Золотой ключ. Том 1

Сгорая от стыда, он порывисто сунул портрет ей в руки и встал.

— Просто… — беспомощный всплеск руки. — Просто я так увидел.

— Знаю, — повторила она, принимая набросок, но не опустила на него взор. — Увидел то, что мне самой следовало бы видеть. — Сааведра смущенно пожала плечами. — Да, следовало бы.

Обоим стало не по себе. Во многом они походили друг на друга, но в то же время были разные — как день и ночь. Сааведра не принадлежала к числу Одаренных. Но была талантливой, гораздо талантливее большинства эстудо.

Она снова мысленно увидела объект. Да, никто не усомнится, что на портрете — Бальтран до'Веррада. Впрочем, сомнений быть не могло и до того мгновения, когда Сарио подправил набросок. И все-таки подправил…

Его терзало раскаяние. Но ведь на то и отпущен Дар, исключительная привилегия со своей жестокой категоричностью: в мире Одаренных нет места ничему, кроме совершенства.

— Извини, — сказал он слабым, сдавленным голосом. А про себя добавил: “Не сердись, Ведра”. Но вымолвить не рискнул — слишком моляще прозвучало бы, слишком униженно. Даже перед ней он остерегался раскрывать душу. — Я сожалею.

В тот миг она выглядела намного старше его.

— Ты всегда сожалеешь, Сарио.

Для него это была кара, а для нее — всего лишь истина, убогая разновидность Луса до'Орро. Ему нравилась в Сааведре эта черта. Истина дороже всего. Но истина еще и мучительна. Его собственная истина превратила хороший набросок в отменный. Одна дополнительная линия да легкая штриховка… Как четко он видел, что надо сделать, как ярко сиял в нем Золотой Свет… Просто не верилось, что кто-то способен этого не видеть. А все дело в том, что у него — своя истина, у Сааведры — своя. Сааведра — хороший художник. А Сарио — превосходный.

Этим-то он и причинил ей боль.

— Ведра…

— Да все в порядке. — Она убрала за уши непокорные пряди волос. Блеснула капелька крови — гранатовая сережка. — Ведь это от тебя не зависит.

Да. Никогда не зависело. Потому-то его и ненавидят. Даже муалимы, знающие, на что он способен.

— Куда пойдем? — спросила она. — Говоришь, это важно?

— Очень.

— Ну так…

Она поставила доску на место, но портрет не удостоила даже косым взглядом. Сарио тайком проглотил обиду.

— Чиева до'Сангва.

Она опешила. Как он, впрочем, и ожидал.

— Сарио! Да ты что?!

— Я там все знаю. Нас не увидят.

— Но ведь.., нам нельзя!

— Ведра, никто нас не увидит. И никто не пронюхает. Я уже много раз там бывал.

— Ты видел Чиеву до'Сангва?

— Нет. Но я видел кое-что другое. Когда не станет нас, не станет и Чиевы до'Сангва. Она отшатнулась.

— Откуда ты знаешь?

— Раскрыл глаза и вынул из ушей затычки. Сарио ухмыльнулся.

— А еще, Ведра, я умею читать Фолио. Мне дозволено, ведь я мужчина.

— Смотреть — да, дозволено. Но читать о таких вещах тебе еще рано. Муалимы знают?

Он пожал плечами. — Естественно, нет.

— О Сарио, ты слишком торопишься! Прежде чем разрешат читать Фолио, надо пройти серьезные испытания… В нем поднималось нетерпение.

— Ведра, никто не узнает, что мы там побывали. Даю слово. От ее лица, испачканного углем, отхлынула кровь.

— Но ведь нельзя, Сарио! Запрещено. Видеть Чиеву до'Сангва позволено лишь мастерам-иллюстраторам, и Фолио изучать тебе еще рано…

И снова в нем взыграло самолюбие, и снова он не смог с собой совладать.

— А я буду! Буду читать Фолио! И мастером-иллюстратором стану. Бледные щеки Сааведры на миг порозовели — ей, женщине, вовек не суждено изучать Фолио, достигнуть ранга мастеров-иллюстраторов, Вьехос Фратос. Ее предназначение — вынашивать и рожать их, но не быть одной из них.

— Пока еще не стал.

— Нет, но…

— А пока тебе нельзя видеть такие вещи. — Она сердито посмотрела на Сарио: он невольно напомнил о том, что пол, как и происхождение, не дадут ей подняться до высот, которых она достойна. — Ведь мы с тобой действительно не мастера-иллюстраторы, и нам нельзя смотреть ритуал. Знаешь, что с нами будет, если попадемся?

Он вдруг ухмыльнулся.

— Хуже Чиевы до'Сангва — ничего. Она даже не улыбнулась, только покачала головой и твердо произнесла:

— Нет.

— Да.

У него сияли глаза.

Сааведра посмотрела на портрет. На свой набросок, который Сарио оживил двумя-тремя беглыми касаниями уголька. Его называли Неоссо Иррадо, Гневным Мальчиком. И небеспричинно. Он ко всем лез с каверзными вопросами. Всем дерзил. Но при этом все знали: сколь ни славен род Грихальва, в нем еще не было никого талантливее Сарио. Воистину он обладал Даром. Непознанным, непризнанным, даже неподтвержденным. И все же несомненным для всех. По крайней мере для Сааведры, так и сказавшей ему однажды… Задолго до того, как он прочитал те же слова в глазах учителей, ибо муалимы о таких вещах не говорят.

Да, быть ему мастером-иллюстратором, Вьехо Фрато… Да и как иначе? Пусть Сарио юн, пусть никто не желает признавать его Дар — но он есть, и он переполняет все его существо.

Быть ему и Верховным иллюстратором. Он гордо вскинул голову. “Я знаю, кто я. Я знаю, кем я стану!"

Сааведра поморщилась. И отвернулась от нарисованного лица — потому что живое требовало к себе внимания.

— Ну ладно, — сказала она.

Он победил. Он всегда побеждал. И так будет впредь. Никто не знает, как его обуздать. Даже муалимы не знают и ломают голову над этим.

* * *

Мужчина поспешно схватил за руку ребенка.

— Алехандро, сюда. Пройди вот здесь, видишь? Нет, канделябр оставь в покое… Прошу тебя, иди сюда. Не трогай список экскурсоводов, кураторрио тебе не понадобятся. Мы с тобой вполне обойдемся без них… Сюда, Алехандро. На этих стенах — портреты рода до'Веррада, все они — твои родственники. Если уж на то пошло, при желании ты увидишь себя, как в зеркале, на любой из этих картин. Взгляни-ка… Видишь?

Мужчина ждал. Ему не внимали.

— Алехандро!

Да что с этим мальчиком? Не слышит спросонья, что ли?

— Алехандро Бальтран Эдоард Алессио до'Веррада, окажи любезность, слушай меня внимательно.

— Патро? — услышал он наконец.

Значит, слух в порядке, виновата его вечная рассеянность. Это возрастное, точнее, детское. А впрочем, чего он еще ожидал? Разве это не его сын?

Его. Да, Матра Дольча! Детство детством, но у мальчика есть обязанности. Вернее, появятся в один прекрасный день. А сейчас Алехандро слишком рассеян, слишком несобран, сейчас надо спокойно и терпеливо открывать ему глаза на мир. Но — исподволь, деликатно. Со временем перед ним целиком развернется великое полотно истории, вновь разыграются знаменитые сражения, пышным цветом расцветет генеалогическое древо…

Отец, погруженный в раздумья, вздохнул. Сыну — наследнику герцога — без этих знаний не обойтись. И пусть кажется, что отцовские старания не дают плодов — капля камень точит.

— А это “Женитьбы”… Алехандро!

Ну что за ребенок? Секунды на месте не постоит. Достаточно любого пустяка, чтобы отвлечься — к примеру, почувствовать аппетит. Конечно, гораздо интереснее носиться сломя голову, чем внимать скучной лекции под сводами Галиерры Веррада. “Особенно когда лекцию читает отец”, — подумал он уничижительно.

И в этот момент беспокойный взгляд мальчика поймал стайку детей примерно его возраста — как голодные борзые щенки на дворе, маялись они в высоком фойе Галиерры. Конечно, никого из них не пустят в залы, пока не уйдут герцог с сыном. Бальтран до'Веррада заметил худощавого мужчину средних лет; он неколебимо стоял в дверях, золото на высоком вороте внушало детям робость и удерживало их на почтительном расстоянии от дверей. Но они поедали глазами тех, кому было дозволено больше, чем им. А Алехандро смотрел на них.

Матра Дольча, да у этого мальчишки терпения не больше, чем у комара. Отец криво улыбнулся и похлопал широкой, сверкающей перстнями рукой по кудрявой голове сына, запустил сильные шершавые пальцы в растрепанные черные волосы, и голове ничего больше не оставалось, как повернуться на тонкой шее туда, куда хотел герцог.

— Алехандро.

— Патро?

— Это всего-навсего дети из рода Грихальва. Ты заметил золотую цепь у их воспитателя? А кулон?

Алехандро пожал плечами. Ему до смерти прискучили разговоры о незнакомых людях и кулонах.

— Комарик, это Чиееа до'Орро. Золотой Ключ. Он достается мастеру-иллюстратору, а молодые люди — его эстудо, они тут изучают работы своих отцов и дедов… — Отец многозначительно помолчал. — Вот у кого бы тебе поучиться уважению к талантливым предкам.

Мальчик заметно смутился.

— Они тоже станут иллюстраторами?

— Да, вполне возможно. Они — из рода Грихальва.

— Патро, а что, все Грихальва пишут картины? Герцог покосился на взрослого — скорее всего, муалима. Спокойным пожилым мастерам доверяют пестовать юную поросль, учить уму-разуму и ремеслу.

— Пишут, как всегда писали, но еще и создают для этого необходимые средства. Все материалы для художественного промысла изготовляет семейство Грихальва. Таково их предназначение. Их дар, если угодно.

Отцовская рука поднялась с кудрявой головы и показала на стену.

— А сейчас погляди-ка сюда… Вот на эту картину, прямо перед нами. Алехандро! Что ты видишь?

На лице мальчика читалось явное нетерпение. И, как всегда, рассеянность. Он переминался с ноги на ногу, вертел головой и даже бросил еще один вороватый взгляд на детей.

— Картину, патро.

Снисходительность — черта благородной души. Отец улыбнулся и не одернул сына.

— И что, эта картина о чем-нибудь тебе говорит? На губах сына промелькнула улыбка — тень отцовской. А в живых оленьих глазах появился дерзкий блеск.

— Да, патро. Она мне говорит, что надо вернуться в Палассо и поупражняться со шпагой.

— Вот как? Поупражняться со шпагой? Вместо того чтобы слоняться по Галиерре среди скучных полотен, запечатлевших еще более скучные свадьбы?

Ответ не заставил себя ждать.

— Патро, я не буду иллюстратором. Я не Грихальва, я — до'Веррада, мое лицо на всех этих стенах.

"Хитрый комарик. А ведь большинство этих лиц написали Грихальва”.

— Значит, маленький до'Веррада, тебя больше влечет стезя фехтовальщика?

— Да, патро.

— Мне она тоже больше по нраву. — Теперь и у отца заблестели глаза, точь-в-точь как у сына. — Но когда-нибудь, Алехандро, ты станешь правителем Тайра-Вирте, а мудрый правитель не во всем полагается на меч.

— Патро, а на что еще полагаться? На картины? Мальчик еще не сталкивался с интригами двора, стоит ли удивляться его откровенному безразличию? Он даже не подозревает, как больно жалят насмешки и снисходительность.

— Разве можно править с помощью картин? Святая простота… Впрочем, он же еще ребенок. Но внезапно этот разговор с сыном всколыхнул в памяти появившиеся недавно слухи, и на душе стало тревожно. Вначале они казались пустяком, но, постепенно разрастаясь до угрожающих размеров, широко расползлись по городу. В Палассо Веррада говорили о волшебстве, о темной силе, проникшей в город и будто бы ополчившейся на двор, герцога и его семью.

Улыбка исчезла. Ладонь, гладившая непокорные кудри наследника, замерла, взгляд устремился на сгрудившихся в фойе юных Грихальва. Они тоже дети и, значит, тоже невинны? Или в них зреет зло, темная волшба, о которой говорил Сарагоса?

В тусклом охряном свечении (картины в Галиерре никогда не показывались солнцу, его заменяли масляные лампы и свечи) чуть лоснилась герцогская диадема — черный с кровавым отливом камень среди темных спутанных прядей. Огромным усилием воли герцог заставил себя возобновить вдохновенное повествование о картинах; еще труднее было изобразить спокойную улыбку.

— Алехандро, правитель использует весь арсенал своих средств. Мудрый не пренебрегает ничем и ни о чем не забывает, иначе рано или поздно приходит беда.

— Но, патро…

— Алехандро, посмотри на картину. Ну-ка, Неоссо до'Орро, посмотри и скажи, что видишь.

Мальчик изо всех сил старался быть уступчивым. Узкие плечи приподнялись и опустились на столь долгом вдохе и выдохе, что отец забеспокоился: хватит ли у Алехандро воздуха в легких, чтобы ответить?

— На этой картине ваше венчание с матра.

— И все? Неужели к этому нечего добавить?

— Это вы. Это матра. Это придворные.