— Добро! — кивнул воевода. — А сюда, каким ветром? Может, согнали откуда, так у нас таких любят. Только скажи на вече, мол, с Москвой поцапался или с ордынцами. Вмиг на Псков посадят.

Кочан захохотал, довольный собственной шуткой. Потом смолк, уткнувшись на осуждающий взгляд архиепископа.

Добившись тишины, Калика изложил дело. Рассказал о допросе, снятом с беса. Предложил высказываться.

— Я так понимаю, главное туман одолеть, — поставил первый вопрос воевода. — В тумане не видно ни чёрта, а как в слепую сражаться? К тому же ядовит он.

— Огонь может туман разогнать, — предложил Сокол. — Костры надо жечь на улицах.

— Точно! — согласился Скоморох. — А на кострах всяких колдунов шибко умных. Чтобы горело ярче.

— Костры — это разумно, — кивнул Кочан. — На каждом перекрёстке поставить, возле ворот, гридниц, подворий… Факелов надо наготовить, стрел горящих.

— Уксус не забыть, — добавил Василий. — Помогает он от тумана.

Долго спорили, где взять столько уксуса. Решили забрать весь что есть у купцов и горожан. А мало будет — вином разбавить. Вина-то уж точно хватит.

— Хорошо, с этим ясно, — кивнул Калика. — А что с людьми, что с оружием?

Поочерёдно все доложились.

Расклад получался таков. Три сотни дружинников — стражей Крома — во главе с воеводой, серьёзных потерь не понесли. То ли бесы меньше лезли в каменный город, то ли стражники оказались лучше защищены, но погибло, наглотавшись тумана, лишь несколько воинов. Бояре собрали отряд человек в сорок — все опытные, все хорошо вооружены, но конечно капля в море.

Из двух сотен ополченцев Застенья живых удалось собрать около сотни. Причём все начальники сгинули. Но то не велика беда, уже новых избрали.

Средний Город, считая вместе с укрывающимися за его стенами слободскими, готов был выставить до пяти сотен мужиков. Одна беда — почти все безоружные.

— Оружие нам надобно до зарезу, — закончил доклад Мартын. — Своего нет, чем воевать будем?

— Есть ли запас оружия в Кроме? — спросил Калика воеводу.

— Запас есть, как не быть. Хранилище целое. Палата Оружейная. Вот только раздавать из неё оружие горожанам не положено. Кабы осада началась, тогда другое дело.

— Считай, что осада началась, — сказал архиепископ.

Кочан кивнул.

— Мартын, подойдёшь ко мне после совета, пойдём за оружием.

— Вот и хорошо, — Василий несильно хлопнул ладонью по столу. — Почти тысяча бойцов набирается.

Они обсудили, как распределить силы, как подвозить припасы, где отдыхать и куда девать раненых. Условились о том, как подать знак, когда сшибка начнётся, и как сообщаться по ходу дела. Всё до мелочей обговорили и разошлись людей собирать, да крестный ход готовить.

* * *

Сокол на крестный ход не пошёл, сказал, мол, не его ума дело, а Борису страсть как любопытно стало — обожал он всяческие церковные торжества, недаром из православных князей вышел.

Василий надел ризу, знаменитый, папский клобук и все прочие церковные причиндалы. Достал привезенную с собой икону Божьей Матери. Посмотрел заступнице в глаза, покачал головой с сомнением и вынес на улицу. Перед «Выбутской Девой» его уже ожидала внушительная толпа горожан с остатками местного клира — всех, кого удалось собрать с двух десятков церквей. И горожане, и священники встретили владыку на коленях. При появлении иконы у многих на глазах выступили слёзы. Люди молились, кланялись так, как никогда прежде не молились и не кланялись.

— Матерь божья, заступница наша, не дай пропасть, не оставь в беде…

Василий бережно передал икону двум священникам, прочитал молитву и степенно двинулся к площади. Толпа отправилась следом.

Первым делом крестный ход навестил Троицу, в которой архиепископ провёл службу во спасение Пскова. Затем шествие обошло с иконой Детинец, двинулось дальше, в Довмонтов Город, где Калика совершил ещё две службы в тамошних церквах. В довершение всего икону пронесли до посада.

Все эти торжества воодушевили горожан, но нисколько не успокоили самого Василия, а тем более Сокола. Если уж зло смогло прорваться в этот мир, то одной иконой, пусть и самой чудотворной не откупишься.

* * *

Ещё одна беспокойная ночь и весь следующий день прошли в делах. Сокол с Каликой больше не устраивали ночных вылазок, готовясь к главной битве. Постоялый двор превратился в подобие Тайной Господы. Но если настоящее псковское правительство бездействовало, то в «Выбутской Деве» кипела работа.

Архиепископ совсем осунулся от постоянных хлопот и неимоверного напряжения. К нему то и дело приходили всё новые и новые люди, спрашивали совета, докладывали о продвижении работ, просили помощи в оружии, в средствах, в людях. Калике ничего не оставалось, как заниматься всем этим. Лишь военные вопросы он частично переложил на воеводу и Данилу с Мартыном.

Ополченцы готовили заставы и костры. Горожане стаскивали старые бревна, плахи, приносили собственные запасы дров и хвороста. Возле стен ожидали котлы с маслом и смолой. Наверх затаскивали камни, приготовленные ранее для переделки стен и башен. Теперь эти камни сгодятся для обороны. Мартын распоряжался в посаде, Данила в Застенье, а воевода — в Кроме.

Сокол в дела правления не вмешивался. Зато вместе с княжичем пешком исходил почти все рубежи обороны, переговорил со многими ополченцами, их начальниками; помогал, при случае, советом или делом. И скоро разбирался во всём не хуже Калики.

Старики встречались лишь в «Выбутской Деве» за обедом или вечерей, и тогда собранные сведения и свои предложения Сокол пересказывал Василию.

Глава четвертая

Разгром

Окрестности Костромы. Июнь 6860 года.

На рассвете сельский ведун по прозвищу Грива, кинул за спину мешок и, оставив нараспашку ворота и двери, отправился по ярославской дороге. Шёл быстро, не оглядываясь. Пока первые жители из домов вылезли, он добрался уже до Холопьего Ручья, но скрыться в лесу не успел.

— А ну, стой! — догнал его староста, крепкий мужик по имени Вьюн.

Ведун остановился. Бросил на подбежавшего здоровяка затравленный взгляд, но смолчал.

— Ты куда, бесово семя, тикаешь? — выругался тот. — Мы тебя кормили, поили, на праздниках во главе стола саживали, а как беда навалилась, ты в бега ударился? А ну, пошли обратно!

— Не пойду, — буркнул Грива.

— Как, то есть, не пойдёшь? — вскипел Вьюн. — А вот я мужиков свистну, на верёвке тебя вернём.

— Так и не пойду! Хоть целое село поднимай. Сбегу всё равно.

Староста крякнул, запустил ладонь в бороду. Поняв, что угрозами беглеца не убедить, зашёл с другого бока:

— Кто же мир от нежити защитит? На тебя ведь, убогого, вся надежда была. Совесть поимей. Не бросай людей на погибель.

— Не помогу я ничем, — Грива отвёл взгляд. — Не по моим зубам напасть эта.

— А по чьим же? По моим? — староста показал зубы, вернее то, что от них осталось.

— Не знаю. Уходить всем надо. Бросать село.

— Бросать?! — разозлился Вьюн и, растопырив руки, встал поперёк пути. — Я вот тебе брошу! Пришёл и ушёл, а у нас семьи, поля, скотина, добро годами нажитое…

— Не трудом нажитое! Через это и прогневили вы Господа, — начал Грива обличительно, но, вздохнув, умерил пыл. — Не остановишь ты меня. И никто не остановит. В монастырь иду. Грехи замаливать. Не мне дорогу заступаешь — богу перечишь.

Староста сник. Ссутулился. Шагнул в сторону.

Грива, перехватив мешок, отправился дальше.

— Уходите и вы пока не поздно, — бросил он за спину.

И скрылся за поворотом.

* * *

Ночью никто не спал. Кольев наготовили, хоть стену окольную возводи. Оружие припрятанное достали. Много оружия. Годами собирали. А пусть и доброе оно, да не про такого ворога. Не надеясь на осину и железо, по две-три семьи в домах собрались, в тех, что на вид покрепче. Заколотили окна, заложили дымоходы и притаились, ожидая, когда нежить внутрь полезет. Вплоть до нынешней ночи бог миловал, но теперь, потеряв ведуна, селяне опасались худшего. Грива хоть и непутёвый был, а всё какая никакая защита.

Около полуночи на погосте началась возня. Поначалу хруст непонятный, чавканье, вздохи протяжные. Старшие к щелям приникли, силясь разглядеть в темноте тропу, что с кладбища вела. Дети с бабами на печах затихли, одеяла на головы натянули. Страшно!

Только луна взошла возня прекратилась. Завыло на погосте. Сперва негромко и единственным голосом, но скоро глоток прибавилось, а вой усилился до мороза на спинах. В который раз перекрестились селяне. Мужики колья сжали, напряглись. В домах тишина повисла, какой на кладбище положено быть. Нынче всё поменялось.

Наконец, вырвался вой за пределы могильные, пошёл на село, плеснул на улицы. На тропе так и не появился никто, но между домов заметались в лунном свете косматые тени. Мужики от щелей отпрянули, заложили осиновой щепкой.

До петухов бесновалась нежить, а с первым криком, как отрезало — стихло всё. Вздохнули селяне, молитву трижды прочли — пронесло и теперь, не сунулись мертвецы в дома. До следующей ночи передышка.

Наутро Вьюн с дюжиной мужиков отправился усопших проведать. Не порадовало увиденное — ещё на шести могилах руки из земли вылезли. По локоть торчали. А на самой свежей, где месяц назад Чекменя схоронили, уже грудь показалась. Колья осиновые, что накануне в погребенья воткнули, были сложены рядком, возле общей оградки, словно утварь полезная.

— Не берёт их осина-то, — пробормотал староста.

— За что же наказание такое? — вздохнул Кадка.

— Ведун сказал, мол, разбойничали мы, — пояснил Вьюн. — Через это и наказание. Всего-то пару раз с новгородцами в низовья ходили. А вот и пришла расплата. Сколько душ сгубили в налётах? Сколько чужого добра взяли?

— Чекмень же и ватажил у нас, — возразил Кадка. — Чего теперь из земли-то полез?

— Видно, не своей волей полез, — заметил Жило, поёжившись.

* * *

Три дня и три ночи прошло, как Грива ушёл. Вслед за ним почти половина села разбрелась. Не верили люди, что справятся с бедствием. Многие всё добро, что разбоем нажито, бросили, не желая тащить проклятие за собой. Ушли пустыми, иные в одном рубище.

А могилы уже совсем распахнулись. Земля на кладбище, что пашня разворошена. Где по пояс усопшие вылезли, где по грудь. Днём мертвецы мертвецами, но только стемнеет, в самом дальнем конце слышно было, как вырываются они из оков погребения, рвутся к плоти живой. Сколько часу осталось, пока не освободятся совсем? И что тогда с селом станет?

Мужики собрались возле избы старосты стали думать. Бежать следом за прочими или отбиваться? Если отбиваться, то как? Колья-то оказались бесполезными, а уж на обычное железо нечего и рассчитывать. Не столько думали, сколько охали. За охами и проглядели путника. Лохматый, с огромной бородой (но не старик — руки молодые, да и походка бодрая), войдя в село, он сразу направился к мужикам:

— Мир вам, добрые люди, — голос бодрый, ну точно не старец. — Пройду я так к Полозово?

— Угу, — кивнули селяне неприветливо.

— А до ночи успею?

— Нет, — мотнул головой Кадка. — Без лошадки никак не успеть.

— Скверно.

— Куда уж скверней, — согласился Кадка. Вздохнул, подтверждая мысль.

Остальные, утратив любопытство, на прохожего не глядели. Не до болтовни сейчас пустой, охать надобно. Но Кадка не удержался, спросил:

— А кто тебе в Полозово нужен? У меня там родичей, весь Кривой Конец.

— Да никто особливо, — прохожий плечом повёл. — Оборотень у них объявился, вот, иду выручать. Парень, которого ко мне отправили, слёг сразу. Так я один пробираюсь.

Вьюн на полуохе взметнулся.

— Так ты что, колдун?

— Вроде того, — не стал спорить путник. — Чародействую.

Жило, кивнув на гладкую, без единой морщинки, руку, что сжимала посох, спросил:

— А не молод ты для чародея-то?

— В самый раз, — усмехнулся тот. И повернулся чтобы продолжить путь. Мол, не желаете словом перекинуться, воды предложить страннику, ну и не надо.

Староста вскочил, взъерошил бороду, сел назад, вновь вскочил.

— Слушай, — решился он, наконец. — А может, и нам подсобишь?

— С чем же? — обернулся чародей.

— Нежить прёт, что грибы от сырости. Вот-вот одолеет. Ночами воет, по селу мельтешит, погост разрыла совсем. В дома пока не суётся, но…

— Всё правильно, — кивнул путник.

— Чего правильно? — насторожился Вьюн.

— Полнолуния нежить ждёт, известное дело. А уж тогда всерьёз навалится. Уж и не знаю, что вам посоветовать. Уходить надо.

— Уходить… — буркнул староста. — До этого мы и сами додуматься сумели бы.

Он ударил ладонью по ляжке.