В лесу

– Вы не припомните его голос? – спросил я. – Акцент, возраст, еще что-нибудь? Голос не показался вам знакомым?

Джонатан сглотнул. Он изо всех сил пытался сосредоточиться, хватаясь за этот разговор, словно за спасательный круг.

– Нет, незнакомый. Не молодой. Пожалуй, высокий. Выговор сельский, а вот откуда именно, определить сложно, но точно не Корк и не север, ничего ярко выраженного. Я решил, что, может, он просто пьяный.

– Еще звонки были?

– Еще один, несколько недель назад. Тринадцатого июля, утром. Трубку взял я. Звонил тот же тип. “Ты чего…” – Тут Джонатан посмотрел на Джессику. Обняв девочку, Розалинд что-то шептала ей на ухо. – “Ты чего, Девлин, – это он так сказал, – глухой, что ли? Я тебя предупреждал, чтоб ты забыл про долбаное шоссе. Ты пожалеешь. Я знаю, где вся твоя семья живет”.

– Вы сообщили в полицию? – спросил я.

– Нет.

Я ждал, что он объяснит причину, но не дождался.

– Вы не волновались?

– Честно говоря, – с жутковатой смесью страдания и вызова усмехнулся он, – мне это даже польстило. Мы вроде как сдвинулись с мертвой точки. Кто бы он ни был, если названивает – значит, наша кампания представляет для кого-то серьезную угрозу. Но теперь… – Неожиданно он стиснул кулаки, набычился и подступил ко мне. Я с трудом сдержался, чтобы не отшатнуться. – Если выясните, кто звонил, скажите. Скажите! Пообещайте, что скажете!

– Мистер Девлин, – начал я, – обещаю, мы сделаем все, что в наших силах, чтобы выяснить, кто вам звонил и имеет ли он отношение к смерти Кэти, но я не могу…

– Он Кэти напугал. – Тоненький сиплый голосок принадлежал Джессике.

Мы – похоже, все – вздрогнули. Примерно так же я удивился бы, заговори вдруг одно из кресел. Я уже было решил, что у нее аутизм или еще какие-нибудь отклонения.

– Правда? – спокойно спросила Кэсси. – Чем напугал? Что он сказал?

Джессика молчала, словно не поняла вопроса. Глаза девочки снова затуманились – она возвращалась в прежнюю полудрему.

Кэсси наклонилась вперед.

– Джессика, – ласково проговорила она, – Кэти еще кого-нибудь боялась?

Голова Джессики едва заметно качнулась, рот приоткрылся. Она вытянула тонкую ручку и ухватила Кэсси за рукав.

– Это все правда? – прошептала она.

– Да, Джессика, – нежно ответила Розалинд. Она разжала пальцы девочки и, притянув ее ближе, погладила по голове. – Да, Джессика, это правда.

Из-под ее руки на нас смотрели широко открытые, но невидящие глаза Джессики.

* * *

Интернета у них дома не было, а значит, пугающая вероятность дружбы с каким-нибудь психом с другого конца света исключалась. Сигнализации тоже не имелось, но даже если бы была, едва ли Кэти похитили прямо из кровати. Мы обнаружили ее тело полностью одетым, и Маргарет подтвердила, что дочь старалась подбирать вещи по цвету, переняла эту манеру от преподавательницы балета, которой поклонялась. Свет в комнате она выключила, дождалась, когда родители уснут, и лишь затем, ночью или рано утром, встала, оделась и ушла. Ключи от дома лежали у нее в кармане, следовательно, она собиралась вернуться.

Мы все равно осмотрели ее комнату, отчасти надеясь найти подсказку, куда Кэти направилась, а отчасти чтобы проверить стандартную гипотезу, что родители убили девочку и обставили все как побег. Окно в спальне – их с Джессикой общей – оказалось совсем крохотным, а лампочка светила тускло, что усилило гнетущее впечатление от дома. На стене над кроватью Джессики висели чуть зловещие, но яркие иллюстрации: пикники в духе импрессионизма, рэкхемовские феи, толкиновские пейзажи из тех, что повеселее (“Это я ей подарила, – сказала с порога Розалинд, – правда, солнышко?” – и Джессика, не поднимая головы, кивнула). На стене у кровати Кэти вполне предсказуемо висели плакаты на тему балета: фотографии Барышникова и Марго Фонтейн, похоже вырезанные из телепрограмм, газетный портрет Анны Павловой, письмо о приеме в Королевское балетное училище, изящное карандашное изображение юной танцовщицы, а в углу подпись: “Кэти в день рождения, с любовью от папы. 21.03.2003”.

Белая пижама, которую Кэти надевала в понедельник, валялась, скомканная, на кровати. Мы на всякий случай забрали и ее, и постельное белье, и мобильник – тот обнаружился в тумбочке, выключенный. Дневник Кэти не вела.

– Она некоторое время назад завела один, но через пару месяцев ей надоело и она его “потеряла”, – последнее слово Розалинд обозначила “кавычками” из пальцев и улыбнулась мне, – а новый у нее так и не появился.

Но мы забрали школьные тетради и дневник – все, где можно найти хоть малейшую зацепку. У обеих сестер было по парте “под дерево”, и на парте Кэти стояла коробочка с резинками для волос. Внезапно я узнал два шелковых василька.

* * *

– Уф! – выдохнула Кэсси, когда мы вышли из поселка на дорогу, и, запустив руки в волосы, взъерошила кудряшки.

– Где-то я это имя видел, причем сравнительно недавно, – сказал я. – Джонатан Девлин. Как вернемся, давай его по базе пробьем.

– Господи, хоть бы все и правда оказалось так просто, – откликнулась Кэсси. – В этом доме что-то все наперекосяк.

Я обрадовался – скорее, испытал облегчение, – когда она сказала это. В доме Девлинов меня многое насторожило. Джонатан и Маргарет, например, ни разу не дотронулись друг до друга, и никто из них почти не смотрел на супруга. Вместо кучки любопытных отзывчивых соседей рядом маячила призрачная тетушка Вера. Каждый из домочадцев словно прилетел с собственной планеты, но я так нервничал, что не знал, следует ли мне доверять собственным суждениям, поэтому хорошо, что эти странности и от внимания Кэсси не укрылись. Я не сломался и не рехнулся – я прекрасно знал, что надо лишь добраться до дома, сесть и переварить увиденное. И тогда все в голове уложится. Однако, в первый раз увидев Джессику, я едва сердечный приступ не заработал, и даже то, что они с Кэти близнецы, положение не спасло. Уж слишком это дело изобилует странными параллелями, и мне никак не удавалось стряхнуть неприятное ощущение, что это неслучайно. Каждое совпадение напоминало бутылку, которую море выбросило к моим ногам, на стекле выгравировано мое имя, а внутри – послание, написанное издевательски неразборчивым шрифтом.

Едва попав в интернат, я сказал соседям по спальне, что у меня есть брат-близнец. Мой отец хороший фотограф-любитель, и тем летом, однажды в воскресенье, он увидел, как мы с Питером проделываем на велике новый трюк – катаемся по ограде высотой до колена и соскакиваем с нее в конце. Он заставлял нас повторять его снова и снова, а сам скрючился в три погибели и все менял объективы, пока не извел всю черно-белую пленку и не получил задуманный кадр. На снимке мы зависли в воздухе – я держусь за руль, а Питер сидит спереди, раскинув в стороны руки, мы оба зажмурились и разинули рты (и громко, по-мальчишечьи вопили), а волосы дико разлохматились, – и я уверен, что сразу после того, как отец сделал этот снимок, мы бросились скакать и кататься по лужайке, а моя мать устроила отцу выволочку за то, что он нас настропалил. Он заснял нас так, что земли вообще не видно и складывается ощущение, будто мы, невесомые, взлетаем прямо в небо.

Я наклеил снимок на картонку и пристроил ее на тумбочке, где нам разрешалось поставить две фотографии родственников, и в подробностях рассказывал остальным мальчишкам всякие истории – настоящие и вымышленные, но совершенно неправдоподобные – о приключениях, в которые мы с братом-близнецом попадали на каникулах. Брат у меня в другом интернате, говорил я, в Ирландии, потому что наши родители где-то прочитали, что близнецов полезно разлучать. Брат учится конному спорту.

К началу второго класса я осознал, что рано или поздно моя выдумка выйдет мне боком (на спортивном празднике кто-то из одноклассников весело спросил моих родителей, почему Питер не приехал с ними), поэтому я отвез снимок домой, спрятал под матрасом, словно какую-то грязную тайну, и перестал упоминать брата, надеясь, что все о нем забудут. Когда мальчишка по имени Стручок – из тех, кому приносит наслаждение ломать конечности маленьким пушистым зверькам, – почувствовал мое волнение и прицепился ко мне с расспросами, я наплел ему, что летом мой брат-близнец упал с лошади и умер от сотрясения мозга. Весь оставшийся год я боялся, что слухи о смерти брата Райана дойдут до учителей, а потом и до моих родителей. Сейчас, задним числом, я понимаю, что, скорее всего, учителя обо всем узнали, но, так как были в курсе событий в Нокнари, решили проявить чуткость и понимание – я до сих пор сгораю от стыда, вспоминая об этой лжи, – и не стали распространять слухи дальше. По-моему, я чудом спасся. Случись это в середине восьмидесятых – и мне поспешили бы оказать психологическую помощь и вынудили делиться чувствами с пальчиковыми куклами.

И все же моего выдуманного близнеца мне не хватало. Я находил успокоение в мысли, что Питер жив и в сознании пары дюжин мальчишек катается где-то на лошади. Если бы на снимке была и Джейми, я бы, наверное, придумал тройняшек, и тогда вывернуться стоило бы мне немалого труда.

* * *

Когда мы вернулись на место преступления, туда уже прибыли журналисты. Я выдал им пустые стандартные фразы (я всегда это делаю, потому что выгляжу более ответственным и солидным, чем Кэсси): обнаружено тело девочки, имя не разглашается, пока не уведомлены все родственники, полиция считает это смертью при подозрительных обстоятельствах, всех, кто обладает какой-либо информацией, мы просим связаться с нами, без комментариев, без комментариев, без комментариев.

– Это дело рук сатанистов? – спросила крупная женщина в неприглядных спортивных штанах. Я ее и прежде встречал, она трудится в одном из тех таблоидов, что питают страсть к каламбурам в заголовках и ради этого коверкают слова.

– У нас нет никаких оснований это предполагать, – снисходительно ответил я.

У нас их никогда не бывает. Сатанисты-человекоубийцы – это полицейская разновидность снежного человека, никто ни разу их не видел, а доказательств их существования нет, есть лишь смазанный след, из которого журналисты стремительно породили целую историю, поэтому нам приходится относиться к этой выдумке, по крайней мере, полусерьезно.

– Но ее нашли на алтаре друидов, который те использовали для человеческих жертвоприношений, верно? – не отставала репортерша.

– Без комментариев, – машинально ответил я.

Я вдруг понял, что именно напоминает мне глубокая канавка вдоль края камня – столы для вскрытия в прозекторской, а канавка нужна для того, чтобы стекала кровь. Меня так занимали события 1984 года, что я не провел параллели с предметом, который видел всего несколько месяцев назад. О господи.

В конце концов журналистам это надоело и они стали расходиться. Кэсси сидела на ступеньках сарая для находок. Неприметная сама, она зорко наблюдала за происходящим. Заметив, как крупная журналистка направилась к Марку, – тот как раз вышел из столовой и зашагал к уборной – Кэсси вскочила и бросилась к ним, стараясь привлечь внимание Марка. Я видел, как он посмотрел на нее, и через минуту Кэсси, покачав головой, вернулась обратно.

– Это что было? – спросил я и достал ключ от сарая.

– Он ей втирает про раскопки, – Кэсси отряхнула сзади джинсы и ухмыльнулась, – а каждый раз, когда она спрашивает про труп, он говорит: “Вы погодите” – и принимается ругать власти, потому что они собираются разрушить величайшую археологическую находку со времен Стоунхенджа, или разъяснять, как было устроено поселение викингов. Я бы еще посмотрела – не исключено, что эти двое нашли друг друга.

* * *

Остальным археологам добавить было нечего, разве что “художник”, которого звали Шон Кэллаган, настаивал, чтобы мы рассмотрели вероятность, что тут замешаны вампиры. Когда мы показали ему снимок, Шон слегка пришел в себя, он, как и все остальные, неоднократно видел на этой территории Кэти или, возможно, Джессику, иногда в компании ровесников, иногда вместе с девушкой постарше, по описанию похожей на Розалинду, но ничего странного он не заметил. Никто вообще не видел ничего зловещего, однако Марк добавил: “Кроме политиков, которые фотографируются на фоне объекта культурного наследия, который они намереваются сровнять с землей. Вам описать подробнее?” Человека в спортивном костюме никто не вспомнил, и я укрепился в подозрении, что либо Дэмьен видел жителя поселка, вышедшего на прогулку, либо описал своего воображаемого друга. Такие, как Дэмьен, встречаются в каждом расследовании. Они стараются сказать вам ровно то, что, по их мнению, вы ожидаете услышать, и из-за этого вы тратите на них уйму времени.

Вечер в понедельник и затем во вторник археологи из Дублина – Дэмьен, Шон и некоторые другие – провели дома. Остальные – в съемном жилье в нескольких милях от раскопок. Хант, который, разумеется, оказался очень сообразительным во всем, что касается археологии, вместе с женой сидел дома, в Лукане. Он подтвердил предположение репортерши о том, что камень, на котором нашли тело Кэти, – жертвенник бронзового века.

– Мы не знаем, людей они приносили в жертву или животных, хотя… Э-хм… Судя по форме камня, это, вероятнее всего, были люди. Правильные размеры и пропорции. Крайне редкий артефакт. Следовательно, в бронзовом веке этот холм выполнял особо важную религиозную функцию, верно? И какой позор – шоссе.

– Вы обнаружили еще какое-то подтверждение этому? – спросил я.

Если это так, нам несколько месяцев понадобится, чтобы отбить у журналистов желание навешать на это дело ритуально-мистические ярлыки.

Хант обиженно посмотрел на меня.

– Отсутствие доказательств не равно доказательству отсутствия, – укоризненно проговорил он.

Он был последним в ряду опрошенных. Когда мы собирали наши записи, в дверь вагончика постучали и к нам заглянул парень-криминалист.

– Э-э, – начал он, – здрасьте. Софи велела вам передать, что мы на сегодня все и что она вам хочет еще одну штуку показать.

Они уже убрали метки и оставили жертвенник, так что сейчас территория раскопок обезлюдела: репортеры давно разъехались, а археологи разошлись по домам – все, кроме Ханта, но и тот как раз садился в красный “форд-фиеста”. Когда мы вышли из-за вагончиков, я заметил, как между деревьями мелькнуло что-то белое.

Привычная процедура сбора показаний меня в немалой степени успокоила (Кэсси называет такие предварительные беседы стадией “ничё”: никто ничё не видел, ничё не слышал и ничё особенного не делал), но когда мы вошли в лес, по спине снова пробежал холодок. Не страх, а внезапная настороженность, так бывает, когда тебя неожиданно окликают или когда над головой беззвучно и стремительно проносится летучая мышь. Почва в леске была мягкой и плотной, ноги утопали в многолетнем ковре из листвы, а свет за кронами сплоченных деревьев сиял негасимым зеленым пламенем.

Софи и Хелен ждали нас на небольшой полянке ярдах в ста от опушки.

– Я специально оставила, чтобы вы взглянули, – сказала Софи, – но хочу собрать тут все еще до заката. Устанавливать освещение я не собираюсь.

На этой полянке явно кто-то ночевал. В одном месте, размером с лежанку, опавшая листва была примята. Чуть поодаль, в нескольких ярдах, на расчищенной земле темнело кострище. Кэсси присвистнула.

– Это место убийства? – спросил я – впрочем, без особой надежды.

Будь это так, Софи сообщила бы нам во время опросов.

– Нет, исключено, – ответила она. – Мы тут все прочесали – ни следов борьбы, ни крови. Возле кострища что-то пролили, пятно там большое, но не кровь. Если судить по запаху, скорее всего, красное вино.

– Какой изысканный походник, – сказал я, приподняв бровь.

Я уже успел представить себе живописного забулдыгу, но рыночные законы убедительно указывают на то, что ирландские забулдыги предпочитают крепкий сидр или дешевую водку.

Я подумал было, что место, возможно, стало пристанищем какой-нибудь романтической парочки, которой захотелось приключений или просто некуда было податься, однако лежанка явно предназначалась для одного.

– Еще что-нибудь нашли?

– Мы возьмем на анализ пепел – вдруг тут сожгли окровавленную одежду, например, но по виду похоже на обычную древесину. Нашли следы ботинок, пять окурков и вот еще что. – Софи протянула мне полиэтиленовый пакетик с этикеткой.

Я поднял его, чтобы посмотреть на свет, Кэсси, приподнявшись на цыпочках, заглянула мне через плечо.

Светлый вьющийся волос.

– Рядом с кострищем нашли, вон там, – Софи указала большим пальцем на пластмассовый указатель.

– Есть соображения, когда здесь побывали в последний раз? – спросила Кэсси.

– Пепел не прибило дождем. Я уточню, какая погода стояла тут в последние дни, но там, где я живу, дождь шел в понедельник с утра, а это всего в двух милях отсюда. Похоже, тут ночевали либо этой ночью, либо предыдущей.

– Можно на окурки взглянуть? – спросил я.

– Да сколько влезет, – великодушно разрешила Софи.

Я нацепил медицинскую маску, вооружился пинцетом и присел на корточки возле одной из маленьких пластмассовых этикеток рядом с кострищем. Окурок был от самокрутки, тоненький, докуренный почти до основания. Кто-то явно берег табак.

– Марк Хэнли курит самокрутки, – я выпрямился, – и у него длинные светлые волосы.

Мы с Кэсси переглянулись. Шел уже седьмой час, с минуты на минуту позвонит О’Келли и потребует отчета. Беседа с Марком, вероятнее всего, затянется, даже если мы не заблудимся в путанице местных дорог и отыщем жилище археологов.

– Забудь, завтра с ним поговорим, – сказала Кэсси, – а сейчас я хотела еще к учительнице балета по дороге заскочить, если с голода не умру.

– Она прямо как щенок, – сказал я Софи.

Ее помощница Хелен изумленно посмотрела на меня.

– Ага, зато породистый, – весело огрызнулась Кэсси.

Мы зашагали через раскопки к машине (как Марк и предупреждал, обувка моя совсем потеряла вид, в каждый шов забилась буро-рыжая грязь, а ведь отличные были ботинки! Я успокаивал себя тем, что ботинки убийцы теперь тоже наверняка ни с какими другими не спутаешь), и по пути я оглянулся на лес и снова заметил белое пятно. Софи, Хелен и парень-криминалист медленно двигались между деревьями, тягуче и плавно, словно призраки.

4

Школа танцев Кэмерон в Стиллоргане располагалась над видеосалоном. Возле здания трое детей в мешковатых штанах, вопя, съезжали на скейтах с невысокой стены. Нас встретила учительница-практикантка, очень милая молодая женщина по имени Луиза в черном леотарде, черных пуантах и пышной юбке до середины икры – когда мы поднимались за ней по лестнице, Кэсси выразительно глянула на меня, – и сказала, что Симона Кэмерон заканчивает занятие, поэтому нам придется немного подождать.

Кэсси подошла к доске для заметок, а я огляделся. Здесь располагались два танцевальных зала, каждый с маленьким круглым окошком на двери. В одном из залов Луиза показывала совсем малышам, как изображать бабочек, или птичек, или кого-то в этом роде, а в другом дюжина молоденьких девушек в белых леотардах и розовых лосинах, объединившись в пары, прыгали и кружились под “Вальс цветов” из старенького магнитофона. Насколько я понимал, по способностям девочки, мягко говоря, разнились. Учила их женщина с седыми волосами, собранными в тугой пучок, тело у нее было поджарое и худое, как у молодой спортсменки. Одета она была так же, как Луиза, в руках держала указку, которой показывала на плечи и локти девушек, и командовала.

– Ты глянь-ка, – тихо позвала меня Кэсси.

В девочке на плакате я, хоть и не сразу, узнал Кэти Девлин. Облаченная в белое прозрачное одеяние, она стояла, с показной непринужденностью вскинув назад ногу в совершенно немыслимой позиции. Надпись внизу гласила: “Отправим Кэти в Королевское балетное училище! Поможем ей стать нашей гордостью!” – следом подробности сбора пожертвований: “Дом культуры при церкви Сент-Олбанс, 20 июня, 19:00. Танцевальный вечер, подготовленный учениками Школы танцев Кэмерон. Стоимость билетов: взрослый – 10 евро, детский – 7 евро. Собранные средства будут потрачены на обучение Кэти”.

Интересно, куда теперь пойдут собранные деньги?

Под плакатом висела вырезка из газеты – претендующий на художественность снимок Кэти возле балетного станка. Ее отражающиеся в зеркале глаза смотрят на фотографа с внимательной серьезностью. “Юная дублинка готовится к взлету”. “Айриш таймс” от 23 июня. “Наверное, я буду скучать по родным, но все равно я очень этого жду, – говорит Кэти, – я хотела танцевать с шестилетнего возраста. Мне не верится, что я и правда туда поеду. Иногда я просыпаюсь и думаю, что это мне приснилось”. Статья, несомненно, помогла собрать средства на обучение Кэти – и этот момент нам тоже придется прояснить – и столь же очевидно усложнила нашу задачу: педофилы тоже читают утренние газеты, фотография запоминающаяся, а список потенциальных подозреваемых расширился до масштабов всей страны. Я пробежал глазами остальные объявления: продается балетная пачка, размер 7–8; не хочет ли кто-нибудь из родителей учеников второго уровня, живущих в Блэкроке, объединиться и возить детей на занятия по очереди?

Дверь зала открылась, и мимо нас устремился поток девочек. Все они одновременно говорили, толкались и визжали.

– Вам помочь? – спросила, остановившись на пороге, Симона Кэмерон.

Голос у нее оказался чудесный, низкий, хрипловатый и вместе с тем очень женственный, она была старше, чем я решил поначалу, худощавое лицо в глубоких морщинах. Я догадался, что она, скорее всего, приняла нас за родителей, которые приехали узнать о занятиях для их дочери, и на миг мне пришла в голову безумная идея подыграть ей – спросить про стоимость и расписание и распрощаться, чтобы ее звездная ученица хотя бы для нее еще ненадолго осталась живой.

– Мисс Кэмерон?

– Симона, – поправила она.

Глаза у нее были удивительные – большие, золотистые и с тяжелыми веками.

– Я детектив Райан, а это детектив Мэддокс, – в тысячный раз представился я. – Вы не уделите нам несколько минут?

Она провела нас в зал и поставила в углу три стула. Всю длинную стену занимало зеркало, вдоль него на разных уровнях тянулись балетные станки. Краем глаза я то и дело подмечал в зеркале собственные движения, поэтому подвинул стул так, чтобы не видеть своего отражения.