Тут ветер забушевал. Закружил в воздухе прошлогодние жёлтые листья; заскрипели сухие сучья на деревьях, и хрупкие листочки, шелестя, зароптали на вихрь, который своим шершавым гребнем безжалостно прочёсывал их.

Каг на холмике прислушивался и при минутном затишьи, уловив отдалённые голоса, вздрогнул, и от ужаса рот его наполнился горькой слюной.

Но пока ещё он не терял надежды. Не ошибся ли он? Снова спал ветер, и тогда лис уже отчётливо различил человеческие голоса и собачий лай.

В отчаянии бросился он к норе. Разразилась буря. Бумага металась и, оторвавшись от палки, которую егерь воткнул в землю, огромными скачками понеслась в лес.

Углядев и в этом хитрость, Каг всё ещё выжидал, но голоса раздавались уже поблизости. Победив страх, кинулся он в родной дом, который так преданно любил. Стоявшая возле лисят Инь от испуга чуть не бросилась на мужа, когда он скатился вниз.

– Выноси малышей! Выноси немедленно! Здесь человек.

– А страшилище? – заскулила Инь.

– Страшилище улетело. – Каг свирепо оскалил зубы. – Выноси, а то… – И по его взгляду было видно, что он растерзает Инь, если она не послушается.

Лисица в отчаянии стояла над тёплой сопящей кучкой своих детёнышей.

– Неси этого. – Подскочив к Инь, Каг сунул ей в пасть самого красивого лисёнка, Вука. – Оставь его возле озера, около брошенной норы. Беги!

Инь с Вуком в зубах исчезла, как тень. А Каг, дрожа от нетерпения, то вскакивал, то ложился. Куда запропастилась Инь? Он поспешил к выходу: не идёт ли она? Инь неслась со всех ног. Каг отполз, чтобы впустить её. Трясясь от ужаса, скатилась она в логово.

– Каг, Каг нам конец… Они здесь! Над ними дрожала земля.

Толчки всё усиливались, и лисам казалось, у них отнимают воздух, солнечный свет. Они задыхались. Всемогущий человек готов был уже впиться в них своими когтями. В них и в лисят. Зловещий скрежет смерти звучал в ушах, и Инь бросилась на землю, чтобы, глубоко зарывшись в неё, выжить. Сыпался песок, углублялось логово, но Инь лишь выразила этим своё отчаяние, как человек, который, упав в воду, хватается за плывущую рядом шляпу.

Вокруг лисьей крепости теперь со всех сторон доносились удары. Воинственным, пронзительным лаем заливались собаки. Забившись в угол, Каг с ужасом ждал, что будет, но теперь уже он трясся всем телом не только от страха, но и от смертельной ярости.

В нём кипела жажда выжить, спасти малышей и бесследно исчезла прежняя суетливость. Инь лежала, заслонив собой детёнышей, и только по тому, как беспрестанно вздымались её бока, видно было, что она примет участие в бою, если он завяжется.

Они не сводили глаз со входа в нору.

– Не пустить ли нам сначала Чуфи? – раздался голос егеря.

– Можешь пустить обеих, – пробурчал ещё кто-то. – Чёрт знает, сколько их там.

– Боюсь, господин старший егерь, им негде будет повернуться.

– Ну, тогда давай Чуфи. Только бы не стряслась с ней беда, ведь другой такой собаки не сыщешь.

– С ней беда, господин старший егерь? Она вынесет их сюда, как жалкие тряпки. Взять их, Чуфи!

Старая такса ткнулась носом в нору. Она почуяла запах врага, и с дикой яростью лая, скрылась в лисьей крепости. Чем глубже она забиралась, тем глуше звучал её злой беспощадный лай. Оба охотника ждали с ружьями наизготове, – ведь нередко случается, что, перепрыгнув через собаку в логове – лисьей спальне и столовой, – которое бывает иногда величиной с огромную корзину, лиса выскакивает из норы. В таком случае без ружья не обойтись.

Такса пробиралась всё дальше, и её лай уже едва долетал до людей.

Каг видел, что в коридорчике сгущается мрак. С лаем спускался старый палач, и у Инь вся шерсть встала дыбом. Тревога за жизнь в них обоих уже погасла, и осталось одно желание: кусать, вгрызаться зубами и мстить за лисят, которых тщетно они берегли, жалели, любили.

Чуфи ввалилась в логово, и её пронзительный визг услышали даже наверху.

– Уже схватила! – засмеялся егерь.

Глаза таксы ещё не привыкли к темноте. Не заметив Кага, она набросилась на Инь, которая показалась ей тощей, слабой, неспособной к сопротивлению.

Путь к бегству был открыт перед Кагом, но он видел, что всё уже потеряно, любимая Инь в беде, преданная ему Инь, которая родила прекрасных малышей и вызывала зависть самых замечательных рыцарей среди лис. Каг не мог допустить, чтобы растерзали его жену.

Первый удар по морде собака получила от Инь. Лисица билась, спасая своих детёнышей, и хотя Чуфи, вцепившись в неё мёртвой хваткой, подмяла её под себя, Инь тут же прокусила кривую лапу таксы.

А Каг – он отличался силой, – схватив Чуфи за шиворот, оттащил от жены; его зубы, знаменитые лисьи зубы, впились в собачий загривок, и Чуфи, отпустив Инь, стала с визгом взывать о помощи.

Старший егерь услышал её вой.

– Ну вот, я ж говорил! Скорей пусти Фицко! Если с Чуфи что-нибудь стрясётся… – И он так посмотрел на егеря, что тому стало не по себе.

Каг не отпускал Чуфи, истекавшую кровью, но сильная такса изранила ему всю грудь. Инь уже почти ничем не могла помочь мужу, еле живая, она загораживала детёнышей, возле которых шёл бой; однако и она, собрав остатки сил, вцепилась в Чуфи.

Тут в логово спустился Фицко. Сначала он налетел на Инь, укусившую разок и его, но о дальнейшем ей не суждено было узнать: пёс зубами перегрыз ей позвоночник, и она мёртвая упала возле лисят, которых защищала до последнего дыхания.

– Фицко! – прохрипела Чуфи. – Фицко, помоги мне, лис прикончит меня.

Каг видел, что Инь, его любимая, погибла. Страх перед смертью и злость слились у него в одно дикое сумбурное чувство и, притиснув Чуфи к стене, он из последних сил кусал и кусал её.

Но ей на помощь пришёл Фицко. Каг знал, что это его последний бой. Отпустив обессилевшую Чуфи, он сцепился с Фицко. Такса впилась Кагу в горло, но он напоследок содрал с её морды целую полоску кожи; потом огонь жизни стал гаснуть в лисе, и когда такса встряхнула его так, что у него затрещали кости, он испустил дух, лишь его лапы несколько минут ещё шевелились, точно он хотел убежать от чего-то, от чего убежать нельзя.

Он уже не чувствовал, как Фицко поволок его из норы, как не чувствовала этого и Инь. Кривоногий пёс с окровавленной мордой вытащил из норы двух лисиц. Без всякой радости выслушивал он похвалы и только по привычке вилял хвостом, совершенно измученный после сражения, в котором Чуфи пострадала ещё больше. Старая такса не могла пошевельнуться. Она слышала зов хозяина, но передние лапы у неё были перебиты, и голова не поворачивалась.

– Бери лопату! – распорядился старший егерь, – может, Чуфи где-нибудь застряла. Надо же мне было тебя послушать. Такую чепуху только ты и мог присоветовать.

– Ну, пожалуйста, господин старший егерь…

– Молчи! За тысячу звонких монет я не уступил бы Чуфи даже родному брату.

Огорчённый егерь копал и думал про себя: «Разрази громом всех лисиц!». Если Чуфи погибла, ему, конечно, нечего соваться с просьбой о повышении по службе, лучше сбежать отсюда куда-нибудь. А ведь он обещал своей невесте к рождеству непременно сыграть свадьбу.

Егерь рыл, пыхтел и очень сокрушался об участи Чуфи, что, впрочем, не могло ей ничуть помочь.

Потом пришли рабочие с лопатами, и постепенно открылась вся лисья крепость, построенная Кагом с такой любовью для себя и прекрасной Инь, которая теперь уже потухшим взором смотрела в пустоту, и над ней с жужжанием кружил жук мертвоед.

В логове нашли Чуфи. Она была ещё жива. Старший егерь, крайне раздражённый, но до последней минуты не терявший надежды, стал сразу молчаливым и грустным. Он очень любил Чуфи. Когда она была ещё щенком, он принёс её в кармане домой, и с тех пор их связывала крепкая дружба. Тщетно звал он верного друга. Чуфи лишь скулила. Вскинув глаза, порой она устремляла на хозяина такой молящий и страдальческий взгляд, словно говорила:

– Прекрати мои муки! Пусти пулю мне в голову!

И лишь по движению её рёбер было видно, что она ещё дышит. Потом и дышать перестала, и над ней закружилась трупная муха, прекрасно знающая свой час.

Старший егерь смотрел на помощника как на убийцу.

– Гляди, Боршош, гляди, – проговорил он и, отвернувшись, стал тереть глаза, сказав, что туда попал комар.

Но дело уже шло к полудню, а комары, как известно, среди дня исчезают.

Егерь не осмеливался взглянуть на своего начальника. Он молчал и поднял опущенные до того глаза, лишь когда старший лесничий, не прибавив больше ни слова, пошёл домой. Позже нашли и лисят. Их было семеро, – ведь лишь Вука удалось спрятать матери, но, засыпанные землёй, они не подавали признаков жизни.

Один всё-таки как будто шевелился. Стряхнув с него песок, егерь подул ему в рот, и тогда лисёнок открыл глаза.

– Ну, ладно, может, ты исправишь то, что напортил твой отец, – пробурчал Боршош и сунул его в свою охотничью сумку.

Он решил вырастить лисёнка, приручить его и подарить старшему егерю.

Потом Кага, Инь, лисят и Гуфи положили на дно ямы. Вместе с ними засыпали землёй прекрасную лисью крепость. Нежно обнимая их и холмик своими корнями, старый дуб тихо шелестел на ослабевшем ветру, словно ничего не случилось.

Егерь брёл домой. В его сумке сидел лисёнок, вокруг смеялся лес, и под кустами звенели ландыши.

Он шёл, понурив голову, иногда бормотал что-то, но слова «моя милая» точно вылетели у него из головы.

Вук тем временем лежал в камышах на берегу озера и ждал мать, а она всё не шла. Не было рядом ни братьев, ни сестёр, с которыми он привык играть. Пробуждающимся инстинктом лисёнок чувствовал какую-то беду, особенно когда слышал собачий лай, но не подозревал, что глаза, окружавшие его, навеки закрылись.

После того как шум стих и земля нагрелась на солнце, он заснул. А когда проснулся, стало уже прохладней, ветер улёгся и удлинились тени от колышущихся камышей. «Когда же придёт мама?» – думал Вук, и когти голода впивались ему в живот.

Порой над ним пролетала какая-то тень; он, моргая, следил за ней, и рот его наполнялся голодной слюной, – ведь над ним проносилась дикая утка Таш, а вкус её нежного мяса лисёнок помнил так же хорошо, как деревенские детишки – вкус пряника с праздничной ярмарки.

Но и другие тени мелькали в вышине. Клекочущие, острокрылые, плавно качающиеся тени, от которых Вук прятался, хотя ему никогда не говорили, он сам знал, что они опасны.

Как травоядное животное не ест ядовитых растений и домашняя птица – ядовитых ягод, так и лисёнок, начав передвигаться и едва открыв глаза, сразу умеет отличить добро от зла и понимает лисью речь, состоящую из звуков и движений.

Свернувшись клубком на своём мягком ложе, Вук ждал с нарастающим нетерпением. Над озером цапли шумно ссорились из-за ночлега на высоком дереве, стоявшем на берегу, – ведь уже сильно стемнело, и лягушачий народ уже исполнял свой обычный вечерний концерт.

Вук не решался пошевельнуться. – За мной придут, – подбадривал он себя, но эта уверенность постепенно ослабевала, и он чувствовал, ему чего-то недостаёт, чего не могли уже восполнить мёртвые, покоившиеся под высоким дубом.

Тени сливались, и шелестящее море камышей окутывалось серым дыханием сумерек. Стая диких уток пролетала над Вуком; он поднял голову, но сразу опустил: враждебный гул нарушил покой спящих вод, и тут же где-то в воздухе крякнула утка. Выстрел прозвучал вдали, но в чутких ушах лисёнка он отозвался оглушительным грохотом.

Вук, дрожа, прижался к земле, а утка, описав дугу, упала поблизости от него в камыши. Он и её испугался, но уже не так сильно, и подумал: вот обрадуется мать, когда он покажет ей Таш, у которой замечательно вкусное мясо. Вук глотал слюнки, – он был уже очень голоден.

Но мать всё не шла. Смолкли шорохи, свистящий полёт диких уток, гвалт цапель; только лягушачий народ усердно распевал на сотни голосов, гармонично сливавшихся в общий хор.

Лисёнок зашевелился. Когти голода, словно колючки, всё больней впивались ему в живот, и ветер доносил дразнящий тёплый запах Таш. Вук дрожал от возбуждения. Он уже справился бы играючи с живой мышью, с кротом, но утка была слишком велика для него. Он пошёл к ней, остановился, снова пошёл и, наконец, жалобно расплакался.

– Я один, я маленький. Есть хочу, – тихо скулил он; потом всё громче:

– Я один, я маленький. Что мне делать? Есть хочу!

Тогда из-за холма, где было темно и вздыхали высокие сосны, отозвался низкий голос:

– Чей сын ты там, кровинка моя?

– Я сын Кага и совсем ещё маленький. Помогите лисёнку Вуку!

Чужая лиса побежала к расступившимся перед ней камышам, бесшумно, как молчаливый вздох.

– Иди ко мне, Вук, сын Кага, – прошептала она.

Вук направился к незнакомке, но из-за голода он оставил Таш с болью в душе. Тут над ним зажглись два живых фонарика, два загадочных лисьих глаза, и незнакомка обнюхала Вука, маленького дрожащего лисёнка.

– Как же ты спасся? – спросила она.

– Я не спасался, – всхлипнул Вук, – меня принесла сюда мама, я ждал её, но она не идёт.

Из его слов Карак, одинокая лисица, поняла, что лисёнок ещё не знает, что у подножья высокого дуба лежат уже только мёртвые.

– Успеет ещё узнать, – подумала она и вслух сказала:

– Инь, твоя мать, не может придти за тобой. Она послала меня, Карак. Я тебе с родни. Пойдём со мной. Ты умеешь ходить?

– Далеко от дома я ещё не бывал, но всё-таки ходить умею.

– Ну, тогда пошли. – Карак сделала несколько шагов, но Вук не тронулся с места.

– Ты не понял? Иди, иначе я задам тебе трёпку!

– И… и Таш мы тут бросим? – принялся снова всхлипывать Вук.

– Какую Таш? Где она? – разозлилась Карак, решив, что это детские фантазии.

– Над водой что-то прогремело, – с восторгом объяснил Вук, – и Таш упала возле меня. Я даже сейчас чувствую, там ею пахнет. – И влажный лисий нос точно указал направление.

Карак тоже принюхалась, но ничего не учуяла в неподвижном воздухе.

– Чёрт знает, что ты чувствуешь! – ворчала Карак. – У меня нос тоже не деревянный…

– Но я чувствую, – настаивал на своём страшно голодный лисёнок. – И покажу.

– Ну, покажи, – вышла из терпения Карак. – Но если там Таш уже нет, то я выдеру тебя, предупреждаю заранее.

Вук усердно перебирал ножками, шелестя сухими камышами, а Карак не спеша шла за ним. Вскоре она подняла голову. Налетевший ветерок принёс запах утки. Покачав головой, она подумала:

– Кровь старого Кага! Ещё не видно малыша в молодой травке, а такой нюх. Карак, старая лиса, ты приобрела клад, так береги его.

– Постой, сынок, – сказала она погодя. – Ведь ещё на вершине холма почуяла я запах Таш, но хотела тебя проверить. Вижу, нюх у тебя будет хороший. А теперь пропусти меня вперёд. Вдруг она от тебя улетит.

Но утка не могла улететь. Она уже испустила дух. Дробь, как видно, попала ей не только в крыло. Она была ещё тёпленькая.

Карак тоже была голодна, но не забыла о Вуке, – дала ему большие куски и только дивилась аппетиту лисёнка.

Лягушки звонко распевали, над озером с шумом носились летучие мыши, звёзды смотрели в озеро, и в самой глубине вод отражались их яркие лики.

От утки остались одни перья, и Вук удовлетворённо облизывал уголки рта. Он привык к запаху Карак и, поскольку был сыт, считал её старой знакомой.