки, ищут нужный ключ, переживают, что никак не находится. Но тот главный жилец – хозяин не спешит вызывать слесаря. Я у него спросила, не выдержав, почему бы это не сделать? Если он не хочет, то могу и я. Мужчина обиделся. Ответил, что я не понимаю.

На следующий день он переставил мне сушилку. Она никому не мешала, я меняла постельное белье, и хотелось спать на сухих простынях. Лишь поэтому выставила на общую территорию – веранду.

– Спасибо. Я не знала, что сушилка должна стоять вон там, – сказала я соседу-хозяину.

– Это не я, – ответил он, но больше мою сушилку не переставлял.

Очень многое зависит от соседей. Но тут уж как повезет. На нашем балконе – мы опять жили на съемной квартире – находился настоящий ботанический сад. Я прочитала, как поливать разнообразные цветы, хотя в моем доме, кроме кактусов и суккулентов, ничего не приживается, и все они в комнатах детей – сын любит кактусы во всех видах, а дочь разводит суккуленты. Это отдельное искусство. Но чужие цветы было жалко, поэтому я их поливала согласно графику, который вычитала на сайтах по садоводству.

Однажды, когда я сидела на балконе и читала, через перегородку появилась рука с садовой лейкой и полила пальму. Потом я увидела, как эта же рука дотягивается до другой пальмы. Видимо, хозяйка, сдавшая жилье, попросила соседей поливать цветы. У нас сложился немой диалог, условные знаки. Я оставляла лейку на балконе, давая понять, что сегодня полила цветы. Соседи в этот день их не трогали. Есть разные способы невербального общения, но тот – через цветы – мне очень понравился. Мы с соседями понимали друг друга без слов. И прожили две недели, сохраняя прекрасные невидимые отношения.

Потом нам пришлось переехать. Место было прекрасное – старый город. Цветник располагался в патио – на общей террасе. Хозяин квартиры, который нас приютил на две недели, заверил, что этим пространством с видами на крыши, закаты и прочие красоты, а также деревянными лавочками, стульями, столом мы можем пользоваться. Имеем полное право. Но я с детства знала, что значит жить на птичьих правах. Как говорят школьники, «знала, но забыла». Да, так бывает. Если ты платишь за проживание, чувствуешь себя хозяйкой. Если ты в гостях, пусть и на длительный срок, ты никто. Сосед переставлял лавки в патио по собственному вкусу, предварительно заливая их водой, чтобы никто не мог на них присесть. Стулья были перевернуты и так стояли на столах как знак, что они не предназначены для гостей. Сосед щедро прямо перед входной дверью разбрасывал содержимое банки, приспособленной под пепельницу. Банка стояла спрятанная в углу и припорошенная листьями. Курящие временные жильцы покорно собирали окурки и выходили курить на улицу. Почему нельзя было курить в патио, в открытом пространстве, никто не спрашивал. Главный жилец диктовал свои правила. Никто не мог доказать, что это делал именно он, но больше вроде как некому.

Все это мне было знакомо, шло из детства: знай свое место. Тетя Зина могла скинуть с веревки сушившееся во дворе белье, потому что была недовольна – Анжелка нашла жильцов, а она – нет. Белье ни в чем не повинных жильцов валялось на асфальте, но тетя Зина считала себя правой. На общей кухне она могла отставить с конфорки чужую кастрюлю с варящимся супом и поставить свою. А что такого? Она здесь хозяйка, и ей решать, на какой конфорке варить суп. Чужую квартиру драишь так, как со своей не убивался. И все равно не так – то на кастрюле остался жир, то на сковороде царапина. Чувствуешь себя виноватой, а значит, придется платить. Дело не в жильцах, не в чистоте – только в деньгах.

Именно поэтому я не могу жить, приглядывая за чужими животными и цветами. Когда живешь «за присмотр», «по доброте душевной», плата оказывается в разы больше, чем арендная. Пришел счет на воду? Это вы виноваты, а не сосед, который забыл закрыть поливалку. Жить на птичьих правах я не могу, точно знаю. К почти пятидесяти годам убедилась. Мне нужны мой стол, мой стул, мои чашки для кофе и чая. Мне нужны мои сковородки и кастрюли, а не чужие, в которых все не то и не так. И тех, самых нужных, никогда не обнаруживается. Зато бесполезных – целый ящик. На столе стоит огромная грозная машина, соковыжималка. Ею точно никто никогда не пользовался. Мне даже сдвинуть ее страшно. В ящике лежат глиняные креманки для десерта крем-брюле. Но нет самой простой формы, чтобы запечь курицу в духовке. Есть щипцы для омаров, но нет банальной толкушки для картофельного пюре.

Забытая детская игрушка. Сколько слез было пролито из-за потери? Крем от целлюлита, крем от морщин, лекарство от запоров, геморроя – холодильник тоже хранит много человеческих тайн. Они у всех одинаковые. Из ящика в коридоре вываливаются туфли на высоченных каблуках с силиконовым вкладышем, чтобы было удобнее ходить. Рядом – мужские ботинки с ортопедической стелькой. Я думаю, почему эти люди – муж и жена – не смогли поговорить о вкладышах и стельках? Может, не развелись бы? Зачем оба страдали? Ради чего? Чтобы потом иметь на полке солнцезащитный крем пятьдесят плюс и масло для загара? Крем, судя по дате производства, явно от бывшей жены, а масло – от молодой возлюбленной, не боящейся преждевременного старения. Природные молодость и естественный загар – верный афродизиак. Ничего привлекательнее в косметологии еще не изобрели.

Арендные квартиры все-таки честнее. Заплатил, и живешь. Когда тебя пускают «пожить» – это всегда жизнь взаймы, что ли. Ты понимаешь, что хозяин тешит собственное самолюбие, делая широкий жест. И ты, воспользовавшись щедрым предложением, обязан быть благодарным. Иногда это действительно искренне, от всей души и сердца, а иногда нет. Бывает, что хочется спросить – сколько заплатить, чтобы не ехать? Только ты уже там и обязан выказывать благодарность, раз уж согласился на подобную сделку.

В детстве я копалась в чужих огородах, пропалывала чужие палисадники, стояла на рынке и торговала чужой черешней, которую надо было непременно продать. Закатывала соленья и компоты, выставляла банки для просушки на заборе, кормила кур, мела двор. Мама научила меня не быть благодарной, а выживать, то есть работать. Делать то, что требовалось хозяевам, – мыть, драить, пропалывать. Если живешь бесплатно, все равно плата потребуется. Работаешь за кров.

– Зачем ехать куда-то, если мы не можем за это заплатить? – спрашивала я.

– Разве тебе плохо на море? – удивлялась мама.

Да, мне было плохо, потому что моря я не видела. А когда появлялось свободное от бытовых хлопот время, уже ничего не хотелось – ни моря, ни дискотек, ни прогулок. Только лечь и уснуть, не приходя в сознание от усталости. Мама могла жить бесплатно, выиграв для хозяев квартиры дело как адвокат. Разделив другую жилплощадь, например. За это ей разрешали пожить месяц-два. Но ее усилия, работа, время не стоили той халупы, которая доставалась нам для проживания. Мама радовалась, я не понимала. И сейчас не понимаю. Лучше заплатить и стать хозяйкой хотя бы на две, три недели, чем жить на этих самых птичьих правах.

Сын смеется, что я перед приходом домработницы все убираю, меняю полотенца и постельное белье, выношу мусор, чищу духовку и плиту. Меня так приучили с детства, когда никаких домработниц и уборщиц не существовало. Мама решила, что нам пора переезжать в другой город, и я стирала следы нашего пребывания – отмывала, зачищала. Мне всегда было жаль наших сковородок и кастрюль, поэтому я засовывала в них свои вещи и укладывала в чемодан. Осенняя куртка прекрасно помещалась в кастрюлю. А в половник можно запихнуть колготки. Когда мы уезжали, я всегда плакала. Мне было жаль оставлять купленный нами чайник или полотенца. Я тяжело расставалась не с местом, а с бытом: ножами, вилками, тарелками. Мама отмахивалась, говорила, на новом месте мы все купим новое. Новое – это ведь хорошо! Зачем так убиваться по старой сковородке? Я твердила маме, что у этой сковородки самая удобная ручка, на ней никогда ничего не подгорает и она самого нужного размера. Мама, увлекшись работой, не готовила, предоставив это мне, поэтому про сковороду ей было неинтересно. А про новую жизнь на новом месте – очень. Она всегда верила, что новый город, поселок, дом, квартира, принесут ей счастье. Вот именно там она наконец его и обретет, раз уж старое место принесло лишь разочарование.

Так получилось, что у меня эта вера отбита с детства – новое место может принести новые проблемы, заботы, хлопоты, поэтому я так цепляюсь за чашки и ложки. А еще ножи, которые должны резать, а не стоять красиво, как декорация, на кухне. В съемной квартире найти подходящий нож – та еще проблема. Не для всех, конечно же, но для меня – колоссальная.

С возрастом это становится важным. В молодости да – все легче, проще. Но когда ты уже отстроил свой дом, причем несколько раз, перетащил весь любимый скарб, прибил все гвозди и подобрал все полки, расставил на них книги, очень тяжело выдирать эти гвозди и вбивать новые. Иногда на это просто не хватает моральных сил.

Мы до сих пор с мамой разные. Она в свои семьдесят четыре года хочет затеять очередной бессмысленный ремонт или поменять надоевший диван. Я сохраняю, реставрирую, покрываю лаком, шью новые чехлы на старую мебель, которую когда-то выбрала. И я помню, как покупала каждый стул в своей квартире, каждую табуретку. Наверное, поэтому мне близок деревенский уклад, где ничего не меняется годами, десятилетиями. Рынок как находился на площади, так и находится. Приедешь в село через тридцать, сорок лет, дома не узнаешь, но рынок будет на том же месте. И торговец мясом, точнее его сын или уже внук, окажется за тем же прилавком.

Да, человек удивительное существо – он привыкает, приспосабливается. И я тоже. Но иногда что-то прорывается из детской памяти. Если в детстве я поливала огород хозяев, сдавших нам с мамой жилье на лето, я буду поливать цветы в любом доме, где окажусь. И в любом городе ищу рынок, знакомлюсь с мясником, выбираю, у кого покупать овощи и фрукты. Но всегда хочу вернуться домой – к своим чашкам и плошкам, на свою кухню. Взять кухонное полотенце в руки, повязать фартук и почувствовать себя хозяйкой дома. Я что – птичка? Это фраза той самой тети Нины. У нее была взрослая дочь, жившая в другом городе, которая периодически приглашала свою маму приехать – в отпуск, отдохнуть, повидаться. На деле же – посидеть с внуками. Тетя Нина говорила, что очень хочет повидаться, но не хочет спать на раскладушке в детской комнате. И не хочет сидеть с внуками, пока дочь с мужем будут купаться или гулять по вечерам. Она тоже хочет купаться и гулять. Дочь обижалась, тетя Нина возмущалась. И произносила эту фразу: «Я что – птичка?» – имея в виду жизнь на птичьих правах.

Репетиция

– Самвел! Ты с ума сошел? У тебя маразм или этот… который мужчина с фамилией, которую я не могу запомнить? Как? Альц… что? Какой геймер? Геймер – это тот, кто в компьютерах разбирается. Что? Откуда я знаю? У меня племянник геймер! Мой Аркаша так и сказал. Я запомнила, чтобы гордиться! Зачем ты хочешь купить эти билеты? Ты хотя бы посмотрел, сколько они стоят, или закрыл глаза и пальцем не туда ткнул? Почему ты не попал в ювелирный магазин и не купил мне случайно серьги, о которых я мечтала? Если что, я покажу тебе, куда тыкать! Там доставка бесплатная, как ты любишь. Скажи мне, зачем Аркаша с утра пишет, какое я хочу место в самолете? Разве я куда-то лечу? Почему он говорит, чтобы я спросила у дяди, который его попросил купить билеты? Аркаша, мой любимый племянник, разве он мог так расстроить любимую тетю? Нет! Значит, говори мне сейчас, пока я еще не схватилась за свое больное сердце. Почему мы летим не на Мальдивы, куда я всегда мечтала попасть, вместе с новыми серьгами, которые ты мне так и не купил? А летим в дом твоей матери, пусть земля ей будет пухом и дай ей бог здоровья на том свете. О, не смотри на меня так. Я не знаю, что нужно говорить, когда речь идет о моей любимой покойной свекрови и о том, что она не хотела, чтобы я жила в ее доме. Ты мне скажи, что я должна говорить и что делать, когда мой муж сошел с ума и купил эти билеты!

Карина, тбилисская армянка, счастливо жила в Москве последние двадцать пять лет и владела маленьким салоном красоты. Точнее, хозяином салона был ее супруг, которого все называли дядя Самвел. Именно «дядя», а не просто по имени. Но если бы кто-то посмел напомнить Карине, кто настоящий хозяин, она бы… даже страшно представить, что бы она сделала. Впрочем, она сама так и говорила: «Даже не знаю, что я сделаю! У меня будет эффект!» Под «эффектом» она подразумевала состояние аффекта, оправдывающее любые действия. Конечно, дядя Самвел хотел завести овощную лавку, но Карина решила, что маникюр-педикюр, прическа, укладка куда более выгодное вложение. Какая женщина выйдет из дома без маникюра? Никакая не выйдет, это же позор. Соседки не поймут и начнут версии высказывать: «Что случилось? Почему без маникюра? Заболела? Муж бросил? Налево посмотрел? Денег не дает? Нет, точно Паркинсон начался – руки трясутся, поэтому и маникюр не можешь сделать. Нет, Альцгеймер – забыла, что записалась в салон. Ой, дочка у нее забеременела не пойми от кого, вот сама себе ногти и подстригла, чтобы с внуком возиться. Кто ж подойдет к младенцу с ногтями? Как дочка? Нет! Сын привел в дом невесту, а та уже с таким животом, что смешно свадьбу играть. Ни одно платье не налезет. Ой, ну какой сын? Он давно женат! Это муж уехал на заработки и завел себе там новую семью. Нет, это точно не причина. Если муж так поступил, то зачем такой муж? Надо в салон бежать, делать маникюр и искать себе нового! Точно говорю, болезнь. Может, грибок какой? Говорят, такие вирусы сейчас в городе ходят, что не знаешь, от какого начинать таблетки пить. Может, новый какой появился, который на ногти действует?»

«Паркинсон! Альцгеймер! Дочка!» И так по кругу.

Вот и не знаешь, какой вариант хуже, то есть лучше. А если соседки языки распускают, то все, проще умереть, лишь бы не слушать их предположения. Но перед смертью надо обязательно маникюр сделать. Сплетницы обязательно проверят, как лежишь – с маникюром или без. Если без, тогда уже умер, а все равно от них покоя не будет. Внукам будут припоминать, как их бабушка в гробу лежала в неприличном виде. Так что дядя Самвел оказался в женском царстве, где без конца варился кофе, клиентов угощали сладостями, могли накормить обедом, налить коньяку, если вдруг случилась головная боль. Ведь всем известно, что таблетки от головной боли не помогают, как авторитетно заявляла Карина, только коньяк. В салоне всегда случался легкий дурдом, никто никуда не спешил, запись на определенное время считалась недоразумением и условностью. Но клиентская база быстро набралась из знакомых, знакомых знакомых, случайных посетителей, ставших постоянными, которые готовы были приходить и приезжать в этот салон за атмосферой кавказского гостеприимства, за чашкой вкуснейшего кофе, который Карине присылали посылкой из Тбилиси и который она лично варила в старой джезве, за ощущением немного сумасшедшего дома, где каждого выслушают, посмеются, посочувствуют.

Здесь не было тайн – все знали, как зовут детей, мужей, тетей, дядей. И если клиентка считала свекровь невыносимой, ее все горячо поддерживали. Если после невестки в салон приходила свекровь и жаловалась уже на невестку, ее тоже горячо поддерживали. Отчего-то в этом салоне становилось легко, будто ты оказался не в столице, а в тбилисском дворике или в ереванском – не важно. Тут всегда были рады детям, которых закармливали сладостями, зацеловывали и затискивали. Пришедшую на маникюр молодую маму усаживали в кресло, а ребенка в коляске выдавали дяде Самвелу, отправляя гулять в парк. Дядя Самвел с кем только не гулял – что ни день, другая коляска. Мамочки в парке удивлялись: какой прекрасный дедушка! Столько внуков! Дядя Самвел молчал и улыбался. Он знал, где в колясках хранятся соски, погремушки, термос со смесью, памперс и салфетки на случай, если ребенок проснется. Когда поначалу дядя Самвел объявил, что не собирается менять памперсы, Карина ему такой скандал закатила, что он быстро передумал.

– Если я превращаю Наиру в блондинку и выщипываю ей брови, то и ты будешь менять памперсы! – закричала Карина. Наира была старшей сестрой дяди Самвела, жгучей брюнеткой с такими бровями, с которыми могла справиться только Карина. – У нее везде волосы растут, и усы есть, и борода! Так ей мало, она еще хочет, чтобы я ей руки делала! Я спрашиваю: Наира, где твои брови и где руки? А она отвечает, что очень недалеко, и руки мне под нос вот так нагло выставляет, как ты сейчас от погулять с бедным ребенком отказываешься! Если сейчас же не пойдешь гулять с коляской, я позвоню Наире и скажу, что она может ходить с усами и бородой сколько захочет!

Дело в том, что Карина владела уникальным навыком эпиляции с помощью двух скрученных нитей. Никаким другим способам Наира не доверяла. Процесс был завораживающим. Клиентки, давно собиравшиеся уйти, задерживались, чтобы посмотреть, как это происходит. Карина владела нитями искусно, скручивая и раскручивая их с невероятной скоростью и точностью.

– У Наиры нет усов и бороды, – тихо заметил дядя Самвел, почесывая густую щетину.

– Конечно, нет! Я их удаляю! – воскликнула Карина. – Чтобы все думали, что у нее от природы такая гладкая кожа, как у младенца. И она такая блондинка, будто у нее папа натуральный блондин! Нет, альбинос! Боже, ты не знаешь, чего мне это стоит! Так что сейчас не расстраивай меня и уже возьми коляску и иди в парк! И поменяй памперс! Да, еще спой песню, эти погремушки только раздражают!

– Кого? – уточнил дядя Самвел.

– Меня, конечно! Но если мне неприятно, значит, и ребенку тоже, – пожала плечами Карина. – Тебе было бы приятно, если бы перед твоим носом что-то трясли? Эти молодые мамы сначала себе бы так сделали, а потом ребенка мучили. Ребенок должен человеческий голос слышать, а не это тилень-белень.

– Да, дорогая, – отвечал с тех пор дядя Самвел и шел гулять в парк, так и не признавшись, что ему это очень нравилось. А возмущался он, потому что так требовали традиции – детьми занимаются женщины. Погремушки он никогда не использовал. Если ребенок просыпался или начинал хныкать, дядя Самвел доходил до ближайшей лавочки, садился, доставал из коляски ребенка и позволял малышу ухватиться за свой нос. А там было за что хвататься. Увидев такой нос, ребенок тут же переставал плакать – то ли от ужаса, то ли от восторга. Как с гордостью подчеркивала Наира, которой тоже досталась эта характерная семейная черта, в профиль она – Нефертити.

В общем, ничто не предвещало. Карина, как всегда, жаловалась на давление и сердце, делала специальную гимнастику от морщин на шее и в зоне декольте, рассказывала клиенткам, какая она в молодости была неописуемая красавица. Вот просто слов нет какая. И тут вдруг получила сообщение от обожаемого племянника о регистрации на рейс. Дядя Самвел в это время тихонько дремал на диване в коридоре, пока Карина не разбудила его своими криками.

– Я просто хочу домой, – сказал дядя Самвел.

– Зачем? – ахнула Карина.

– Попрощаться со всеми перед смертью, – ответил спокойно дядя Самвел.

– Перед чьей смертью? Моей? Ты мне инфаркт хочешь сейчас устроить? – Карина схватилась за сердце.

– Нет, Карина. И перестань уже кричать, – строго и решительно заявил дядя Самвел. – Я умираю и хочу повидаться со всеми родственниками. Мы много лет не виделись.

– Почему ты решил умереть? – Карина, кажется, испугалась по-настоящему. – Тебе плохо? Сердце болит? Давай вызовем врача! Почему мне заранее не сказал, что умираешь? Почему я всегда обо всем узнаю последней? Ты меня совсем не любишь!

– Карина, я тебя люблю, но чувствую, что скоро умру. Перестань кричать наконец. Дай мне тишину в конце жизни. Мы полетим домой, и я смогу со всеми проститься.

– Самвел! – Карина закричала так, что собаки под окнами салона залаяли от неожиданности.

После долгих выяснений с участием всех родственников оказалось, что дядя Самвел объявил о своей неизлечимой болезни. Какой? Никто не знал. Все спрашивали Карину – ее телефон не умолкал, но она не знала, что ответить. Муж не сказал ей, от чего собрался умирать. Карина перерыла все ящики в доме, надеясь найти результаты обследований, направления на анализы, но ничего не обнаружила. Кажется, Самвел решил умереть просто так. То есть покончить с собой, как решила Карина. А что ей еще оставалось думать? Она поделилась собственной версией со всеми клиентками, и все в один голос заявили, что это невозможно. Дядя Самвел не наложит на себя руки вот так просто. Ни с того ни с сего. Он не станет расстраивать Карину самоубийством, ведь она ему этого точно не простит! Он прекрасно это знает, поэтому зачем ему такие проблемы? А Карина их точно устроит!

– Иногда мне хочется его самой задушить, чтобы уже успокоиться! – восклицала Карина. – Я спрашиваю, он молчит. Сидит целыми днями в кресле и молчит. Но хотя бы ест. Если он просит сделать ему долму, это ведь хороший знак? Кто же идет вешаться, если поест долму, да? А я такую долму сделала! И пироги испекла. Самвел целый съел! Зачем ему после пирога руки на себя накладывать? Нужно пойти спать, да? Еще печенье испекла, гату, – он ее в детстве любил. Так целую тарелку съел.

Клиентки заверяли, что после пирогов и печенья никто не пойдет прыгать с моста и накладывать на себя руки другими способами. Они даже после кофе, сваренного Кариной, жить хотят, не то что после пирога и долмы.

– Самвел, зачем ты меня мучаешь? – заламывала дома руки Карина. – Зачем позоришь? Мне позвонила тетя Нина и спросила, от чего ты умираешь, вдруг у нее тоже такая же болезнь? И как я должна была ее успокоить? Я же не знаю, чем ты болен! Звонила тетя Софа и спрашивала, почему я тебя не лечу? И что я должна была ей ответить? Что я не знаю, от чего тебя лечить? Скажи, что мне говорить людям?

– Придумай что-нибудь, – отмахнулся Самвел.

– А я что делаю всю свою жизнь? – возмутилась Карина. – Только я не могу придумать, от чего ты умираешь! Дай мне хотя бы намек! Ты даже не кашляешь! Кажется, я быстрее тебя умру с такими нервами. Но я тебе сейчас скажу, что ты должен говорить родственникам! Так и скажи: «Карина умерла из-за меня. Потому что я делал ей нервы».

– Карина, успокойся, я не умру, пока со всеми не повидаюсь. Давай ты сейчас будешь как воспитанная женщина и помолчишь наконец. Хватит вопросов.

– О, ты еще и рот мне закрываешь! Если ты еще раз скажешь, чтобы я помолчала, тебе придется не мне рассказывать о своей смертельной болезни, а всему городу! Уж я тебе это обеспечу! Посмотрю, как ты скажешь тете Нине: «Помолчи, женщина!» Ох! Да она тебе живому вскрытие сделает, чтобы узнать, отчего ты умирать собрался.

– Карина, успокойся, я не умираю. Просто хочу всех повидать. Мы столько лет не были дома, – признался Самвел.