Рассказы о Ленинграде [1984, худож. С. Яковлев]

Станки, разумеется, были не те, что сейчас. Токарю приходилось вращать станок ногою, резец держать руками. Чуть дрогнула рука — вся работа пропала. Однажды Нартов и признался царю:

— Хочу к станку держатель для резца приделать. Да вот еще бы сделать его самоходным!..

Удивился царь. Много разных станков повидал он за границей, а о таком и не слыхивал.

— Сумеешь ли? — усомнился.

— Попробую…

Промелькнул месяц-другой, и расстелил Нартов перед царем чертежи. До позднего вечера засиделся тогда над ними Петр I, а утром повелел Оружейному двору: «Сие делать все немедля».

Сделали. И неузнаваем стал токарный станок! Царь понимал, что, по сути дела, Андрей Нартов совершил целую техническую революцию: высвободил руки мастера. Не мог царь налюбоваться на приспособления нартовские, повелел изготовить два новых станка с самоходными резцедержателями и отправил с ними Нартова за границу.

Первый станок предназначался прусскому королю и так его поразил, что Фридрих-Вильгельм оставил Нартова у себя. До тех пор держал, пока русский самоучка его самого не обучил токарному ремеслу на своем же станке.

Далее путь лежал в Париж — в Академию наук.

Французы даже растерялись: «Что хочет сказать этим подарком член нашей Парижской Академии наук царь Петр?» Обступили академики станок со всех сторон. Нартов камзол скинул, приступил к работе…

В Санкт-Петербург Андрей вернулся с аттестатом, подписанным академиком Биньоном. «Множество французских академиков были буквально ошеломлены искусством Андрея Нартова», — писал президент Парижской Академии наук. А станок тот нартовский и по сей день стоит в столице Франции, в Музее национального хранилища искусств и ремесел.

Много еще полезного сделал для своей страны Андрей Нартов. К примеру, предложил сверловку орудийных стволов, сконструировал скорострельную батарею, придумал прессы для чеканки монет, спроектировал ворота кронштадтского дока.

А жил он здесь, на краю Адмиралтейского луга. Когда луг стал площадью, домик его сломали. В 1848 году на его месте архитектор Александр Брюллов возвел здание штаба Гвардейского корпуса — не столь пышное, как соседние, но площадь украсившее.

Чуть раньше, в 1832 году, в центре площади встала Александровская колонна — памятник победы над войсками Наполеона.

Создать ее было поручено Огюсту Монферрану. Не раз, не два исходил площадь из конца в конец архитектор. Что и говорить: огромна площадь! Поставь на ней небольшой монумент, так он и незаметен будет, затеряется. Просторы площади требовали памятника крупного, величественного. Да и в повелении царя было сказано: памятник должен представлять собой гранитный обелиск высотою более ста футов.

Конечно, можно было сложить высокую колонну из пустотелых круглых блоков. Такую, как колонна Траяна в Риме или Вандомская колонна в Париже. Может быть, Монферран и остановился бы на таком решении, но уже стояли первые колонны Исаакиевского собора…

В карьеры Пютерлакских каменоломен, что на Карельском перешейке, молодому 20-летнему технику-самоучке Василию Яковлеву последовал приказ: отколоть гранитную глыбу весом более двухсот тысяч пудов, длиной метров под тридцать да толщиною около семи метров.

Начались работы и в Петербурге. В центре площади выкопали квадратную яму. Заухала, сотрясая площадь, 50-пудовая «баба», загоняя под основание будущей колонны 1250 сосновых свай.

Пока сваи били да яму копали, Василий Яковлев на острове Летсарме отколол «камушек» в 25 тысяч пудов — под пьедестал колонны.

Откололи и для памятника глыбу. Велика она откололась — в 230 тысяч пудов весом! Когда стали ее грузить на судно, деревянные опоры помоста не выдержали, затрещали. Еще бы немного — и нырнула колонна на дно морское. Да бросились на выручку рабочие, бросился Василий Яковлев. Новыми опорами удержали колонну. В недалекую Фридрихсгамскую крепость гонца послали: звать солдат на подмогу, на выручку. Те словно на крыльях прилетели. В июльскую жару 36 верст за 4 часа преодолели! И спасли колонну. Уложили строптивую на судно. Три парохода потащили ее в столицу.

Приближался день, когда колонну предстояло поднять и поставить на место. На заводе Берда (ныне Адмиралтейском) были изготовлены специальные кабестаны-лебедки для намотки канатов. Сами канаты тоже были сплетены специально: каждый состоял из пятисот двадцати двух волокон наилучшей пеньки.

30 августа 1832 года в 7 часов утра с Нарышкинского бастиона ударила пушка, возвестила о том, что в городе праздник. Сам Монферран вспоминал об этом дне: «Улицы, ведущие к Дворцовой площади, Адмиралтейству и Сенату, были сплошь запружены публикой, привлеченной новизной столь необычного зрелища. Толпа возросла вскоре до таких пределов, что кони, кареты и люди смешались в одно целое. Дома были заполнены до самых крыш. Не оставалось свободным ни одного окна, ни одного выступа, так велик был интерес к памятнику. Полукруглое здание Генерального Штаба, напоминавшее в этот день амфитеатры Древнего Рима, вместило более 10 000 человек».

Устанавливали колонну 400 строителей и 2 тысячи солдат — ветеранов войны с Наполеоном, украшенных медалями 1812 года. Руководил подъемом все тот же Василий Яковлев.

Конечно, при такой тяжести колонны все могло случиться. Монферран сам писал: «В течение 100 минут, пока длилась установка монолита, все с ужасом опасались самой страшной катастрофы. Через 40 минут после начала подъема монолита на верхушке взметнулся государственный флаг: монолит стал на место».

Так он и стоит по сей день: не вкопан, не врыт, своей тяжестью держится. Крупнейший памятник мира из единого, цельного куска камня.

Ну а что же огонь и вода? Смирились? Не тут-то было. Шли они в такие атаки, что весь город дрожал.

В ноябре 1824 года на площадь и на город хлынули невские волны. Современники вспоминают, что вскоре Дворцовая площадь составила с Невою одно огромное озеро, на Невском проспекте бурлила широкая река. Мойка совсем исчезла. Волны били в стены Зимнего дворца. Ветер срывал листы железа со строящегося Главного штаба. Но поутих ветер, и Нева убралась в свои берега.

Огонь взялся за работу чуть позже. 17 декабря 1837 года в Зимнем дворце треснула от жара дымовая труба. Огонь, вырвавшись на свободу, помчался по чердаку. Запылали стропила. Со звоном начали вылетать окна, трескались потолки, полыхали обитые материей стены, портьеры. Над ночным городом поднялось такое зарево, что на Аничковом мосту можно было читать газету.

Спасать дворец бросились солдаты. На площади возле Александровской колонны росла гора дворцового имущества. А дворец пылал, светился изнутри. Одним обвалившимся потолком накрыло сразу целый взвод преображенцев.

Наспех закладывались кирпичом прилегавшие к Эрмитажу окна и двери. Эрмитаж удалось отстоять.

А дворец пылал целых три дня. На четвертый от него остались лишь голые стены, искореженные железные прутья и мусор. 120 судов вывозили потом этот мусор на Петровский остров.

Дворец пришлось отстраивать заново. 8 тысяч строителей денно и нощно трудились в его стенах, умирали от непосильного труда, но через год дворец был восстановлен. Руководивший его возрождением генерал Клейнмихель получил в награду миллион рублей и медаль, выбитую в честь его, с надписью: «Усердие все превозмогает». Народ же дал ему в награду кличку: Клейнмихель-дворецкий.

Но не только волны наводнений катились через Дворцовую площадь, не только языки пламени освещали ее — через эту площадь шла История. Военные парады сменялись забавами, но, чем дальше, тем громче вступало на площадь слово «борьба».

Не сохранились имена первых казненных на Дворцовой площади, но есть свидетельство, что здесь в 1725 году были казнены «за пасквиль, обращенный к лицу августейшей особы», два русских человека, посмевших поднять свой голос против произвола царей и помещиков.

В царствование Екатерины II явились сюда 400 выбранных каменщиков. Пришли они сюда с жалобой на притеснения, творимые купцом Долговым. Ушли — под караулом на каторгу.

Но пройдет совсем немного лет, и 14 декабря 1825 года поручик Н. А. Панов приведет на площадь колонну восставших гренадеров, ворвется в парадный двор Зимнего дворца. А в 1864 году, подобрав полы шинели, петляя как заяц, побежит император Александр II под стволом револьвера, наведенного на него народовольцем А. К. Соловьевым.

Народ огромной трудолюбивой страны не желал больше жить в угнетении и бесправии. Все чаще и чаще выплескивался его гнев к стенам дворца на площади.

Здесь и разыгралась первая русская революция… 9 января 1905 года.

Этот день народ назвал Кровавым воскресеньем. Царю Николаю II, расстрелявшему под окнами дворца сотни ни в чем не повинных людей, удалось усидеть тогда на троне. Он полетел с него в феврале 1917 года. Это сделала вторая русская революция.

Дворцовую площадь она обошла стороной, но следом шел октябрь семнадцатого — шел прямо на Дворцовую площадь.

Сменив царя, в Зимнем дворце укрылись министры Временного правительства — правительства капиталистов, помещиков, банкиров.

25 октября 1917 года закончилось их время.

Зимний дворец и площадь были взяты в плотное кольцо революционных войск. На левом фланге — возле Адмиралтейства и Александровского сада — сосредоточились красногвардейцы Васильевского острова, Московского и 2-го Городского районов, солдаты Волынского, Егерского и Кексгольмского полков, революционные моряки Гвардейского и 2-го Балтийского экипажей. Под аркой Главного штаба и на Морской улице (ныне улица Герцена) готовились к штурму красногвардейцы Выборгской стороны, Невской, Нарвской и Московской застав, революционные солдаты и матросы других полков и кораблей, стояли полевые орудия и броневики. На правом фланге — по набережной реки Мойки и на Миллионной (ныне Халтурина) улице — ждали сигнала отряды Красной Гвардии Петроградской и Выборгской стороны, солдаты Павловского и Преображенского полков. Воэле Троицкого (ныне Кировского) моста встал Ревельский ударный батальон моряков. В Неву, на подмогу «Авроре», вошли корабли, прибывшие из Кронштадта и Гельсингфорса. Пушки Петропавловской крепости тоже были нацелены на дворец.

В 21 час 45 минут 25 октября 1917 года прогремел условный сигнал «Авроры». Холостой выстрел.

И начался штурм.

Один из его руководителей, Николай Ильич Подвойский, писал потом в своих воспоминаниях:

«Фонари нигде не горели, и под покровом ночи мы, растянувшись в цепь, достигли первого подъезда Зимнего дворца… Вдруг над головами у нас поплыл тупой гул… Мы с Еремеевым переглянулись: это „Аврора“… Стрельба прекратилась, замолчали пулеметы, винтовки, умолкли пушки. Наступила какая-то совершенно неоправданная тишина. И вдруг, разрывая ее в клочья, по площади понеслось из края в край громовое победное „ура!“.

Воспользовавшись замешательством противника, матросы, красногвардейцы и солдаты ринулись вперед… Под пулеметную перекрещивающуюся трескотню волна за волной перехлестывали баррикады. Вот они сняли первую линию защитников Зимнего и ворвались в ворота. Двор занят. Летят на лестницы. На ступеньках схватываются с юнкерами. Опрокидывают их… Как ураган несутся на третий этаж, по дороге сметая юнкеров… Разыскиваем членов правительства. Вскоре мы подбежали к одной из комнат — это был Малахитовый зал, у дверей которого на посту продолжал стоять бледный как полотно юнкер.

— Здесь правительство, — сказал он, нерешительно преграждая путь.

— А здесь революция, — ответил ему один из сопровождавших меня матросов».

С Зимним дворцом все было кончено.

Началась жизнь новой страны — страны свободного народа.

Новой жизнью зажила и старая площадь.

Год спустя, в ноябре 1918 года, ее заполнили посланцы Петроградской, Псковской, Новгородской, Олонецкой губерний, съехавшиеся сюда на съезд деревенской бедноты. Их было так много, что ни одно здание города не могло бы вместить всех посланцев деревень и сел, — потому и собрались они прямо на площади, куда всего лишь десяток лет назад и показываться им было запрещено.

А 9 ноября того же года площадь была отдана детям Петрограда. Они пришли сюда отрядами в колоннах, приехали на машинах. У каждого был красный флажок и белая хризантема. Море знамен принесли они на площадь и сами читали по складам, что написано на этих знаменах: «Да здравствует всеобщее бесплатное обучение!», «Мы молодой весны гонцы!», «Кто учится, тот трудится!». Впервые Дворцовая площадь видела столько ребят сразу — 50 тысяч!

23 февраля 1919 года на площади состоялся первый парад молодой Красной Армии. Тысячи рабочих пришли посмотреть на свою революционную армию. 19 июля 1920 года на площади собрались делегаты II конгресса Коминтерна — посланцы коммунистических партий многих стран. В этот день Дворцовая площадь слышала выступающего с трибуны Владимира Ильича Ленина.

А 1 мая 1924 года в праздничных колоннах прямо на площадь пришли два трактора. Два наших первых трактора «Фордзон-путиловец». Рабочие называли их любовно «Федорами Петровичами». Сами они их создали, сами и привели на площадь. За рулем первого «Федора Петровича» сидел Константин Яковлев, второй вел Петр Салакин. А над колонной пламенел плакат: «Берегись, соха, трактор идет!». Были те два первых трактора прадедушками нынешних прославленных «Кировцев»…

Плывет над городом кораблик

Плывет над городом кораблик. Ловит парусами балтийский ветер и плывет, плывет!.. В голубизне ясного дня и в тихий сумрак белых ночей. Сверкают и гремят над ним грозы, окутывают туманы, а он плывет. Над домами, над площадями, над просторами Невы… Высоко в небо подняла его золотая Адмиралтейская игла.

И хотя никуда не уходил кораблик от невских берегов, велик его путь! Через годы, через века пролег он.

Много ли городов повидал кораблик? Три. Санкт-Петербург, Петроград и Ленинград. Видел самые первые мазанковые домишки, появившиеся на первых улицах, а сегодня такой город внизу лежит — и взглядом не окинуть!

Много-много лет приписан кораблик к русскому флоту. Потому и сверкает не где-нибудь, а на Адмиралтейской игле.

Адмиралтейство всего лишь на год моложе города над Невой. 5 ноября 1704 года записал царь Петр I в своем «Журнале»: «Заложили Адмиралтейский дом и были в остерии и веселились, длина 200 саженей, ширина 100 саженей». Все смешалось в этой записи: и сажени, и веселье! Одно ясно: весьма радовался царь сему событию. Очень ему нужен был флот на Балтийском море. Крайне необходим.

Ведь когда начал он отвоевывать древние новгородские земли на берегах Невы, чьи паруса на море белели? Шведские. Было тогда у шведов 38 линейных кораблей, 10 фрегатов, в любой момент могли они поставить пушки на палубы еще девяноста купеческих кораблей.

У русских же — ни суденышка. Ни в Неве, ни на Балтике.

Как же море без кораблей отвоевывать?

Появились верфи на Свири и на Сяси. Начали первые боевые корабли строить. Вроде бы недалеко от Санкт-Петербурга, да была между ними и северной столицей серьезная преграда: бурное, своенравное Ладожское озеро. Осенью 1704 года пошли через него около пятидесяти кораблей, построенных в устье речки Сяси, — попали в сильный шторм. 6 дней лютовал ветер, вздымались свинцовые волны, трепали эскадру. Много кораблей на дне Ладоги осталось. Не все дошли…

И стало ясно: здесь корабли надо строить, прямо на Неве!

Место на левом берегу выбрали. Наискосок от Петропавловской крепости. В рукописной книге за 1500 год есть запись, что стояла на этом месте деревня Гавгуева. Было в ней «два двора, душ мужеского пола, людей тяглых 2… сена косили 20 копен, а хлеба сеяли 6 коробей».

Чертеж Адмиралтейскому дому сам царь начертил. Собственноручно. Написал на нем: «Сей верфь делать государственными работниками или подрядом как лучше и строить по сему…».

На чертеже видны были разные сооружения, главные из которых объединялись в одно здание, образуя огромную букву «П», обращенную своим подножием к Неве.

Застучали топоры плотников, задымили кузницы — стройка началась. Внутри буквы «П» прорыли к реке канал, на берегу Невы соорудили эллинги и стапеля. Для больших кораблей — «длиной от 60 до 70 футов», для малых — «от 20 до 50 футов». В восточном крыле разместился канатный сарай, в западном — мачтовые, парусные да конопатные мастерские. На площадке расположились кузницы, сараи, склады.

Шведы были еще близко. В любой день можно было ожидать их нападения с моря. Посему Адмиралтейский дом тоже решено было превратить в крепость, и уже 15 ноября 1705 года губернатору города А. Д. Меншикову поступил рапорт: «При Санкт-Питер-бурге на Адмиралтейском дворе… крепость строением своим совершилась и ворота подъемные и шпиц и по бастионам по всем пушки поставлены и рогатками обнесены».

Вокруг Адмиралтейства поднялся земляной вал. Его, в свою очередь, окружили заполненные водой рвы с подъемными мостами. Согласно требованиям военной инженерии, перед крепостью распростерся гласис — обширное, ничем не застроенное, лишенное деревьев и кустов пространство. На 300 метров раскинулся он в стороны, а на юг до речки Мьи протянулся. До нынешней Мойки. Ныне на месте этого гласиса две площади раскинулись: Дворцовая и площадь Декабристов, сад перед Адмиралтейством, многие дома стоят.

От канала, окружившего крепость, в 1717 году новый канал провели: вдоль нынешнего бульвара Профсоюзов. Связал он верфь с портовыми складами Новой Голландии. Вдоль канала расположились Галерная слобода и канатные заводы. Вокруг Адмиралтейства раскинули свои дома Морские слободы. Память о них долго хранилась в названиях Большой и Малой Морских улиц (ныне улицы Герцена и Гоголя).

Первый корабль сошел со стапелей Адмиралтейства 29 апреля 1706 года. Был это мелкосидящий бомбардирский прам, предназначенный для обстрела вражеских крепостей. Следом сошли на воду небольшая яхта «Надежда» и быстроходная шнява «Лизет». Крупные корабли начали строить уже после Полтавской победы, после взятия Выборга.

6 декабря 1709 года Петр I собственноручно заложил на Адмиралтейской верфи 54-пушечную «Полтаву». В следующем году волны Невы встретили 50-пушечный «Выборг».

При взятии города Выборга русскими войсками было захвачено 50 вражеских знамен. 4 года спустя русские галеры не только разгромили шведский флот у мыса Гангут, но и захватили в плен немало шведских шхерботов и фрегатов. Количество трофейных знамен росло. Их стали привозить в Адмиралтейство и помещать в специальном Флаговом зале.

Адмиралтейство все больше становилось не только местом, где строились корабли. В его стенах разместилась и Адмиралтейств-коллегия, ведавшая всеми делами флота. Год за годом расширялись и перестраивались корпуса здания. Для постройки новых приглашались иностранные архитекторы. Из Голландии был приглашен Ван-Эвитен, но «за шумством отставлен». Его сменил итальянец Гаэтано Киавери, но тоже был «отрешон». Пытались привлечь к работе Доменико Трезини — тоже не получилось. Слишком уж был он занят другими постройками в городе. И тогда Адмиралтейств-коллегия 30 октября 1727 года принимает решение поручить строительство архитектору из числа «ныне прибывших из чужестранных государств, обучавшихся архитектурному делу российской нации».

Выбор пал на Ивана Коробова. 16-летним юношей был он по приказу царя отправлен за границу для «обучения художествам». Вернувшись, привез отзыв голландского агента Петра I фон дер Бурга, в коем было сказано, что Коробов с товарищами своими Устиновым, Мордвиновым и Башмаковым «в Антверпене и в других местах здесь, в Голландии, учился гражданской архитектуре, также делать слузы (шлюзы. — Авт.), сады заводить, и как здесь под фондаменты свои бьют, которые свое дело изрядно знают и в России служить могут».

Где-то в ту пору и встретились они впервые: Иван Кузьмич Коробов и золотой кораблик Адмиралтейства.

Если вы помните, еще в рапорте губернатору Меншикову, что послан был в 1705 году, отмечался уже некий «шпиц». Судя по всему, он не был достроен до конца, ибо в мае 1719 года Адмиралтейств-коллегия приглашает «шпицных и кровельных дел мастера» Германа ван Болеса (строителя шпиля Петропавловской крепости) и велит ему «шпиц адмиралтейский достроить всякою столярною и плотничною работою и укрепить его своими мастеровыми людьми и на оном шпице поставить яблоко и корабль…».

Шпиль обивают железом, башенка украшается деревянными колоннами с резными капителями, кронштейнами и четырьмя орлами резной работы.

Вот когда впервые взлетел на шпиль золотой кораблик!..

К моменту приглашения Ивана Коробова башня да и шпиль значительно пообветшали. Коробов не только заменил старый шпиль на новый — он его сделал более тонким и высоким, 72-метровым!

Не только шпиль, не только башню — все Адмиралтейство перестроил Иван Коробов. Мазанковые сооружения заменил каменными зданиями. Словно по линеечке вытянулся длинный корпус нового здания. В самом центре его появилась арка с двумя окнами по бокам. Над нею встала уступами башня. Над первым уступом архитектор соорудил террасу, окруженную балюстрадой. Башню покрыл куполом с часами на все четыре стороны. На куполе уже поместил восьмигранный барабан. С него-то, суживаясь постепенно, и взметнулась вверх прославленная позже многими поэтами Адмиралтейская игла.

Сверкал на острие «иглы» золотой кораблик. Плыли над ним облака, плыли годы. Облака были друг на друга похожими, годы — разными. Каждый что-то менял внизу на земле, что-то по-своему перекраивал, перестраивал.

Рядом с земляным валом Адмиралтейства вырос, засверкал своим великолепием Зимний дворец, легла перед ним замощенная Дворцовая площадь, лишь только аллеей отделенная от другой площади — Адмиралтейской. На краю Адмиралтейской площади встал, засверкал восьмиколонным портиком Конногвардейский манеж. Рядом все выше поднималась громада Исаакиевского собора. С запада, на Петровской площади, поднялся Медный всадник.

Все дальше разбегались улицы от Адмиралтейства. Само того не ожидая, стало оно центром быстро растущего города.

Еще в 1737 году была учреждена «Комиссия о Санкт-Петербургском строении». Архитектурную ее часть возглавил другой питомец Петра I — архитектор-градостроитель Петр Михайлович Еропкин. Он-то, составляя новый генеральный план столицы, и протянул от башни Адмиралтейства три луча. Один луч — Невская першпективная дорога. Другой — «средняя першпектива» (нынешняя улица Дзержинского). Третий — Вознесенская першпектива (сегодняшний проспект Майорова). На любой из лучей встань — с каждого видно: в Адмиралтейство упирается.

В ту пору эти лучи Невским трезубцем прозвали. Дескать, у морского царя Нептуна трезубец есть — и у морского города Санкт-Петербурга, тоже есть.