Незападная история науки: Открытия, о которых мы не знали

Итак, в мае 1453 г. Константинополь лежал в руинах, в воздухе пахло гарью после нескольких недель шквального пушечного огня. Когда османские войска принялись грабить город, многие византийские христиане решили, что безопаснее будет бежать. Большинство из них пересекли Адриатическое море и поселились в Венеции и Падуе, итальянских городах-государствах. С собой они привезли настоящие сокровища – книги и рукописи, которые веками хранились взаперти в византийских церковных хранилищах. Среди них были и древнегреческие копии трудов Аристотеля и Птолемея. Если раньше мало кто из европейцев имел доступ к этим работам, то теперь многие начали задаваться вопросом, насколько целесообразно полагаться на арабские переводы, которые зачастую подвергались значительному редактированию. К тому же многократный перевод с языка на язык мог привести к появлению ошибок. Не лучше ли вернуться к оригиналам? Эта идея легла в основу гуманизма – интеллектуального движения времен Ренессанса. Гуманисты считали, что единственный способ возродить европейскую цивилизацию – вернуться к античному прошлому; вскоре эта идея распространилась и на науки. В 1456 г. византиец Георгий Трапезундский, родившийся на Крите, завершил новый перевод на латынь «Альмагеста» Птолемея – непосредственно с древнегреческих рукописей, минуя арабские переводы{96}.

Европейское Возрождение, однако, было не просто отказом от знаний, пришедших из исламского мира. То была эпоха столкновения множества традиций. Наряду с византийскими беженцами итальянские города-государства наводнили посланники из Османской империи, желавшие наладить торговые связи или заключить военные союзы. В свою очередь, европейцы отправляли на Восток многочисленные торговые и дипломатические миссии. Венецианских торговцев и ватиканских дипломатов можно было встретить на улицах Дамаска и Константинополя. Вследствие этого взаимодействия в Европу попадали новые арабские манускрипты, а также византийские переводы исламских научных текстов. Сегодня многие из наиболее ценных собраний арабских и византийских рукописей хранятся в библиотеках Венеции и Ватикана. Именно благодаря объединению источников знаний с Востока и Запада астрономы эпохи Возрождения изменили наши представления об устройстве неба{97}.

Иоганн Мюллер фон Кёнигсберг, более известный под именем Региомонтан (латинизированное название его родного города Кёнигсберг-ин-Байерн), был своего рода вундеркиндом. В 1448 г. в возрасте всего 12 лет он поступил в Лейпцигский университет. Но курс математики показался ему слишком легким, и в 1450 г. Региомонтан перебрался в Венский университет – в те времена одно из ведущих учебных заведений Европы. В свободное от учебы время молодой математик и астроном занялся составлением альманахов (так тогда назывались календари с астрономическими и астрологическими таблицами), а также гороскопов для состоятельных покровителей. В Вене же он познакомился со знаменитым Георгом фон Пурбахом, который стал его наставником. Пурбах был типичным «человеком Возрождения»: он читал лекции буквально по всем дисциплинам, от римской поэзии до физики Аристотеля. Пурбах и Региомонтан совместно провели масштабную ревизию астрономических знаний, начав с «Альмагеста» Птолемея{98}.

Их покровителем выступил высокопоставленный ученый грек Виссарион Никейский, бежавший из Константинополя после османского завоевания. Он родился в Трапезунде и прибыл в Вену в 1460 г., чтобы испросить аудиенции у императора Священной Римской империи Фридриха III и заручиться его поддержкой: незадолго до того папа Пий II объявил новый крестовый поход против османов. В Вене Виссарион познакомился с Пурбахом, придворным астрономом, а также прочитал сделанный Георгием Трапезундским новый перевод «Альмагеста» Птолемея, поскольку живо интересовался науками и, в частности, астрономией. Перевод ему не понравился. Пурбах был того же мнения. При ближайшем рассмотрении оказалось, что переводчик допустил множество ошибок и не сумел точно перевести с древнегреческого. Поэтому Виссарион предложил Пурбаху выполнить новый перевод «Альмагеста», пообещав ему неограниченный доступ ко всем поступающим из Константинополя рукописям как на греческом, так и на арабском языках. Упустить такую возможность было нельзя, и Пурбах согласился{99}.

В 1461 г., спустя всего год, Пурбах тяжело заболел. К тому времени он успел сделать не больше половины нового перевода. Тревожась, что все его усилия пойдут прахом, Пурбах взял со своего молодого ученика обещание довести дело до конца. Региомонтан сдержал слово. Следующие 10 лет он путешествовал по Италии и изучал все рукописи, какие только смог найти. Конечным результатом его труда стала «Эпитома Альмагеста Птолемея» (1496), опубликованная уже после его смерти, – самая передовая книга по астрономии за много десятилетий, квинтэссенция астрономических знаний того времени. Однако «Эпитома» была не просто переводом: Региомонтан объединил знания из всех доступных ему источников – древнегреческих, арабских и латинских – и в итоге создал значительно усовершенствованную версию астрономической системы Птолемея. Да, Земля по-прежнему находилась в центре мироздания, но Региомонтану удалось решить ряд технических проблем, которые веками ставили в тупик европейских астрономов{100}.

Одно из главных нововведений Региомонтан позаимствовал напрямую у Али Кушчи, ведущего астронома Самаркандской обсерватории. После смерти Улугбека в 1449 г. Али Кушчи покинул империю Тимуридов. Много лет он скитался по Центральной Азии в поисках нового покровителя и в 1471 г. прибыл в недавно завоеванный османами Константинополь. Султан Мехмед II был наслышан о великом самаркандском астрономе, поэтому призвал его к себе и взял на службу, предложив преподавать математику в одном из новых медресе (мусульманских учебных заведений), созданных в городе. Так, через османский Константинополь, работы Али Кушчи попали к европейским астрономам. Для «Эпитомы Альмагеста» Региомонтан скопировал схему из сочинения Али Кушчи, написанного еще в Самарканде, в 1420-х гг. Эта схема, представлявшая собой сложный набор кругов, доказывала, что без эпициклов Птолемея вполне можно было обойтись. Все, что необходимо, утверждал Али Кушчи, – это эксцентрик. Иными словами, движение всех планет можно было смоделировать, всего лишь представив, что центр их орбит находится в точке, отличной от Земли. Разумеется, ни он, ни Региомонтан не зашли так далеко, чтобы предположить, что на самом деле эта точка – Солнце. Но, отказавшись от птолемеевской концепции эпицикла, Али Кушчи открыл путь к гораздо более радикальной трансформации представлений о структуре космоса{101}.

Николай Коперник родился в Польше в 1473 г. Семья избрала для него карьеру католического священника, и в 1497 г. он отправился в Болонский университет изучать каноническое право. Но вскоре Коперник обнаружил, что ренессансная Италия может предложить куда больше. В Болонье он начал посещать лекции, которые читал Доменико Мария Новара, астроном и астролог, учившийся у Региомонтана. Присоединившись к растущей когорте критиков Птолемея, Новара утверждал, что можно обнаружить небольшое изменение направления земной оси. По его словам, это и объясняло, почему вид звездного неба постепенно меняется (смещение точек весеннего и осеннего равноденствий получило название «предварение равноденствий»). Эта идея противоречила классическому учению Птолемея, который утверждал, что Земля абсолютно неподвижна. Благодаря Новаре Коперник познакомился с «Эпитомой Альмагеста» Региомонтана и приобрел ее копию. Так он загорелся страстью к астрономии. Следующие несколько лет молодой ученый путешествовал по Италии, некоторое время учился в Падуе, где Региомонтан когда-то читал лекции по персидской астрономии, а в 1503 г. наконец-то получил ученую степень по богословию. Он вернулся в Польшу и поселился во Фромборке, где стал каноником городского собора. Именно здесь Коперник разработал одну из самых знаменитых теорий в истории науки{102}.

В своем революционном труде «О вращениях небесных сфер» (1543), написанном на латыни, Коперник представил гелиоцентрическую модель Вселенной, поместив в центр мироздания не Землю, а Солнце. Эта идея казалась по меньшей мере спорной: она бросила вызов не только религиозным, но и научным представлениям о небе. Коперник свел воедино все доступные астрономические знания и довел до логического завершения дебаты по поводу птолемеевой системы, длившиеся вот уже несколько веков. Философские идеи он позаимствовал из персидских манускриптов, астрономические таблицы – из работ ученых мусульманской Испании, а модели движения планет – у египетских математиков. В этом отношении его труд «О вращениях небесных сфер» представлял собой прекрасный образец ренессансного синтеза европейской и исламской науки. Коперник начал с привычной критики: астрономия Птолемея непоследовательна, она разрушает аристотелевский идеал равномерного кругового движения и требует слишком много математических уловок, непонятно зачем усложняющих систему.

Как мы уже видели, эти идеи витали в исламском мире еще в IX в. и постепенно проникали в европейскую астрономию. В своем труде Коперник цитировал по меньшей мере пятерых исламских авторов, критиковавших Птолемея: среди них были Сабит ибн Курра, сирийский математик IX в., и Нур ад-Дин аль-Битруджи, астроном из мусульманской Испании, живший в XIII в. Сам Коперник не умел читать по-арабски, но ему это и не требовалось – в Европе XVI в. были широко доступны латинские и греческие переводы важнейших трудов арабских астрономов. Кроме того, во время обучения в Италии Коперник имел возможность узнать об идеях исламских астрономов от читавших по-арабски коллег – например, от Андреа Альпаго из Падуанского университета, который более 10 лет прожил в Дамаске{103}.

Далее Коперник утверждал, что модель Птолемея не соответствует реальному движению планет. В подтверждение этого аргумента Коперник приводил не столько собственноручно составленные астрономические таблицы, сколько уже готовые: большая часть его работы была основана на «Альфонсовых таблицах» – сборнике ранних исламских астрономических таблиц, составленном по поручению кастильского короля Альфонсо X в 1250-х гг. Этот сборник был ярким примером культурного обмена: несколько еврейских математиков сопоставили и уточнили более ранние арабские таблицы, а затем перевели их на испанский и латынь. В заключение Коперник предположил, что все эти фундаментальные проблемы можно разрешить, если представить себе, что в центре Вселенной находится Солнце. К такому выводу его подтолкнула именно «Эпитома Альмагеста»: как мы помним, Региомонтан, опираясь на идеи Али Кушчи, показал, что центр всех планетарных орбит находится в точке вне Земли. Коперник сделал последний шаг, заявив, что этой точкой на самом деле является Солнце. Он представлял это как картину совершенного божественного порядка: «…именно так Солнце, как бы восседая на царском троне, правит обходящей вокруг него семьей планет»{104}.

Но для доказательства этой смелой идеи требовалось еще много работы. Недостаточно было просто разместить Солнце в центре – нужна была точная модель Вселенной. Поначалу Коперник, как Аристотель и Птолемей, придерживался убеждения, будто небесные тела движутся по идеальным кругам. Но колебательные движения, даже с Солнцем в центре, оставались необъяснимыми. Чтобы решить эту проблему, Коперник обратился к работе уже известного нам исламского астронома Насира ад-Дина ат-Туси. В труде «О вращениях небесных сфер» приведена схема, почти идентичная той, что содержится в арабских рукописях самого ат-Туси. Сходство разительное – для обозначения многих элементов Коперник даже выбрал латинские эквиваленты арабских букв. Скорее всего, Коперник познакомился с идеями ат-Туси в греческом переводе, сделанном в Византии. Копии таких рукописей, привезенных из Константинополя после его завоевания османами, в то время можно было легко найти в итальянских библиотеках. На схеме в книге «О вращениях небесных сфер» изображена «пара Туси» в действии. Коперник использовал «пару Туси» для решения той же проблемы, что и ее создатель: это был способ получить колебательное движение без отказа от равномерного кругового движения. Но Коперник пошел еще дальше: «пара Туси» помогла ему смоделировать движение планет не вокруг Земли, а вокруг Солнца. Так математический инструмент, изобретенный в Персии в XIII в., помог в создании самого важного научного труда в истории европейской астрономии. Без него Коперник попросту не сумел бы поместить Солнце в центр Вселенной{105}.

Рис. 9. Схема, изображающая «пару Туси», из труда Николая Коперника «О вращениях небесных сфер» (1543)

Публикация работы Коперника «О вращениях небесных сфер» в 1543 г. долгое время считалась отправной точкой научной революции. Намного реже указывается, что в действительности Коперник опирался на гораздо более давнюю исламскую традицию. Ранее мы уже разобрали ее в общих чертах. Египетский астроном Ибн аль-Хайсам еще в XI в. отметил противоречия в птолемеевой модели Вселенной, проистекавшие, в частности, из утверждения, будто планеты движутся по идеальным кругам. В XIII в. ат-Туси предложил решение проблемы колебательного движения планет, допустив, что планеты одновременно вращаются по двум кругам. А в XV в. другой мусульманский астроном, Али Кушчи, работавший в обсерватории Улугбека, пришел к выводу, что можно значительно упростить модель движения планет, если предположить, что Земля не является центром их орбит. Да и сама концепция Солнца как центра Вселенной не была абсолютно новой. Некоторые мусульманские астрономы еще в IX в. обсуждали эту идею, хотя она так и не получила широкого распространения в средневековом исламском мире{106}.

Таким образом, не следует считать Коперника гением-одиночкой, который единолично произвел научную революцию: правильнее рассматривать его как часть гораздо более обширной истории мирового культурного обмена. Ключевую роль в этом процессе сыграл расцвет Османской империи в восточном Средиземноморье вскоре после завоевания Константинополя в 1453 г. Византийские беженцы и венецианские торговцы привозили из османских земель сотни научных манускриптов. Некоторые из них были древнегреческими оригиналами, другие – более поздними арабскими и персидскими переводами, снабженными комментариями. Именно знакомство с этими новыми текстами и идеями стало толчком к научной революции в Европе. И Коперник – прекрасный тому пример: в своем труде «О вращениях небесных сфер» он объединил идеи, взятые из арабских, персидских, латинских и греческих источников, благодаря чему и создал принципиально новую модель Вселенной.

Итак, культурный обмен оказал важнейшее влияние на развитие науки в Европе эпохи Возрождения. Но как насчет всего остального мира? В следующих разделах мы отправимся в путешествие по Азии и Африке, чтобы исследовать историю научной революции в мировом масштабе. Мы увидим, что в этот период ученые по всему миру – от Константинополя и Тимбукту до Пекина и Дели – начали переосмысливать древние знания, проводить новые наблюдения и разрабатывать новые астрономические и математические теории. Все это стало возможным благодаря значительному расширению торговых и религиозных связей, начиная с XV в. Эти связи позволили людям знакомиться с новыми идеями и культурами, и зарождение современной науки превратилось в общемировой процесс. Как мы вскоре увидим, существует ряд примечательных параллелей между историей научной революции в Европе и в других частях света. Рассказ об этом мы начнем с одного великого османского астронома.

III. Османский Ренессанс

Такиюддин аш-Шами стоял на палубе корабля, направлявшегося из Александрии в Константинополь. Посвятив много лет изучению астрономии в Египте, он надеялся на благосклонный прием при дворе нового османского султана Мурада III. Он родился в 1526 г. в Дамаске, получил образование в Каире и теперь собирался предложить свои услуги в качестве астронома: скажем, определять время пяти ежедневных молитв или направление на Мекку. Такиюддин мог бы предложить султану и составление гороскопа – весьма недешевую услугу. Таков был план, но, как вскоре обнаружилось, добраться до Константинополя – задача не из простых. Средиземное море в XVI в. было опасным местом для путешествий: по его водам рыскали европейские и североафриканские пираты, грабили корабли и захватывали пленников, которых продавали в рабство или возвращали за выкуп. Внезапно к кораблю, на котором плыл Такиюддин, пристала галера. На палубу высыпали пираты, завязался бой. Почти всю команду убили, а тела выбросили за борт. Но Такиюддина пощадили – пираты знали, что за ученого человека можно выручить хорошие деньги{107}.

Несколько месяцев спустя Такиюддина продали состоятельному ученому мужу из Рима. Образованные мусульмане считались ценным приобретением: их можно было приставить к переводам арабских манускриптов, привозимых с Востока. В Риме Такиюддину поручили переводить арабские работы, посвященные Евклиду и Птолемею. Жизнь в Европе, пусть и не на свободе, давала мусульманам, подобным Такиюддину, возможность соприкоснуться с европейской научной культурой эпохи Возрождения. К тому времени, когда ему наконец-то удалось выкупить себя из рабства, он успел ознакомиться с новейшими европейскими теориями в области астрономии. Покинув Рим, Такиюддин продолжил свой путь в Константинополь. Он прибыл туда в 1571 г., через 10 с лишним лет после того, как покинул Египет. Вскоре он стал главным астрономом султана Мурада III и сумел его убедить, что наука в христианской Европе быстро догоняет исламский мир. Чтобы обеспечить научный прогресс (и точность астрологических предсказаний), османскому султану нужно было срочно построить новую астрономическую обсерваторию{108}.

Мурад III согласился с планом и в 1577 г. приказал построить обсерваторию на высоком берегу Босфора: днем с холма открывался прекрасный вид на город, а ночью – на небо. Хотя от постройки не осталось даже развалин, нам довольно много известно о работе обсерватории благодаря серии прекрасных персидских миниатюр, сопровождавших эпическую поэму «Книга царя царей», написанную Ала ад-Дином аль-Мансуром в 1580 г. Как следует из названия, поэма повествовала о правлении Мурада III и его великих деяниях. «Когда указ он о наблюдениях и составлении астрономических таблиц издал, с неба спустились звезды и пред ним пали ниц», – писал аль-Мансур. Снаружи обсерватория была покрыта орнаментами из латуни и меди, а ее золотой купол сиял на фоне константинопольского неба. Внутри нее находился огромный 50-метровый секстант Фахри – больше, чем в Самарканде. А рядом был вырыт колодец глубиной 25 м, со дна которого астрономы, будучи защищенными от солнечного света, даже средь бела дня могли наблюдать за звездами.

Такиюддин проводил время в обсерватории за астрономическими наблюдениями и составлением новых таблиц. У него имелась собственная копия «Зиджа Улугбека», куда он в ходе работы вносил правки. На одной из персидских миниатюр Такиюддин изображен рядом с 15 другими астрономами, математиками и писцами. На каждом из них обычная османская одежда – красные и зеленые халаты, белоснежные тюрбаны. Кто-то наблюдает за небом, кто-то держит астролябию, кто-то следит за временем. Внизу мы видим глобус, в центре – песочные часы, а в углу – любопытная деталь: механические часы{109}.

Рис. 10. Такиюддин (в верхнем ряду третий справа) за работой в Константинопольской обсерватории

На первый взгляд, в механических часах нет ничего примечательного. Но на самом деле это наглядное свидетельство теснейшей связи между османской и европейской наукой. Механические часы с пружинным приводом были изобретены в Европе в конце XIV в. Их устанавливали в основном на церковных башнях или держали при дворах богатых феодалов как любопытные диковины. Однако Такиюддин углядел в этом новом изобретении потенциальную пользу для астрономии. Измерение времени (с точностью до секунд), которое требовалось звезде или планете для пересечения ночного неба, играло важнейшую роль для составления точных астрономических таблиц. Ранее, в Мараге и Самарканде, наблюдатели использовали для этого водяные и солнечные часы. Такиюддин стал одним из первых астрономов в Европе и Азии, установивших в обсерватории специальные механические часы. На гравюре, по всей видимости, изображены часы, изготовленные европейским мастером. В XVI в. основными поставщиками механических устройств в Османскую империю были голландские и французские часовщики. Они изготовляли часы с «оттоманскими» цифрами на циферблате и даже часы с отображением фаз Луны – в соответствии с исламским лунным календарем. Европейские послы часто преподносили такие часы в дар османским правителям в надежде завоевать их расположение. Как писал один из османских чиновников, однажды султану Мураду III подарили часы «в виде замка, ворота его распахиваются при каждом часовом бое, и выезжает фигура султана верхом на коне»{110}.

Такиюддин был буквально одержим этими новыми механизмами. Он изучил все часы в коллекции султана и быстро понял, как они устроены. Вероятно, он сталкивался с механическими часами ранее, когда жил пленником в Риме. Такиюддина тревожила зависимость от европейских часовщиков, и он решил разработать собственную конструкцию часового механизма. Его рукописи содержат удивительно подробные схемы, описывающие конструкцию часов с точной секундной стрелкой, что было важно для астрономических наблюдений. Он даже описал машину для приготовления шиш-кебаба – с механизмом, похожим на часовой. Судя по всему, Такиюддина завораживала механика. Он пришел к мысли, что сама Вселенная может представлять собой гигантские часы. (Эта идея приобрела большую популярность в Европе, особенно в XVII в., когда ее подхватил и развил Рене Декарт.) В одной из своих работ Такиюддин, смешав теологию, философию и математику, изложил свое видение механической Вселенной. Как следует из его объяснений, он хотел «построить машину и часы, способные отразить духовную структуру небес». И действительно, в Константинопольской обсерватории появилась подобная машина. На другой персидской миниатюре мы видим большую сферическую конструкцию, изготовленную из металла и закрепленную на деревянном каркасе. Эту механическую модель неба, известную как армиллярная сфера, астрономы использовали для быстрого выполнения сложных геометрических расчетов. Армиллярные сферы придумали еще в древности, но мало кто видел в них нечто большее, чем просто полезный инструмент наподобие калькулятора. Такиюддин был одним из первых, кто задумался о глубоком философском смысле этого устройства. Вселенная действительно была похожа на машину{111}.

Константинопольская обсерватория, оснащенная новейшими механическими инструментами, стала новым центром научного прогресса в восточном Средиземноморье. Но она не была исключительно исламским учреждением: вместе с мусульманами там работали и евреи, и христиане, что отражало этническое и религиозное разнообразие расширяющейся Османской империи. Некоторые из этих людей были привезены в Константинополь в качестве рабов (в одном документе говорилось о «12 пленных христианах», работавших в обсерватории). Другие бежали от религиозных преследований у себя дома. Среди них был еврей, известный как Давуд ар-Рияди, или Давид-математик{112}.

В 1577 г., как раз в то время, когда строилась обсерватория, Такиюддин пытался наблюдать солнечное затмение. Правда, над Константинополем в тот день было слишком облачно, и ему не удалось произвести необходимые измерения. Однако недавно до него дошел слух о том, что в Салониках (в 500 км к западу от османской столицы) живет великий астроном и математик. Этот человек, которого по-настоящему звали Давид Бен-Шушан, поселился в Османской империи еще в 1550-х гг. Он был итальянским евреем и, как и многие другие, бежал из Европы из-за растущего антисемитизма. В 1492 г. Испания изгнала со своей территории все еврейское население, а в 1496–1497 гг. за ней последовала и Португалия. Многие евреи перебрались в Италию, но учреждение в 1542 г. римской инквизиции ознаменовало очередную волну гонений, и они снова были вынуждены бежать. Многие отправились дальше на восток – в земли, подконтрольные Османской империи. В Салониках Бен-Шушан присоединился к большой еврейской общине, насчитывавшей около 20 000 человек. Он преподавал математику сыновьям местных османских пашей и беев – отсюда имя, под которым он стал известен в арабском и тюркском мире. Благодаря этим придворным связям слухи о Бен-Шушане дошли до Такиюддина в Константинополе{113}.

Двое ученых вступили в переписку, с воодушевлением обмениваясь астрономическими данными и обсуждая новейшие научные теории. К великой радости Такиюддина, Бен-Шушан смог наблюдать затмение 1577 г. и произвести детальные измерения. Такиюддин был настолько впечатлен, что отправил Бен-Шушану предложение поработать в Константинопольской обсерватории. Так Давид-математик, еврейский ученый, оказался в самом сердце Османской империи. Бен-Шушан – итальянский еврей, свободно читавший на латыни, иврите и турецком, – пожалуй, как никто другой олицетворял собой важность культурного обмена для развития науки в XVI в. Он познакомил Такиюддина с новейшими научными трудами европейских ученых эпохи Возрождения, в том числе с новыми переводами Птолемея. Кроме того, он разбирался в механике, которой был так увлечен Такиюддин, и, в частности, хорошо понимал, как работают европейские часы. В результате Бен-Шушан довольно быстро стал помощником главного астронома Константинопольской обсерватории. На персидских миниатюрах он изображен сидящим рядом с Такиюддином{114}.

Бен-Шушан прибыл в Константинополь как раз вовремя, чтобы помочь с одним особенно важным астрономическим наблюдением. В ноябре 1577 г. в ночном небе появился яркий светящийся шар с длинным хвостом. Это была комета, которая подошла к Земле так близко, что ее было видно во всем мире, от Перу до Японии. Такиюддин и Бен-Шушан наблюдали комету, когда она появилась над Константинополем. На одной из персидских миниатюр комета изображена прямо над собором Святой Софии. Такиюддин, как главный астроном султана, немедленно доложил о появлении кометы османскому двору. Султан Мурад III приказал своему главному астроному истолковать это внезапное небесное явление. Приближалось новое тысячелетие, которое должно было начаться в 1591 г. по христианскому календарю, и султан хотел быть уверенным, что все идет как надо. Такиюддин заверил своего покровителя, что комета – благое знамение. Во-первых, впервые она была замечена на небе в первый день Рамадана. Во-вторых, комета была «подобна ленте тюрбана, распростершейся над звездами Малой Медведицы», а это означало, что Мурада III считают правителем не только на земле, но и на небе. В-третьих, Такиюддин утверждал, что комета сулит османскому султану победу в борьбе с христианской Европой. По его словам, «посланный ею мощнейший поток света с Востока на Запад… подобно стреле незамедлительно обрушился на врагов религии»{115}.

В то же самое время, когда Николай Коперник поразил Европу гелиоцентрической моделью Вселенной, астрономия и математика в Османской империи вступили в свою эпоху Возрождения. В XV и XVI в. османские ученые написали более 200 оригинальных работ по астрономии – это еще один аргумент против утверждения, будто исламская наука закончилась вместе с золотым веком ислама. Такиюддин был лишь одним из множества мусульманских ученых, искавших покровительства османского султана после завоевания Константинополя в 1453 г. Среди них был и Али Кушчи, ведущий астроном самаркандской обсерватории Улугбека: он преподавал в одном из сотен медресе, основанных османами в новой столице. В Константинополь съезжались ученые всего исламского мира – из Персии, из индийской империи Великих Моголов. Важно помнить, что Константинополь никогда не был исключительно мусульманским городом. При османском дворе находили место и евреи, и христиане. Еврейский астроном Давид Бен-Шушан работал в Константинопольской обсерватории вместе с Такиюддином. Евреем (беженцем из Италии) был и личный врач Мехмеда II. Находясь на перекрестье путей между Европой и Азией, Константинополь был космополитическим городом, где, как и в других частях мира, значительное расширение религиозных и торговых связей в XV–XVI вв. привело к трансформации в науках{116}.

В истории развития науки в Османской империи и истории научной революции в Европе обнаруживается много общего. Как и в ренессансной Европе, османские ученые проявляли глубокий интерес к трудам древнегреческих авторов. Мехмед II владел богатым собранием древнегреческих рукописей, захваченных при завоевании Константинополя. Следуя давней исламской традиции, султан приказал сделать новые переводы на арабский язык многих древнегреческих сочинений: работа, в соответствии с космополитическим характером османского двора, была поручена византийскому греку. Как и в Европе, османские ученые в этот период заинтересовались работами более ранних исламских мыслителей. На османский – государственный язык империи – были переведены труды Али Кушчи и Насира ад-Дина ат-Туси, астронома XIII в., чьи идеи оказали влияние на Коперника. К середине XVII в. османские ученые начали читать работы по астрономии своих европейских коллег. Тезкиреджи Кёсе Ибрагим, османский чиновник и астроном, писал в 1662 г.: «Коперник заложил новый фундамент и составил малый зидж, доказывающий, что Земля пребывает в движении». В качестве иллюстрации он схематически изобразил гелиоцентрическую модель Вселенной Коперника{117}.

Итак, параллели с традиционной европейской историей научной революции очевидны. Османские ученые тоже читали и переводили древнегреческие тексты, а также подвергали критике старые идеи, опираясь на тексты более современных исламских авторов. В Константинополе – одном из городов Шелкового пути – легко было получить доступ к научным рукописям на множестве языков, от латинского и греческого до персидского и арабского. Сама европейская идея Возрождения имела параллель в исламском мире. На арабском это называлось тадждид (буквально «обновление»). Традиционно этот термин применялся религиозными учеными к реформе ислама. Однако с XV в. идея тадждида стала вдохновлять обновление не только религии, но и мусульманской науки. Конечно, это движение не ограничивалось одним Константинополем. Как мы увидим в следующем разделе, связь между астрономией, математикой и исламом распространилась по Великому шелковому пути дальше – через Сахару, в Африку{118}.

IV. Африканские астрономы

В ноябре 1577 г. в небе над Тимбукту (ныне Томбукту, город на территории современной Мали) можно было наблюдать впечатляющее зрелище – метеоритный дождь. Нам известно об этом из отчетов об астрономических явлениях, которые составлялись учеными в Западной Африке на протяжении XVI и XVII вв. «Наблюдали комету. Она поднялась над горизонтом на рассвете, затем, двигаясь мало-помалу, достигла середины неба между закатом и наступлением ночи. А потом в конце концов исчезла», – сообщал западноафриканский хронист Абд аль-Саади в начале XVII в. Мы уже знаем, что во всем исламском мире, от Самарканда до Константинополя, правители увлекались астрономией; не была исключением и мусульманская Африка к югу от Сахары. При дворе Аскии Мохаммеда I – правителя Сонгая, исламского султаната, который к XVI в. подчинил себе значительную часть Западной Африки, – служило несколько астрономов. Эти астрономы вносили важный вклад в управление империей: одни составляли годовой календарь, а также рассчитывали время молитв и Рамадана, другие определяли точное направление на Мекку. Аския Мохаммед I, правоверный мусульманин, щедро вознаграждал их за услуги{119}.

Итак, в Тимбукту XVI в. были астрономы – важное свидетельство о значимом месте субсахарской Африки в истории современной науки. Этот регион, пожалуй, чаще остальных исключают из традиционной истории научной революции. Даже в тех случаях, когда признается важный вклад в науку других культур (помимо европейской), о субсахарской Африке не упоминается ни словом. Однако представление, будто в Африке до ее колонизации европейцами не было науки как таковой, – не более чем миф, который следует как можно скорее развенчать. Как и в остальных регионах мира, в Африке существовала богатая научная традиция, которая претерпела значительные преобразования в XV–XVI вв. вследствие расширения религиозных и торговых связей. Субсахарская Африка вовсе не была обособлена от остального мира, и ее нужно рассматривать как часть истории, исследуемой в этой главе, – истории глобального культурного обмена{120}.

Город Тимбукту был основан в XII в., а к XV–XVI вв. подвергся существенному расширению, особенно после того, как в 1468 г. перешел под контроль империи Сонгай времен расцвета. Это расширение было обусловлено в первую очередь ростом транссахарской торговли: идущие через Тимбукту караваны везли золото, соль и рабов в Египет и дальше, соединяя Западную Африку с Азией через Великий шелковый путь. Тогда же и другие африканские королевства начали активно торговать с европейцами на побережье. Это, помимо прочего, положило начало трансатлантической работорговле, влияние которой мы подробнее рассмотрим в следующих двух главах. Тимбукту стремительно богател, что позволяло правителю империи Сонгай содержать «великолепный и пышно обставленный двор»: при нем были «многочисленные лекари, судьи, ученые и священнослужители». Наряду с торговлей еще одним ключевым фактором, соединявшим Африку с остальным миром, была религия. После завоевания мусульманами Северной Африки (VII в.) ислам уже к Х в. начал постепенно проникать через Сахару в Западную Африку. В XIV в. исламизация шла уже полным ходом, особенно в сельской местности. Именно в этот период западноафриканские мусульманские ученые начали составлять собственные научные труды, а не только читать рукописи, привезенные из других стран. Осознавая важность ислама для консолидации политической власти, африканские правители старались укреплять религиозные связи. В 1496 г. Аския Мохаммед I даже совершил знаменитое паломничество из Тимбукту в Мекку в сопровождении многочисленных ученых{121}.

С торговлей и паломничеством пришли знания. Аския Мохаммед вернулся из Мекки с сотнями арабских рукописей обо всем на свете – от новых астрономических идей до принципов исламского права. Торговцы, пересекавшие Сахару с караванами, тоже привозили домой собрания арабских манускриптов, приобретенных в Константинополе и Каире. «Сюда привозят рукописные книги с Варварийского берега, которые продаются с большей выгодой, нежели все прочие товары», – писал знаменитый путешественник XVI в. Иоанн Лев Африканский после посещения Тимбукту. (Варварийским берегом называлось средиземноморское побережье Северной Африки от Марокко до Египта.) Научные рукописи привозили с собой и мусульманские ученые, которые бежали из Испании после католической Реконкисты, завершившейся падением Гранадского эмирата в конце XV в. Как мы увидим далее, в конечном счете благодаря именно этому притоку знаний в Западной Африке начался процесс преобразования науки, во многом удивительно схожий с тем, что происходило в Европе эпохи Возрождения{122}.

Еще до распространения ислама африканские народы интересовались небесами. Догоны – народ Древней Мали – дали названия всем звездам, а для народа коса из Южной Африки Юпитер был ориентиром во время ночных путешествий. Правитель средневекового Бенинского царства (территория современной Нигерии) держал при дворе специальную группу астрономов под названием Иво-Уки, или «Общество восходящей Луны», которая занималась отслеживанием движения Солнца, Луны и звезд в течение года. Эти наблюдения были особенно важны для планирования сельскохозяйственных работ. Бенинские астрономы в столице внимательно следили за прохождением звезд пояса Ориона по небесной сфере. «Когда эта звезда исчезает с неба, – писали они, – наступает время сажать ямс». Правитель города-государства Ифе, еще одного средневекового государства на территории современной Нигерии, также признавал важность астрономии для сельскохозяйственной и религиозной жизни. В Ифе, культурном центре народа йоруба, имелось множество храмов. Рядом с ними по указу правителя были установлены большие гранитные столбы, которые использовались для отслеживания движения Солнца, а также определения времени религиозных праздников и ежегодного сбора урожая{123}.

В XV в. эти древние астрономические традиции начали постепенно трансформироваться. Как и их европейские коллеги, африканские ученые познакомились с идеями древнегреческих мыслителей (таких, как Аристотель и Птолемей) через арабские переводы. По ночам группы учеников собирались у костра, наблюдали за звездами и сравнивали свои измерения с астрономическими таблицами из арабских рукописей. Одна из рукописей – ее предположительно использовали для преподавания астрономии в Тимбукту в XVI в. – называлась «Знания о движении звезд». Она начиналась с изложения астрономических теорий древнегреческих и древнеримских авторов, за которыми следовали теории более поздних исламских мыслителей, таких как Ибн аль-Хайсам с его критическими комментариями по поводу астрономии Птолемея. Далее в рукописи объяснялось, как определить местоположение конкретных звезд на небосводе, а также их астрологическое значение{124}.

В другой рукописи, написанной ученым из Тимбукту по имени Мохаммед Багайого, объяснялось, как рассчитать время молитв днем (по солнечным часам) и ночью (по положению Луны). Багайого, который в начале XVII в. совершил паломничество в Мекку, владел одним из крупнейших собраний арабских рукописей в Тимбукту, а также составил комментарий к работе османского астронома XVI в. Мухаммеда аль-Таджури. То, что в Тимбукту можно было найти манускрипты не только на арабском, но и на турецком языке, свидетельствует о существовании тесной связи между османской и западноафриканской наукой в тот период{125}.

Тимбукту был, несомненно, одним из ключевых центров развития науки в Западной Африке в период раннего Нового времени, но далеко не единственным. Рост научных знаний параллельно происходил и во многих других африканских городах, особенно там, где существовали тесные торговые и религиозные связи с более широким миром. Согласно более позднему свидетельству, в султанате Борно, располагавшемся на территории современной Нигерии, ученые при Великой мечети «изучали несколько научных трудов». Правитель соседнего султаната Кано приглашал к себе ученых со всего мусульманского мира для преподавания при дворе. В начале XV в. один такой ученый приехал из Медины и привез с собой богатое собрание арабских рукописей, в том числе по астрономии и математике. Как и в Тимбукту, африканские ученые в Кано читали арабские переводы древнегреческих текстов и труды авторитетных мусульманских мыслителей – Ибн аль-Хайсама и не только{126}.

Как мы с вами уже знаем, составление ежегодного календаря было едва ли не важнейшей обязанностью астрономов при дворе султана Кано. Один из них, ученый по имени Абдулла бин Мохаммед, даже составил объемный манускрипт, где подробно рассказал о традиционном исламском астрологическом календаре, отражавшем прохождение Луны через различные созвездия в течение года. Помимо этого, он также описал «вращения планет» и привел соответствующие астрологические толкования. Что особенно важно, это сочинение было написано на языке хауса – этнической группы, которая составляла большинство населения Кано. Абдулла бин Мохаммед указывал названия звезд и планет на языке хауса наряду с их традиционными арабскими названиями. Например, Меркурий на хауса назывался «Магатакард», что означает «писец», а Солнце – «Сарки», то есть «царь». Это еще одно важное свидетельство того, что в Африке существовала своя доисламская астрономическая традиция, которая подверглась трансформации с притоком новых арабских рукописей в XV–XVI вв.{127}

Развитие новых научных идей продолжалось в Западной Африке и в начале XVIII в. В 1732 г. математик из Кацины (еще одного государства на территории нынешней Нигерии) составил рукопись под названием «Трактат о магическом использовании знаков алфавита». Мохаммед ибн Мохаммед учился астрономии, астрологии и математике у виднейшего ученого из султаната Борно, расположенного почти в 1300 км на восток. Как и многие его африканские коллеги, он совершил паломничество в Мекку. Несмотря на несколько туманное название, рукопись Мохаммеда ибн Мохаммеда была посвящена математике. В ней подробно описывались принципы так называемых магических квадратов (возможно, вы изучали их в школе). Простейший магический квадрат представляет собой таблицу 3 × 3, которую нужно заполнить числами от 1 до 9 так, чтобы сумма чисел в столбцах, строках и диагоналях была одинакова. Несмотря на множество возможных вариантов расположения чисел, у каждого квадрата существует лишь одно возможное «магическое число». (В случае таблицы 3 × 3 это число равно 15.) Если вы разобрались с этой задачей, переходите к более сложным: например, каково «магическое число» у квадрата большего размера (скажем, 9 × 9) или даже произвольного размера n × n? Сколько существует вариантов расположения чисел для квадрата данного размера? Каков наилучший алгоритм решения этой задачи?{128}

Магические квадраты широко обсуждались средневековыми исламскими математиками, и Мохаммед ибн Мохаммед почти наверняка узнал о них из арабских рукописей, которыми торговали в Кацине. Судя по всему, он обожал магические квадраты, которыми испещрены страницы его труда; он даже предложил формулу для построения квадратов различного размера и доказал, что существует единственный вариант решения магического квадрата 3 × 3 с числами от 1 до 9, а все остальные варианты получаются благодаря либо вращению, либо отражению. Следует отметить, что Мохаммед ибн Мохаммед не только испытывал к магическим квадратам математический интерес, но и рассматривал их изучение как своего рода религиозный долг: они считались одним из даров Аллаха. «Знаки под защитой Всевышнего», – писал он. И действительно, магическим квадратам придавалось настолько особое значение, что Мохаммед ибн Мохаммед предписывал математикам «работать скрытно… дабы не разглашать тайн Творца всем без разбора». Тем самым он намекал на мистические свойства, которые традиционно приписывались магическим квадратам. Как и многие другие ученые того времени в Африке, Азии или Европе, Мохаммед ибн Мохаммед считал их своего рода талисманами, способными защищать от всего дурного. Именно поэтому в названии его рукописи говорилось о «магическом использовании» математики.

Рис. 11. Два магических квадрата из арабской математической рукописи, написанной в раннее Новое время. Аналогичные рукописи в XVII в. создавались в Тимбукту и Кано

Магические квадраты также применялись для предсказания будущего. Одной из услуг, оказываемой математиком Мохаммедом ибн Мохаммедом жителям Кацины, было гадание по магическим квадратам – обычно путем замены чисел определенными буквами или словами. Некоторые люди даже вшивали магические квадраты в одежду, чтобы отгонять злых духов{129}.

Долгое время субсахарскую Африку исключали из истории научной революции. Однако этот регион имел собственную богатую научную культуру, в которой при ближайшем рассмотрении обнаруживается множество параллелей с тем, что происходило в европейской науке того же периода. Как и в Европе, африканские ученые узнавали об идеях древнегреческих и древнеримских мыслителей, таких как Аристотель и Птолемей, благодаря арабским переводам и комментариям. Как и в Европе, африканские ученые начали критиковать древних мыслителей, опираясь на работы более поздних исламских астрономов и математиков, таких как Ибн аль-Хайсам. Как и в Европе, научная революция в Африке в раннее Новое время не полностью вытеснила древнюю традицию: астрономия, астрология и гадание по-прежнему были неразрывно связаны, а порой и неотличимы. Все это говорит о том, что Африка не оставалась в стороне во время зарождения современной науки, но была неотъемлемой частью этого глобального процесса – когда расширение торговли и путешествий (в том числе религиозных) по Шелковому пути привели к преобразованию науки в XV–XVI вв.

В Тимбукту и Кано, как и в Самарканде и Константинополе, ученых поддерживали богатые африканские правители, которые признавали ценность астрономии и математики с точки зрения религии. Как писал придворный астроном Сонгая, «одна из задач науки – определение времени молитв». В то же время астрономы помогали караванам пересекать Сахару, что способствовало дальнейшему росту торговли в регионе. Караваны шли по бескрайней пустыне, «словно по морю, а их проводники прокладывали путь по звездам», – объяснял один хронист. Таким образом, в субсахарской Африке в XV–XVI вв. происходила своя научная революция. Далее в этой главе мы двинемся по Шелковому пути на восток и разберем, как расширение торговых, религиозных и интеллектуальных связей привело к научной революции в Китае и Индии{130}.

V. Астрономия в Пекине

Маттео Риччи, облаченный в алый шелковый халат, вошел в Запретный город. Впервые европеец был допущен в эту святая святых – дворцовый комплекс китайского императора в самом сердце Пекина. Чтобы произвести на императора хорошее впечатление, Риччи облачился в традиционные конфуцианские одежды и даже отрастил для такого случая длинную бороду, типичную для китайских писателей. Пройдя в феврале 1601 г. по этому огромному двору, вымощенному мрамором, он исполнил свою мечту, которой посвятил почти 20 лет.

Риччи прибыл в Китай в 1582 г. как член Общества Иисуса. Из предыдущей главы мы знаем, что миссионерская деятельность иезуитов была тесно связана с развитием науки раннего Нового времени. Иезуиты рассматривали изучение небес как способ оценить мудрость Господа, а также как средство продемонстрировать могущество христианской веры потенциальным неофитам. Именно так подходил Риччи к своей миссионерской деятельности в Китае.

Риччи родился в 1552 г. в городе Мачерата (Папская область). В начале 1570-х гг. он изучал математику и астрономию в Римском коллегиуме под руководством знаменитого ученого-иезуита Христофора Клавиуса. Для астрономов это было удивительное время. Гелиоцентрическая модель Коперника подняла настоящую бурю, а в ноябре 1572 г. на небе появилась «новая звезда», что в очередной раз поставило под сомнение идею абсолютной неизменности небес. (Впоследствии установили, что это была вспышка сверхновой.) Окончив учебу, Риччи получил предложение отправиться с иезуитской миссией на Дальний Восток. В 1577 г. он покинул Рим, добрался до Лиссабона и сел на корабль до Китая. Путешествие вместе с остановкой в Индии заняло почти четыре года. В августе 1582 г. Риччи прибыл в Макао (в то время – португальский торговый порт) и провел всю оставшуюся жизнь в Китае, сыграв важнейшую роль в развитии как христианства, так и науки в Азии{131}.

Риччи был убежден, что именно астрономия и математика помогут иезуитам закрепиться в Китае. Правители династии Мин, пришедшей к власти в середине XIV в., долгое время опасались европейских гостей. Император Ваньли, принявший бразды правления в 1572 г., терпел присутствие португальцев в Макао, но разрешал заходить по рекам вглубь страны всего нескольким кораблям в год. Поначалу иезуитские миссионеры, как и португальские торговцы, столкнулись в материковом Китае с трудностями. Их называли «чужеземными демонами» и зачастую встречали враждебно. Риччи не раз сажали в тюрьму и забрасывали его дом камнями. В конце концов ему удалось основать небольшую миссию в городе Чжаоцин на юге Китая. Но и этот успех оказался временным: в 1589 г. новые городские власти изгнали иезуитов. Риччи решил, что единственная возможность обеспечить будущее иезуитской миссии в Китае – подать прошение самому императору. С этой целью Риччи и отправился в Пекин в 1601 г. С собой он привез множество даров, включая картину с изображением Девы Марии, украшенное жемчугом и стеклянными бусинами распятие, а также двое механических часов – большие, с железными гирями, и поменьше, с пружинным механизмом.

Картина и распятие не произвели на императора Ваньли впечатления, но часы («колокольца, которые звонят сами собой», как он их назвал) поразили его. Большие часы он приказал поставить в своем личном саду, а часы поменьше – у себя в резиденции. Наблюдая за сжимающимися пружинами и вращающимися шестеренками, император пытался понять, как устроен механизм. Но вскоре часы остановились. Встревоженный император пригласил во дворец Риччи, чтобы тот наладил чудо техники. Выбор подарка оказался поистине судьбоносным. Итальянские механические часы впечатлили правителя Поднебесной, но для бесперебойной работы они нуждались в ежедневном подзаводе и регулярной настройке, а обращение с ними требовало знания европейской математики. Вскоре император осознал: если он хочет, чтобы часы продолжали звонить, ему придется допустить Риччи в Запретный город. Он велел иезуиту приезжать четыре раза в год, чтобы заниматься обслуживанием часов, а в качестве награды разрешил Риччи жить в Пекине и основать постоянную миссию{132}.

Вера Риччи в науку оправдалась. В своем донесении в Рим от 1605 г. он писал, что астрономия и математика оказались лучшими средствами завоевать благосклонность китайской знати. «Благодаря моим картам мира, часам, сферам, астролябии и прочим вещам, кои я делаю и коим учу, я приобрел репутацию величайшего математика в мире», – писал Риччи. Он предлагал расширить этот подход: «Ничто не принесет нам большей пользы, нежели отправка ко двору знающего астролога из числа наших братьев или отцов». По словам Риччи, это «укрепит нашу репутацию, облегчит доступ в Китай и обеспечит нам безопасность и свободу в большей мере, нежели теперь». К мнению Риччи прислушались, и в течение следующих 50 лет иезуиты отправили в Китай множество блестящих астрономов и математиков. Это положило начало новой эпохе широкого обмена научными знаниями между Европой и Восточной Азией. Многочисленные споры о природе небес и роли древних знаний велись теперь совсем в другой обстановке, а европейский и китайский подходы к астрономии и математике, вступив в контакт, подверглись взаимной трансформации{133}.

Вскоре у иезуитов появился первый влиятельный новообращенный. Сюй Гуанци принял христианство некоторое время спустя после основания Пекинской миссии в 1601 г. Он был выходцем из бедной крестьянской семьи, обучался в небольшом буддистском монастыре и сумел стать цзиньши – высокопоставленным чиновником китайской императорской бюрократии. «Доктор Павел», как называли его иезуиты (это имя он взял после крещения), обладал значительным влиянием и мог способствовать продвижению дела иезуитов при императорском дворе: о таких новообращенных и мечтал Риччи. Сюй Гуанци также придавал большое значение наукам. Работая вместе с Риччи и другими иезуитами, он помог перевести на китайский язык важнейшие древнегреческие источники и работы европейских ученых эпохи Возрождения, а также участвовал в подготовке первого китайского перевода «Начал» Евклида – древнегреческого текста, который лег в основу европейской математики.

Риччи считал, что перевод Евклида на китайский язык будет способствовать усилению иезуитского влияния, «поскольку у китайцев математические дисциплины пользуются, пожалуй, бо́льшим уважением, чем среди прочих народов». Риччи и Сюй Гуанци располагали не древнегреческим оригиналом, а латинским переводом с комментариями Христофора Клавиуса, наставника Риччи в Римском коллегиуме. К тому времени Риччи хорошо владел разговорным китайским языком, но писал не слишком уверенно, поэтому нуждался в помощнике. Риччи устно переводил с латыни на китайский, а Сюй Гуанци записывал перевод и затем перерабатывал его в стиле классического китайского – чего и ожидали от конфуцианского ученого. Вскоре последовали и другие переводы, в том числе основной работы Клавиуса «Астролябия» (1593). К моменту смерти Риччи в 1610 г. на китайский язык были переведены многие из важнейших древнегреческих текстов, а также ряд европейских научных трудов Средних веков и эпохи Возрождения{134}.

В этих переводах часто видят простой перенос в Китай европейских научных знаний. Но подлинная история гораздо сложнее. Как мы уже увидели на примере исламского мира, ренессансный идеал – возрождение древних знаний – не был исключительно европейским. Так же рассматривали этот процесс и китайские ученые. Сюй Гуанци считал, что, работая с Риччи над переводами, он помогает восстановить утраченное – мир китайской науки. Как Европа начала открывать для себя собственное прошлое через посредничество исламского мира, так и Китай опирался на Европу. Свое представление о возрождении древних знаний Сюй Гуанци изложил в предисловии к китайскому переводу Евклида. «До наступления эпохи Троецарствия математика процветала, и наши учителя передавали совершенные знания», – писал он. По его словам, к III в. до н. э. китайская философия и математика достигли расцвета. Именно тогда были написаны многие тексты, впоследствии вошедшие в «Четверокнижие» и «Пятиканоние» – своды канонических конфуцианских текстов, знание которых было обязательным для китайского чиновничества. К тому же периоду относятся такие классические математические труды, как «Математика в девяти книгах» и «Книга о числах и вычислениях». Но, как и в случае с древнегреческой наукой, эти знания были утеряны – «полностью уничтожены в пламени Дракона нашего прошлого». Сюй Гуанци утверждал, что эти знания можно восстановить с помощью европейцев, и Риччи был тому примером. «Почему бы нам не вернуть эти утерянные ритуальные знания через варваров?» – риторически вопрошал китайский ученый{135}.

Поэтому китайские ученые, такие как Сюй, подходили к переводам во многом так же, как и их европейские ученые-гуманисты. Они переводили древнегреческие тексты, но делали это с целью заново открыть утраченный мир знаний. И, подобно европейцам, они снабжали переводы комментариями и критикой, чтобы не только восстановить, но и улучшить оригиналы. Сюй Гуанци даже написал работу под названием «Сходства и различия в измерениях» (1608), где сравнил китайские и европейские математические методы. Он сетовал, что ранее китайская математика «излагала лишь методы, но не сумела изложить принципы», и совершенно верно указал на фундаментальный недостаток: большинство китайских математических рукописей были посвящены решению конкретных практических проблем, а не развитию обобщающих теорий. Однако без общей математической теории было трудно применять уже существующие знания к новым ситуациям и, как следствие, генерировать новые знания. Согласно замечанию одного из современников, «китайские математические тексты содержат только примеры, но никаких доказательств»{136}.

Польза древнегреческих трудов, как считал Сюй Гуанци, состояла в том, что они обеспечивали теоретический фундамент, которого недоставало китайской математике. Например, в «Началах» Евклида приводилось доказательство теоремы Пифагора, которая связывала длины сторон прямоугольного треугольника формулой a2 + b2 = c2. Сюй Гуанци отметил, что древние китайские математические тексты, в том числе «Математика в девяти книгах», содержали примеры использования этой теоремы на практике – но без доказательства. Читая Евклида, утверждал он, китайские математики смогут не только восстановить утраченные знания, но и усовершенствовать их. «Через обучение у западных людей мы возвращаемся к "Девяти книгам"», – писал еще один современник. Одним словом, Китай вступил в свой собственный Ренессанс{137}.

Тяжелая работа, которую проделал Сюй Гуанци, принесла свои плоды. В 1629 г. он был назначен заместителем министра по обрядам – это была одна из самых высоких должностей в китайской бюрократии. Так у иезуитов появился «свой человек» в китайской власти. Министерство обрядов отвечало за придворные и религиозные церемонии, а также за государственные экзамены. Кроме того, оно курировало одно из главных научных учреждений в Китае раннего Нового времени – Астрономическое бюро. В 1601 г. Маттео Риччи в своем дневнике красочно описал эту обсерваторию, которую можно посетить в Пекине и сегодня:

В одной стороне города, но в пределах его стен, есть высокий холм. Наверху холма построена просторная терраса, превосходно приспособленная для астрономических наблюдений. Вокруг стоят великолепные здания, возведенные в прежние времена. Каждую ночь несколько астрономов занимают здесь свои места, чтобы наблюдать за происходящим на небесах, будь то метеоритные огни или кометы, и затем подробно докладывают об этом императору.

Как следует из описания Риччи, деятельность Астрономического бюро имела не только научное, но и большое политическое значение. В Китае император считался «Сыном Неба»: он служил посредником между земным миром и небесным, обеспечивая гармонию между человеком, природой и Вселенной. На практике это означало, что император должен был выпускать ежегодный календарь, устанавливающий даты основных религиозных праздников, а также определяющий начало и окончание сельскохозяйственных сезонов. Таким образом, календарь был инструментом политической власти. Вассальные государства, такие как Корея, принимали китайский календарь, чтобы продемонстрировать верность императору Поднебесной. Но в то же время император, не сумевший предсказать какое-либо значимое небесное событие (например, затмение), был вынужден извиняться, а это ослабляло его позиции. Вот почему почти каждый новый властитель Поднебесной проводил реформу календаря, чтобы закрепить свое право на престол{138}.

Рис. 12. Астрономическое бюро в Пекине в XVII в. Многие научные инструменты украшены традиционными китайскими мотивами, включая драконов. Другие инструменты, такие как секстант (в верхнем ряду крайний слева), совмещают китайские и исламские элементы декора

Точно так же поступил и император Чунчжэнь (Чжу Юцзянь), заняв трон в 1627 г. Его сильно беспокоили предыдущие неудачи в предсказании важных небесных событий, включая серию затмений. В 1610 г. Астрономическое бюро неверно предсказало время солнечного затмения, ошибившись на полчаса. (Это может показаться несущественной ошибкой, но европейским и китайским астрономам удавалось рассчитать время затмения с точностью до минуты.) В последующие годы бюро не смогло правильно предсказать еще 10 затмений. Согласно конфуцианской философии, небесные неурядицы порождали беды на Земле. Предыдущие два императора недолго продержались на троне – один был отравлен менее чем через месяц после восхождения на престол, другой процарствовал всего семь лет. С севера на Поднебесную надвигалась серьезная угроза: маньчжуры вплотную приблизились к Великой стене. Встревоженный Чунчжэнь приказал Астрономическому бюро реформировать календарь{139}.

Сюй Гуанци ухватился за эту возможность и, воспользовавшись своей высокой должностью, обратился к императору с прошением назначить его руководителем реформы календаря. Он настаивал, что пекинским астрономам нужно учиться у иезуитов, а не только полагаться на существующие традиции. К тому времени проявилась фундаментальная проблема китайского календаря. Это был «лунно-солнечный» календарь: он требовал согласования продолжительности солнечного года и лунного месяца. Земле требуется около 365 дней, чтобы сделать оборот вокруг Солнца, а Луна тратит на оборот вокруг Земли 29 с небольшим дней, поэтому лунные месяцы, к сожалению, не складываются в солнечный год. Можно взять 12 лунных месяцев – это совсем близко, но для согласования этих двух календарей все равно придется время от времени вставлять дополнительные дни, иначе солнечный и лунный календарь со временем будут расходиться. Именно по этой причине при династии Мин астрономам становилось все сложнее предсказывать точное время небесных событий – затмений и не только{140}.

С этой проблемой столкнулись не только в Китае. В 1582 г. папа Григорий XIII обратился к иезуитам за помощью в реформировании христианского европейского календаря. Будучи опытными астрономами и служителями церкви, иезуиты как нельзя лучше подходили для выполнения этой задачи. Реформу возглавил уже знакомый нам Христофор Клавиус, наставник Риччи в Римском коллегиуме. Объединив новейшие математические методы и данные из астрономических таблиц Коперника, он закончил разработку григорианского календаря, который с тех пор используется во многих частях света. Как и в Китае, принятие григорианского календаря было возможностью продемонстрировать верность католической церкви – и, напротив, многие протестантские страны отказывались переходить на календарь Клавиуса вплоть до XVIII в. Иезуиты втайне надеялись, что император Чунчжэнь примет григорианский календарь, тем самым показав свою приверженность католицизму{141}.

Однако их ждало разочарование. Как и в случае с переводом Евклида, Сюй Гуанци придерживался мнения, что можно воспользоваться знаниями иезуитских астрономов, но при этом создать подлинно китайский по своей сути календарь. «Переплавив вещество и сущность западного знания, мы отольем из них модель китайской системы», – писал Сюй Гуанци. Он также указывал, что китайцы и в прошлом заимствовали знания у чужестранцев. Как и их европейские коллеги эпохи Возрождения, китайские астрономы были многим обязаны исламскому миру. Астрономические инструменты, которыми была оборудована Пекинская обсерватория, почти все были изобретены персидскими астрономами в XIII в., включая гигантские каменные инструменты наподобие секстанта Фахри в Самарканде. Даже в XVII в. в Астрономическом бюро существовала «мусульманская служба», которая работала с исламскими астрономическими таблицами. Сюй Гуанци предложил расширить эту стратегию, позволив китайским астрономам воспользоваться плодами иезуитской науки иезуитов{142}.

В конце концов Сюй Гуанци сумел убедить императора Чунчжэня, что ему и иезуитам можно доверить проведение реформы календаря. В 1629 г. Сюй был назначен главой нового Календарного управления Астрономического бюро. К нему присоединились двое немецких иезуитов – оба они учились у Клавиуса в Риме. Вместе они составили новый звездный каталог, а также выпустили монументальный сборник научных работ под названием «Трактаты по календарной астрономии периода правления Чунчжэня» (1645). Верный своему слову, Сюй Гуанци постарался объединить в новом календаре китайские и европейские идеи. В основе календаря по-прежнему лежало сочетание солнечного года и лунных месяцев, однако все данные были свежими и основывались на математических методах и таблицах, позаимствованных у европейцев{143}.

Так, в «Звездном каталоге эпохи Чунчжэня» (1634) известные китайцам созвездия были дополнены новыми, описанными в европейских трудах. До появления в Китае иезуитов китайские каталоги не содержали звезд Южного полушария – их было видно только к югу от экватора. Когда Сюй Гуанци познакомился с работами европейских астрономов, которые имелись в иезуитской библиотеке в Пекине, он решил восполнить этот пробел. Но вместо европейских названий южных созвездий он использовал китайские эквиваленты: созвездие Феникс стало называться Хуоньяо, или «Огненная птица», а созвездие Муха – Фэн (что означало «Пчела»). Сюй Гуанци также указал координаты каждой звезды в соответствии с европейской и китайской традициями: европейцы приняли эклиптическую систему координат, а китайские астрономы использовали экваториальную. У обеих систем имелись свои преимущества в зависимости от того, что измерялось: китайская система лучше подходила для слежения за звездами, а европейская – для слежения за планетами и их спутниками. Указывая в своем звездном каталоге и те и другие координаты, Сюй Гуанци дал китайским астрономам возможность взять лучшее из обоих миров. А к XVIII в. большинство европейских астрономов перешли на китайскую экваториальную систему{144}.

Как мы узнали, развитие астрономии и математики в Китае в раннее Новое время во многом следовало тем же путем, что в исламском мире и Европе. С расширением международной торговли и религиозных связей в XV–XVI вв. китайские ученые получили возможность ознакомиться с новыми научными идеями. Благодаря иезуитским миссионерам они получили доступ к древнегреческим текстам и начали применять эти знания – в частности, так работало Астрономическое бюро в Пекине. В первые десятилетия XVII в. на китайский язык были переведены все основные древнегреческие научные труды – «Начала» Евклида и многие другие.

Как и везде, работа переводчиков была частью более широкой стратегии – речь о возрождении древних знаний посредством взаимодействия с другими культурами. Китайские ученые считали, что изучение древнегреческих текстов поможет им лучше понять классическую китайскую математику. «Они проливают свет друг на друга», – утверждал один китайский астроном XVII в. Китайцы также признавали факт, который в наши дни нередко забывают, – что значительная часть европейской науки уходит корнями в исламский мир. Еще один китайский ученый заметил, что «все люди с Запада, приезжающие в Китай, называют себя европейцами, но их календарная наука сходна с мусульманской». Однако научная революция никогда не сводилась лишь к восстановлению утраченных знаний прошлого. Она была направлена также на новые наблюдения: эту тенденцию мы видим и в Китае. «Истину следует искать не только в книгах, но и в практических экспериментах с использованием инструментов… Тогда вся новая астрономия становится точной наукой», – считали китайские математики, работавшие в Астрономическом бюро в XVII в. Как и в Европе и исламском мире, именно это сочетание старого и нового, древних текстов и эмпирического подхода, было характерно для научной революции в Китае. И, как мы увидим в следующем разделе, очень похожий процесс переживала и наука в империи Великих Моголов в Индии{145}.

VI. Индийские обсерватории

Махараджа смотрел, как горят погребальные костры. В 1737 г. Савай Джай Сингх II проделал путь в сотни километров через северную Индию, чтобы добраться до священного города Варанаси. Здесь, на берегу Ганга, индийцы сжигают своих мертвецов. Скорбящие поют мантру «Имя Рамы – истина», прежде чем развеять над рекой прах близких. Индусы верят, что Ганг способен очищать душу, даруя ей спасение, или мокшу. В его священных водах совершают омовение тысячи индуистских паломников – к ним присоединился и Джай Сингх. Но не паломничество было главной целью его визита. Он был не только правителем, но и ученым – астрономом и математиком: по его указу в этом священном для индусов городе была построена специальная астрономическая обсерватория.

Обсерватория в Варанаси, расположенная к югу от главного места сожжения умерших, на холме с видом на Ганг, была частью более крупной системы наблюдения за небом. С 1721 по 1737 г. Джай Сингх приказал построить в различных местах Индии пять астрономических обсерваторий, известных как Джантар-Мантар (джантар переводится с санскрита как «прибор», мантар – «измерение», «формула»). Как и сооружения в Самарканде и Пекине, индийские обсерватории совмещали научные, политические и религиозные функции. Помимо Варанаси, обсерватории располагались в двух других местах паломничества индуистов – Удджайне и Матхуре, а также в Джайпуре и Дели, важных политических центрах. Дели был столицей империи Великих Моголов, которые правили Индией с середины XVI в., а Джайпур построил и превратил в столицу сам Джай Сингх – неподалеку от Амбера, крепости-дворца, откуда он управлял Дхундхаром, своим княжеством. Посредством этих обсерваторий Джай Сингх намеревался развивать астрономическую науку – в частности, составить беспрецедентно точные астрономические таблицы. Идея заключалась в следующем: если проводить измерения в разных местах и потом их сопоставлять, можно выявить и исправить ошибки. Кроме того, масштабная астрономическая программа должна была помочь Джай Сингху расширить свое влияние на всю Индию и сделать его одним из самых могущественных правителей на субконтиненте. В Индии, как и в других частях мира, чтобы править на Земле, нужно было подчинить себе небеса{146}.

Как и Китай, Индия в тот период переживала возвышение как великая империя, что оказало глубокое влияние на развитие наук. В 1526 г. уроженец Средней Азии и потомок Тамерлана (деда Улугбека) по имени Бабур основал империю Великих Моголов. Завладев Дели в начале XVI в., Бабур принес в Индию исламское знание. Библиотеки Дели и Агры пополнились богатыми собраниями персидских и арабских рукописей, включая копии астрономических работ ат-Туси и таблиц Улугбека. Захватчики, в свою очередь, также познакомились с индийскими научными идеями: некоторые из них оказались поразительно современными. Еще в V в. индийский астроном Ариабхата предположил, что причина смены дня и ночи – вращение Земли вокруг своей оси. Эту идею, оказавшуюся верной, отвергали и Птолемей, и большинство средневековых европейских астрономов, которые были убеждены в полной неподвижности Земли{147}.

Акбар Великий, правитель Могольской империи с 1556 по 1605 г., немало сделал для сближения мусульман и индусов, в том числе в области науки. По его указу работы Улугбека были переведены на санскрит – классический язык священных книг индуизма. Кроме того, он назначил своим придворным астрономом индийского математика по имени Нилаканта. Акбар, мусульманин, считал своим долгом заботиться и о потребностях своих подданных-индусов. Нилаканта, в частности, занимался составлением ежегодного индуистского календаря.

Примерно в то же время в Индии появились европейцы. Иезуитские астрономы, надеясь повторить свой успех в Китае, испрашивали аудиенции у Акбара. С 1658 по 1670 г. придворным лекарем императора Великих Моголов Аурангзеба был Франсуа Бернье, французский врач. Местная знать, как писал Бернье, проявляла большой интерес к наукам. Губернатор Дели читал персидские переводы новейших работ Рене Декарта и Пьера Гассенди, ведущих французских ученых, сторонников более практического подхода к изучению Вселенной. В итоге именно сплав исламской, индуистской и христианской культур привел к впечатляющему расцвету науки, что стало еще одним примером глобального Ренессанса, охватившего весь мир начиная с XV в.{148}

Обсерватории Джай Сингха представляли собой вершину индийского Возрождения. В Джайпурской обсерватории, крупнейшей из пяти, Сингх собрал лучших астрономов, инструменты и книги со всего мира, чтобы создать один из самых передовых научных центров того времени. В этой обсерватории, построенной в 1734 г. и сохранившейся до наших дней, имелось 19 огромных каменных инструментов. Некоторые из них были созданы по традиционным исламским образцам. Джай Сингх читал о Самаркандской обсерватории Улугбека, и один из инструментов в Джайпуре представляет собой почти точную копию секстанта Фахри. Но индуистская астрономия в то время все еще играла важную роль – в частности, джайпурские инструменты соответствовали как исламской, так и индуистской системе деления времени. В исламском мире, как и в Европе, сутки делились на 24 часа, а час – на 60 минут. Индийские астрономы делили сутки на 60 частей, или гхатик, а каждая гхатика делилась еще на 60 пала. Эта система имела смысл: кратность одному и тому же числу, в данном случае 60, значительно упрощала проведение расчетов. Учитывая это, Джай Сингх приказал выбить на шкалах каменных инструментов не только часы и минуты, но и индийские гхатики и пала{149}.

Но не все инструменты в обсерваториях Джантар-Мантар были копиями более ранних исламских образцов. Некоторые изобрел сам Джай Сингх. Наиболее впечатляющим из них был Самрат Янтра, или «Высший инструмент». Его высота превышает 27 м. По сути, это огромные солнечные часы – самые большие из сохранившихся в мире. Но столь упрощенное описание не передает всей оригинальности и изобретательности их конструкции. С каждой стороны центральной каменной колонны Джай Сингх установил дуговые структуры, на которые падала солнечная тень. Это усовершенствование обеспечило намного более высокую точность, чем у традиционных солнечных часов (в этом случае тень падает на плоскую поверхность), да и механическим часам той эпохи было далеко до Самрат Янтры: джайпурский инструмент показывает местное время с точностью до 2 секунд. Джай Сингх изобрел и другой инструмент, который назывался Джай Пракаш Янтра – «Свет Джай». Это был сложнейший прибор. Он состоял из врытой в землю огромной мраморной чаши диаметром более 8 м: на ее внутренней поверхности было выбито звездное небо со всеми созвездиями – как бы отражение тех небес, что над головой. Над чашей на проволочных тросах было подвешено небольшое металлическое кольцо, тень от которого позволяла астрономам отслеживать движение определенного небесного объекта в течение дня{150}.

Помимо изобретения инструментов, Джай Сингх занимался и сбором коллекции книг. Его дворцовая библиотека в Джайпуре содержала труды на латыни, португальском, арабском, персидском и санскрите. Здесь, как нигде, сходились научные знания Востока и Запада. В библиотеке Сингха имелся и арабский перевод «Альмагеста» Птолемея, и более поздние комментарии уже известных нам астрономов, включая ат-Туси и аль-Хайсама. Эти исламские работы соседствовали с более чем сотней астрономических рукописей на санскрите, включая копию классического сочинения Ариабхаты V в., в котором тот описывал вращение Земли. Интересовали Джай Сингха и новые астрономические идеи, идущие из Европы. В 1727 г. он отправил в Португалию специальную научную делегацию, рассчитывая узнать, как развивается астрономия за пределами Индии. Делегация в составе мусульманского астронома шейха Абдаллы и португальского иезуита Мануэля де Фигередо прибыла в Лиссабон в 1730 г. и удостоилась аудиенции у самого короля Жуана V. Абдалла и Фигередо вернулись в Джайпур в 1731 г., привезя с собой копии новейших европейских трудов по астрономии и математике, включая «Астрономические таблицы» француза Филиппа де Ла Гира (1687) и «Построение удивительных таблиц логарифмов» шотландского математика Джона Непера (1614): и то и другое по распоряжению Джай Сингха было переведено на санскрит. Наконец, имелись в его библиотеке и научные труды из Восточной Азии. Обосновавшиеся в Индии иезуиты вели регулярную переписку со своими собратьями в Китае, а французский иезуит из Пекинской обсерватории даже прислал копию книги «История китайской астрономии» (1732), где описывалось, как изменились китайские представления о небесах{151}.