Живая жизнь. Штрихи к биографии Владимира Высоцкого. Книга 2

Игорь Шевцов и Давид Боровский в фойе Театра на Таганке, 1981 г.

Фото А. Стернина

Речь шла о Валерии Янкловиче, но я, не знавший тогда об их дружбе, сказал довольно бестактно:

— Если не будет второго режиссёра студийного, вы погибнете, Володя!

— Да я их… всех передушу! — смеётся он. — Они все на меня пахать будут! А? Будут!

В этом нет позы. И я, знавший степень цинизма пресловутого «среднего звена» в нашем кинематографе, зная их низкие зарплаты, преданное и одновременно наплевательское отношение к делу, — я вдруг сразу понимаю, что оно так и будет: к Высоцкому пойдут работать все! И не за страх, а за совесть.

У меня с собой чемоданчик — ночной «Стрелой» я еду в Ленинград, там, в Репино, семинар приключенческого фильма, на семинар я еду в первый и последний раз в жизни.

— Ничего, ничего, я тебя отвезу на вокзал, — обещает Володя, — успеешь!

Всей толпой поднимаемся наверх, к нему. Пальто бросаем в одну кучу на диван. Разбредаемся кто куда по квартире.

— Вот телеграмма Збандута, — показывает он. — Ну, мы знаешь, какое дело сделаем! Где сценарий?

Говорят тут всё и обо всём. Скоро уже ничего понять нельзя, и сразу само собой и естественно получилось у меня — «ты», Володя, и час, который остался до поезда, уже не час, а так — пятиминутка.

— Всё, ребята! — я вскакиваю, — опаздываю! А то, Володя, едем на семинар?

— Может поехать? — задумывается он, и тут же: нет, не могу…

Я одеваюсь.

— Подожди, я тебя отвезу, — он влезает в рукава дублёнки, — по дороге поговорим.

В машине — на вокзал.

— Ну, расскажи о себе, — требует он.

— Да чего рассказывать… К своему однофамильцу отношения никакого не имею. (Иван Шевцов — печально известный автор полутора десятков романов, тогда ещё, кажется, не ставший членом Союза писателей.)

Он смеётся.

— Работал у Чухрая в экспериментальном объединении. Сейчас всё кончилось.

— А-а… Хорошая была затея, я слышал.

Дальше — провал, не помню, как разговор выскочил на альманах «Метрополь».

— Володя, твоя подборка в «Метрополе» производит странное впечатление. Не плохое, нет, но странное. По выбору стихов.

— Да нет, — он не обижается, — там была причина. Мне важно заявить, что… (вот здесь он сказал очень удачную формулу, которую я, к сожалению, не упомнил. А смысл был таков: «показать, что я есть и есть такой литературный жанр». Он это иначе сказал, и очень точная получилась формула, даже красивая.)

Другая тема.

— Расскажи про сценарий. Как это всё появилось?

Рассказываю, что планировалось на Рашеева, что Рашеев хотел делать мюзикл, и говорил, что песни будет писать Юлий Ким, а главную роль сыграет Высоцкий.

— Почему же, если я играю, должны быть песни Кима? — Он не обижается, но удивляется. — Ким — это прекрасно, но странный вариант…

И вот уже оживляется:

— Нет, мюзикла не надо! Но нужна компания единомышленников! (От этой мысли он естественно переходит на следующую, но самый этот переход я не помню, а выдумывать не хочу.)

— Вот в конце пятидесятых мы жили втроём: я, Вася Аксёнов, Андрюша Тарковский… Я тогда в кино за трёшку, за пятёрку бегал сниматься. Знаешь, как песни писал? Ночью вскакивал или сидел до утра, чтобы их порадовать новой. (Слово «порадовать» он употребил, это помню точно.)

Может быть, я что-то не так понял про это общежитие втроём, но имена Тарковского и Аксенова он назвал тогда именно как имена близких друзей, для которых писал первые свои песни.

— Хорошее было время, — сказал он. — Ушло…

У Ленинградского вокзала вышли из машины, обнялись, расцеловались. Я заметил, что его тут же узнали — смотрят.

— В общем, я читаю сценарий, а ты позвони послезавтра.

Я позвонил ему из Репино, но он ещё не прочитал. Потом на другой день — снова не прочитал. Извинялся, говорил, что какие-то печальные неожиданные дела. Наконец, прочитал.

— Там есть у тебя много любопытного, но мне надо другое. Возвращайся — сядем работать!

В последнюю неделю декабря мы встречались почти ежедневно. Вечером я приезжал к нему на Малую Грузинскую. У Володи всегда были люди. Всегда шум, гам. Он то играл спектакли, то уезжал на концерт, а потом, наговорившись, накричавшись вдоволь, все понемногу расходились, и мы начинали работать. Уже наступала поздняя ночь.

Фрагмент черновой рукописи сценария к/ф «Зелёный фургон»

Он говорил, фантазировал. Однажды наговорил целую кассету, я с ним спорил, мы страшно, по-чёрному, матерились, а потом сломался диктофон. Жалко, если он стер кассету. Я же дома только расшифровал её для работы. Там был его живой голос, темперамент — и это звучало убедительно, а втолкать всё это в сценарий никак не удавалось. Он фантазировал, разрывал сюжет, активно проигрывал роли разных персонажей, сыпал одесско-еврейским жаргоном и при этом почему-то всё время называл одного из героев, начальника оперативной части угрозыска (сокращённо начоперот) — начапортом. Всё, что было можно, я сначала старался втискивать в сценарий, но возникали противоречия, нелепости в тексте, и я… терялся.

Приближался Новый год, Володя собирался ехать на дачу, где сидела Марина и — «там мы всё сделаем». Я не знаю точно, была ли там Марина, но он так говорил. И я к нему на дачу в Пахру так и не выбрался — заболел гриппом. Он же попал в автомобильную аварию, разбил машину. Сева Абдулов и Валерий Янклович попали в больницу. Началась длинная и сложная история, о ней лучше расскажут друзья — я тогда подробностей не знал. Я ему звонил несколько раз, но ему было не до сценария.

Дальше трудно восстановить в деталях, как мы работали, но несколько длинных ночных разговоров пока ещё в памяти, отчётливо вижу «картинку» — так фрагментами и передаю.

* * *

Глубокая ночь. Володя угомонился и пошёл к себе спать. Я остаюсь за письменным «таировским» столом в кабинете, записываю. Через час-полтора он вдруг заходит:

— Ну, как?

— Да вот, пишу.

Видно, что ему не спится. А мне, конечно, болтать с ним куда интереснее, чем писать сценарий. Я подбрасываю «ветки в костёр»:

— Володь, а зачем тебе это кино вообще? При том бардаке, который там сейчас, ты же просто утонешь в рутине.

— Знаешь, а мне надо!

— Ты пишешь прекрасные вещи. Есть просто гениальные. — Я не хочу льстить, но и не сказать, что так думаю, не могу, раз уж поехало.

Он усмехается, и в этой усмешке вдруг видно что-то… не знаю… незащищённость какая-то, неуверенность… (Очень точно это схвачено на американской фотографии, где он держит гитару у лица, но так я видел фотографию тогда, а сейчас это выражение неуверенности вдруг исчезло. Как у Ахматовой: когда умирает человек, изменяются его портреты — Прим. 1989 г.)

— Я давно удивлялся, Володя, твоей рифме. Кажется, Брюсов утверждал, что трёхсложная рифма в русском языке — редкость, а у тебя — сплошь и рядом… Нет, правда! — тороплюсь я.

Вот его слова:

— Для меня рифмовать не составляет никакого труда. Самое простое дело, я почти времени на это не трачу. Проглядел «Словарь русских рифм» (я о таком словаре не знал) — там для меня мало нового. Но дело не в этом. Мне нужно менять поле… Актёрство, лицедейство — это я не люблю. Ненавижу!!! — это вдруг прозвучало так страстно, что я удивился.

— Песни? Ну, это всегда со мной, но… Раньше мог, например, вскочить ночью от удачной строчки или слова, а теперь? Не-ет… Вообще, может быть, прозой заняться… Но сначала — кино!..

* * *

— Я Юрию Петровичу сказал: «Вы начали в сорок — и сделали. А я хочу в сорок два начать…»

* * *

— Когда у меня с Мариной началось, я много писал, а потом в первый раз поехал с ней — через Польшу, Германию. Начал тогда просто целую поэму. — (Он читает несколько строф, довольно много… обрывает…) Ладно, тогда бросил… Теперь — уже не то…

* * *

— Мне рассказали: объявился какой-то… называет себя Жорж Окуджава. Во! И поёт моим голосом — даже я не могу отличить! Да и хрен бы с ним, — так поёт-то с матом! Я никогда не позволяю себе матерщины в песнях!

(В бытовом разговоре он не церемонился, как и многие, впрочем).

* * *

— Что это, Володя, всё-таки за русская манера такая! Ведь ты много сделал, а где у тебя всё это?

— Ну, много… Мне же и приписывают много. У меня всего около девятисот песен, а кто говорит — две тысячи. Но это — чепуха! Девятьсот — это есть.

Игорь Шевцов в гостях у Татьяны Зайцевой. Днепропетровск, февраль 1989 г.

Фото Т. Зайцевой

Я реально удивлён этой цифрой — знаю их от силы сотни три. А ему нравится моя реакция.

— Я же не все пою. А потом — стихи я не читаю.

— А ты быстро пишешь?

— Быстро.

* * *

— Это некоторые говорят, что мол — «песенки». А я ведь их строю. И ритмический рисунок ищу. Вот ты сейчас говорил о рифме. Я ведь делаю не только конечную рифму… Для меня внутренняя интереснее. И — ритм, ритм… Вот как в «Охоте на волков» бьёт этот ритм и внутренняя рифма: «Та-та-та-та-та-та-та-та-та-та…» Вот это «та-та-та» очень важно.

* * *

У него на полке — зарубежное издание Д. Хармса, четыре томика. Я прошу почитать.

— А-а, бери. Я тебе дам потом вот кого: Фёдорова. Это грандиозно! Вообще, русские философы — грандиозно: Бердяев, Лосский… Нет, сразу не дам. Принесёшь — дам другую…

Я взял у него два томика Хармса, а потом он уехал, потом то да сё — и больше книг у Володи я не брал.

У него на журнальном столике лежали присланные книги — «Переписка Грозного с Курбским», Монтень в издании «Литпамятники»… Я позавидовал вслух, просил достать.

— Вот, присылают, — похвастал он.

Он читал тогда «Переписку Грозного с Курбским».

* * *

— И всё-таки нехорошо, глупо, — снова повторял я в другой раз. — Вот ты свои вещи не фиксируешь, недавно я о том же говорил с Юликом Кимом. Как-то надо всё это собирать. Ведь это же целая эпоха, Володя.

— А уходит она. Булат книжки пишет. Ким занялся песенками для кино, но у него там есть хорошее. И Булат тоже. Вот эти «Золотые ключики», «Соломенные шляпки»… Слушаешь — да, профессионально, точно, но… А ты с Кимом знаком? Что он делает?

— Я знаю, что он пишет «Фауста», — такой парафраз, что ли… Кажется, даже закончил.

— Ну вот… Ладно, работай, я иду спать!

* * *

Я посмотрел «Интервенцию». Фильм был «полочный», режиссёр Геннадий Полока показывал его едва ли не подпольно. Володя там в одной из главных ролей — Бродский.

— Всё-таки свинство это! — возмущался я. — Вы там столько напридумывали! Картина могла стать событием, а лежит, стареет.

Он улыбнулся:

— Ладно, мы с тобой больше напридумываем. А Гена будет у меня худруком.

* * *