Собрание сочинений. Т. 3. Глаза на затылке

«Зной    Дерево    Где отдыхал…»

Зной    Дерево    Где отдыхалДали    Поэтому    Листья крупноНа глаз    Надет    Сквозной чехолТам    Окантовый лист    ЛепнойВокруг    Скорлупы    Черепной —Два негодяя    И гения    Совокупно

«Или спасутся…»

Или спасутсяВсе    Спасутся всеИли никто    Даже думать    Редко случалосьТакой серьезный    Разговор    Почти не слышноУжас такой    С алтаря    ВеетЧто Ты –    Ничтожество

СЛОВО

Из Слова    Прорастают    Все словаТак за ночь    Появляется    ТраваВ какую ночь    Блаженнейшей    ВесныМы были    Произнесены?

ДВОЙНОЙ СВЕТ

Бледнеет мир    С незримых горМеня    Пронизывает    СветомКоторый Свет    И тот СапгирСо мной    Беседует    Об этомЗнает ли бабочка    Сидя    На стенеЧто она –    Свет и тень?

«Помни    Я жду    Стоя в ряду    Под переплетом…»

Помни    Я жду    Стоя в ряду    Под переплетомКаждая книга    Надеется быть    И любопытствует: что там?Черемуха?    Муха?    Когда же?    Когда?Нарисуйте мне глаз    И ухо    И скажите: Когда

ФРАГМЕНТЫ

«Шлеп коровы    Скрип    Скрученной травы…»

Шлеп коровы    Скрип    Скрученной травыМеж челюстей    Рогатой головыКак на шарнирах    Ходит    Кое-какПятнистой шкурой    Обтянутый костякОдин костяк    Стоит    Дырявый храмДуше травы    Служу    Внутри по вечерамКузнечик

«Смотришь    Из кресла    У самых ног…»

Смотришь    Из кресла    У самых ногВолны шипят    Заливая    ПаркетГде высились    Здания    Минуту назадКосо стал    Раскачивая    Лодку    ОкеанВыстрелил опередивВместо    Мечты    И поэзииЖдут нас    Иллюзии    И фантазииПришла    И расхаживает    Кто?    Против светаЖенщина    Которую    Видел    Когда-тоТам в коридоре    НаискосокВолны шипят    Заливая песок

«Хруст челюстей    Сладкая кость…»

Хруст челюстей    Сладкая костьКрыса    Оглядывается    Хвост            Тащится следом

ТРИ ИЗ МНОГИХ

За последние годы я написал целый ряд стихов, циклов и книг, в которых реализуются некоторые новые идеи, из тех, что давно мне не давали покоя и время от времени проявлялись в моих вещах. Кстати, как точно в английском языке, «вещь, дело, существо» – одно слово «thing». А «think» – «мыслить» немногим от него отличается. Вещь, еще вернее, живое существо – воплощенная идея. В русском языке эта философическая зависимость не так заметна. А для искусства не так важна идея, как то, каким образом она воплощена в материале и кто это сделал. Другими словами – мастерство, полутона, тонкости, впечатление…

Думаю, форма, вернее, форма выражения – это и есть идея в искусстве. Поэтому такими наивными выглядят все эти театральные и киношные инсценировки, например, «Войны и мира». Текст у Льва Толстого и есть суть его вещи в единственно возможном материале. Разве – если найдешь равноценный концепт. Как Федерико Феллини – не иллюстрации, а свое.

В свое время в начале 60‐х мне явились полуслова-полупризраки в отдельных стихотворениях. Как я теперь понимаю, я их услышал в разговорах по телефону, вообще в беседах близких людей, когда многое не договаривают – и так понятно, в таких простонародных сокращениях, как «док», «шеф» и так далее. И увидел: горящие вывески с потухшими буквами типа « ебель», разорванные пополам страницы журналов и газет, которые в кабинете задумчивости пытаешься прочесть и разгадать, о чем там пишут.

Летом 1988 года у подножья вулкана Карадаг и осенью в сосновой роще на Пицунде я сочинил книгу стихов «Дети в саду» по этому методу – окончания слов просто смывал прибой. Между словами возникали разновеликие пустоты, которые были заполнены некой незримой формой и смыслом. И слова угадывались почти сразу, потому что я старался разрывать и не договаривать слова, лежащие близко к центру языка. И в этом заполнении пустот читателем, начиная с первого читателя – самого автора, была неожиданность встречи и радость узнавания, похожая на ту, которая возникает, когда мы ожидаем и полуугадываем в окончании стиха рифму. Обычно в последний момент она конкретизируется. А здесь слово так и остается мерцающим между бытием и небытием.

Но тогда я не занимался теоретизированием. Я искал новую гармонию в языке, которую и находил. Я ее слышал в шуме и плеске моря, и стихи уносило, как на волнах. Думаю, не один я слушал море. Древнегреческий гекзаметр подслушан был слепым певцом у средиземноморского прибоя, я всегда был в этом уверен.

Другая идея давно занимала меня. Если стихи – это «музыка слов» с некоторой долей конкретности, там есть и ритм, и размер, и звучание, то некоторые законы симфонической и камерной музыки могут проявляться и в поэзии, и форма также. С начала двадцатого века русский символизм особенно воплощал это. Например, выражение невыразимого. Можно вспомнить «симфонии» Андрея Белого, некоторые стихи Иннокентия Анненского, например, «Кек-уок на цимбалах». Тем более «Сестра моя жизнь» – гениальная музыка, так удачно переросшая в стихи и звучащая там для нас. Аркадий Акимович Штейнберг даже узнавал инструменты: иной размер как смычок, размашисто летающий по струнам скрипки.

Луг дружил с замашкойФауста что ли, Гамлета ли,Обегал ромашкой,Стебли по ногам летали.

Обычно в классической музыкальной пьесе чередуются две темы, которые, развиваясь и изменяясь, рождают третью. Простой пример, и как бы сам собой напрашивался вывод, а не могут ли стихи быть чем-то подобным, так сказать, развивать политему. Несколько лет тому назад я решил попробовать написать два стихотворения в одном. Чередуясь, строки одного пронизывали строки другого, как пальцы скрещенных рук. Это было неожиданно, и слух легко и радостно улавливал это чередование в стихах. А на письме чередовались шрифты: прямой и курсив – и читались оба варианта одновременно. Я вспомнил удивительного поэта Ржевского (ХVIII век), у которого сонет распадался вдоль на две контрастирующих половины – тоже на два сонета, и потом читался целиком. Мне кажется, что стихи могут складываться из множества стихов, имеющих своим предметом самые разные лирические состояния. Но это, видимо, дело будущего. Я представляю такое: стихотворение из 12 строк, каждая – отдельное стихотворение. Что-то вроде этого, по-моему, я написал.

В прошлом году, перебирая черновики давно прошедших лет, я обратил внимание на несколько стихотворений, написанных в 1972 году.

«Утро на Мологе», «Слова». Эти стихи были записаны особым образом. Ничего подобного не было ни у кого в русской поэзии. Но не в этом дело.

Каждое слово или группа слов, записанная и произнесенная с Большой буквы и отделенная от других тремя интервалами, на слух – малой цезурой, воспринималось значительнее, чем обычное, и в то же время являлось элементом ритма, организующего стихотворение. Удобнее всего было строить строки: от двух до четырех слов. Конечно, нельзя было не заметить, что формообразующим элементом ритма у некоторых поэтов начала века тоже является слово под ударением или группа слов. Чтобы выделить это слово или группу слов и отделить их от следующих, Маяковский располагает стихи ступеньками. Таким образом появляются малые цезуры, которые акцентируют внимание на словах как на элементах ритма. При том группы слов имеют одно главное ударение, что приравнивает их к другим словам под ударением. На мой взгляд, в расположении стихов ступеньками наблюдается некоторая футуристическая механика – сдвиги строк как рычаги, я бы сказал, здесь проявляется понимание страницы как плакатного листа. Мне гораздо симпатичнее начертание слова как стихотворной строки у более поздних поэтов: у Асеева, у Кирсанова, затем, например, – у Холина, у Соковнина. Я и сам писал таким образом.

Здесь меня не устраивал сам рисунок стиха – ниточкой. Если изредка, довольно оригинально получается, а если сплошь – некий странный Китай. И притом ритм, это главное: после каждого слова – большая цезура, а я слышу малую.

Я решил, что возможно в таких случаях записывать стихи и нормальными четверостишиями и строфами. Вот так: от двух до четырех слов в стихотворной строке – каждое слово с большой буквы и отделено тремя интервалами от других. Сохраняется вид книжной страницы и как произносится стих, так и читается. При этом слово приближается к Слову, то есть к символу.

И вот оно – проступает. Не развязная ямбическая болтовня неоклассицизма, не театрально-ходульная речь футуризма, а вдумчивое неторопливое произнесение. Ни одно слово не проскользнет в спешке и не останется незамеченным. Каждое лишнее сразу заметно.

Это слово не прозы, а поэзии.

Вообще-то стихи можно писать разными способами, лишь бы хорошо получалось, поэты знают, стихи сами по себе – условность. Но в наш век, теперь уже оставшийся позади, поэзию неоднократно хотели сделать прозой, во всяком случае, чем-то совсем неотличимым. Недаром в последние десятилетия появились тексты, не стихи – и все же не проза. Поэзия застенчиво прячется в них – в текстах за прозаической маской и не рискует, боясь показаться наивной и смешной, говорить открыто. Я пишу новую книгу лирики. Мне кажется, такой способ сочинения, настаивая на поэтическом слове, снимает эту проблему. Главное, я рад размеренно и неторопливо дышать в этом ритме.

(И все-таки почему мы – художники – ищем новые образы, новые гармонии? И что, собственно, делать с этим непонятным отшлифованным морем предметом, который выбросил нам прибой на гладкий песок? (Так изобразил искусство Солженицын в своей нобелевской речи.) Мне бы хотелось привести здесь ответ, который я нашел совсем недавно в ранней статье о. Павла Флоренского «Пределы гносеологии», из его классификации памяти. Не буду говорить о памяти прошлого и настоящего, но к памяти будущего он относит наряду с предчувствием и другим – художественное творчество. Это разъясняет многое. Таким образом, чем дольше жива вещь во времени, тем больше в ней памяти будущего. Вот почему мы ищем и находим или, вернее, это приходит к нам – из будущего.)

СОБАКА МЕЖДУ БЕЖИТ ДЕРЕВЬЕВ

(1994)

ПЕРВАЯ СТРАНИЦА

Опережая пружина разжалась – жестлюк – приоткрылась скоба – соскочилосо стула который спина обязательнобрызнуло светом – стрелка зуммерзамер – и всё что на горке в парке:подпорки и дырки и просто раскрашенноерасщепляясь пузырясь расслаиваясь —с места вихрем туманно в хаосшум и шумовка самовар и сам —отсветы строили медные рощи(вещи вообще) жили да былиптицы – половицы блеснул паучокстолбы – на дыбы! а мы вертикальноторчали которые – лес веток и грязи —в окна и в небо – схватило подкинуло —кирпичи и люди – летим и кричиммысль словно лампа: сейчас уничтожимсягде мы? где они? где оно? – между темсклоняется скользкое… чашка тень от лампыкачнулась поехала едва удержалусилием мышц – огромные гипсовыекусты облаками обваливаясь боги —как мина на рынке – арбузы и головыс пьедесталов катятся – потом собирайэто только первый: точка и тучкашутка и шатко – камешек с краю —уже привыкаю – как выдернет снова!мой стул мне опора – бежит из-под ногпесок или образ из вечной пустынимладенец рычит закрывая Книгубелый свет на последней страницеаннигилирует в образе ЛьваКнига – когда? – растеклась муравьямикаждую песчинку почувствуешь междурасстегнула блузку шагая трупыдаже улыбаются растерзанных – такая белая…

КОЛОДЕЦ

кровь на брусчатке – глядеть мимо дымаКремль триколор… а внизу на Манежной —ментальная дырка куда мы проваливаемсявсей площадью челядью – чайная ложечкане звякнет – неслышно и быстро – в стаканено шар Телеграфа и цифры – в размывдрогнут заметно: машины и голубинебо в копеечку – только держись!женщины в лифте корячимся падаемнегр в красной кофте в тени небоскреба– дай ему… дал – пятерку – зеленаяжелтое с кепкой такси тормозитвсе! проскочили и стали Нью-Йоркомясно: здесь небо резче – и воздухух! океанский… живём в опрокинутомкоппер: на синем – звезда и у меня на ру-каве – удивляя его проваливаюсь – времяВЗРЫВАЕТСЯ – сам лоскутами – Германия?наполовину Генрих наполовину смертникнаполовину стрижен лохмы седые торчатпанка пинком – в семидесятые (дальше!)театр который топчут кентаврыв касках (как тень пролетаю) смотри: рукатемнеет желтеет когтистая… преждечем разлетелась из зеркала глянула(как понимаю об этой реальностине очень заботятся лобастая рыжая —белым оскалом чужое лицоздесь вообще пустота на лужайкевыстрижен угол пятно на хозяйкеротвейлера – шкура надета небрежнои в собачьей морде перекос – глазвывернут… снова влетают крышии тысячи окон в солнце февральне поручусь что не зомби не падаювыдернутой рыбкой выброшенным из —

ВОЙНА И TV

кошка разинутая пятна буквыне напоминает нет не понимаетлосины белые чужими – ногипятно расползается крови убитпевец голоса косматый не слышнотоже разинутый красный – зеленымфугаска пахнуло озоном со свистомтряхнуло посыпалось нечем дышатьперед рассветом фронт молотилорыжий кустарник – вижу: бегутматерый неслышно волчица и молодьподростки подробно подранки в овраг…в крови по железу (мычанье рычанье)врубаясь со скрежетом брызнула на панцирьглаза заливает сон одолеваетрука намахалась и ноги скользятза чаем беседуя (окна – крестами)зимнею синью сумерки герань:танк из горящего – смертью хлестали —факелы выпрыгивали… звездочка геройвсё небо металлом светится мчитсяволчица оскалится череп – фарфорбетонные плиты размятых убитыхлетят черепками просядут ударпогасло – и сцена танцуя мерцая:нечистоты глина вода по коленокаски надоело! сказки балеринукак ударит белым! – в глазах негативкоровник кривое комбайн силуэтомфонарь – на дощатый (спать? не хочу)водка – отрава… трясёт и ломает…поле расстрелянных – в четвёртом часуревольвер – игрушкавинтовка – с базарапушка – потаскушкаминарет – недолётлуч! ядовитое облако хлора!но тление вернее – тяжелое как мёд

ПРЕСТУПЛЕНИЕ

…С перечисления: лодка тень термособлако ветка – все вещи зловещи —книга шнурок например – всё зависит от местаи ситуации если утопленницазвуки: мотора гитары журчание разговорапятнами – солнце (может быть серо) скоро?но отвернулся: лампа бумаги стол вариантызначит: босая нога – спящая? – шлепает лодкада не хочу я присутствовать! что я – сыщик?вижу: кровь на затылке… с бережка круто и – глинатам и рюкзак утопил… в солнце шиповник цветущий…все-таки был и убил… угадал-таки сукина сына!

СЛОНЫ

встречая себя провожая – куда?вообще оставляя на сквознякевремени во времени – целый альбом:здесь я в шапке там я голый – плачу но веселыйслышу топот за стеной по потолкуперья маска щелки – глазки папуасчто-то ты запаздываешь… не идет из будущегопротянул я руку – слиться не спешитзеркало врет стекло не показываетлысинка седины – ну-ка обернись —мертвый зрак продавленное кресло…но гудит там-там в саванне где-то там бегут слоныветки ливнем хобот пятки бивни —месит пыль сбиваясь стадо как один слон…там скорей в меня прыгай мой двойник и брат!беды радости пустоты! отдаю! себя! вам!

ЧЕРНЫЙ КВАДРАТ

милое лицо – наезжает черныйаппарат – и вот левый глаз и абрислунный абрикосовый – теперьлишь полоска светится – квадратотворяют дверь «здравствуйте» – и входитбелый треугольник – «что вам? кто вы? а?»говорят оттуда но невнятносунулся: всё пусто и темнои круги у нас появились в городена рекламе на экране в небе на водекружатся общаются гости и хозяевасколько их сегодня! – шум и фейерверкгде же мы которые когда-топраздновали жили? – не узнать уже:треугольники круги круги квадраты —пестрое слепое страшное драже

МАСТЕРСКАЯ

церковное здание желтое осеньвходят иду через двор небовижу его со спины: лаковыйкузов – проносятся – там отражаясьвыпукло вдоль фасада зима каркаютдве мерзлых доски капель оттепельтеперь – проходила она – предчувствие —волосы наискось… ворон деревьев…растрепаны сырость досада давнеедостает (к тому же не греет) к подъезду…солнце ладонью – перила мешокгипса – правительству – обрывокгазеты – дверь цинковая звонила(до меня без меня или не было вовсе)всегда вдали – темнота мусорголая лампочка – в глубь коридора…девичья грудь – даже задохнулсясжал сжимаю с полок пустоглазыебелые смутно твои губыбоже! раздвинулись взял беруголовы голые торсы фанеразимние окна не лезет воздухпыль пахнет холод кубами на выбросбутылки толпятся таков укладмастер глаз египетский живона все реагирует – между тем руки —тяжелые вены черствых ломтя два(сами из глины) месят и гладятиз каждой стены из любого угла —желание радость отчаянье гневразбей эту форму – там черный от клеяфрагмент обнажаясь кричит: не могу!построим леса и пробьем потолокразобрана крыша – десять этажей —насквозь – задрав голову снизу:нет ничего но лихо придумана!мы её – в синий голову белаяЗевс Джомолунгма – в белилах штаныГаргантюа смотрит Родиной – матерьютруба протекает «а! к девкам звони»вытерев руки услышал: вскипелчайник о ветошь седой и лохматыйсахар крошится сухари «присаживайся»треснула чашка читает стихи

СПЯЩИЙ КЛОШАР

в коробку заполз и газеты шуршатизморось на камне… свечу погасил…как тепло и влажно в материнском чревекрасное в пакете – согреюсь изнутривстречала махала крылом опахалаглядя из рая и негр нарисованныйпадают розы когда запрокинутыйв кожаных диванах Лувра тишинатак всю зиму грелся на решетке метротреснувшею фреской небритое лицоночью на скамейке нога как будто в гипсепрощай ты улетаешь в мурашках и цветахздесь всюду ангелочки высоких переплетовстолько стульев… кашель… спящие кругомдождь и мрак пронизывает – будто сумасшедшиепроносятся машины – и Сена подняласьна опушке парка камень спит без памятиплещется все ближе – где-то у щекижелтая как пиво казарму затопилаа ведь были лучшие мадам ученикиоттого что черный стеклами парадногомедный колокольчик за полночь швейцари когда ладонью снизу вверх от ягодицне дает ложбинка девушке уснутьа когда дождались жалюзи и кровлипосыпались стекла – стреляет и спит —из машины валится весь от крови мокрыйтрудно просыпаться дымясь на мостовойгорода и годы темные как водысвесился спишь – головою в Парижнаклоняясь светится Эйфелева мамаи не понимаешь что с нее летишь

ПОПЫТКА ВСПОМНИТЬ

нет лишен взбираюсь десятый этажшелестит редакция бумага стареющаядеревья небо человек пейзажк тому же лыжник и в горах несущийся во сне ещеи когда несешься разбегаясь лыжняпод уклон пригнешься ветер обжигаяот испуга в стороны кусты – и звенятекст в одно сливается – небо внизуили вспомнить свет которым продувало(не глазами но спиной – самостью самой)гул воды овечья шкура тьма подваласамородками в шерсти звезды – все забылдалеко – плац… стой! стал перед гигантомкто ты? ты – я! он – Гаргантюапо Тверской везут фантом тайно под брезентоми мигает синий знак… между тем в прооооовинциигрузовик подпрыгиваю в кузове по доскамгде подросток у пруда ряской или в тряскойяблоки конские (подернутый туманом)к фабрике – выехала грохоча железомв гору по булыжнику финский нож подаренныйбратом уронил ищу всю канавы вбродне блеснет (вода блестит) ива вся шевелится…рыжего австрийца (пленный) лошадь под уздцывышел рано: уходили… ах как пахнет первый снегвот и топчут ротой в общем весь рассыпался горохвскочишь ночью – жаром свечи всполохи ударыотступаю до сих пор за Москву обоздай же вспомнить позаимствовать из —дортуар постели мальчики (даже не из своей)шепчутся как заяц утром свет и крикстыдно! ты же взрослый и ухо горитподобрал ключ открыл шкаф открытвесь набит мешочки крупы жадно хруп-хрупно предвидела записка злобствующей не-сестры:БРОСЬ МЕРЗАВЕЦ! НЕ БЕРИ! – на столе трупа когда под нары или вшей у костраГоголь умирающий – выблевать кусками душугде уж тут разглядывать – «не моя сестра»потроха дымящиеся на коринфской бронзепожирать свои…

ПОДМОСКОВЬЕ

собака между бежит деревьевутро и снег к дальнему корпусужемчужное смотрит – сорока осыпала —небо в березах – хлопья с окналюди или радио – все равно проснулисьновый или давний – четче и светлей —то ли прилагается то ли привыкаеткогда просторно и много воздухаидешь иду идет я вижувидят меня: вот он – слабо любопытствуетк воротам автобус собака понюхалатут была! где она! – сумка с теткойснег упал в снег – и сразу приблизилсярокот – катер в марте? прямо на шоссе?скорей электричка – и зеркало озеравдаль рассекая она удаляетсясолнце и фанера – сырость и шкафыв пустующей ходят… щель на цепочкеЭто уж осень: золотые шарысунул конверт: «вам? почта»«что бы это…» шарит «как всегда» очкиштемпель – захолонуло – сразу запотели«так и знала» все темно… полотенцем вафельнымобтирался по утрам… в Крым еще хотели…ржавчина окрасила (грузовик и выстрелы)брусья эстакады – строили зека (когда-то)в электричке душно – взяли бы да выстираливсю эту толпу – сквозь туман закатвот неярким парком толстый нос в ушанкена крыльце по-прежнему крутятся хвосты«света нет» «монтера нет» «срочно» «подождете»век бы оставаться – уедем поскорей

СОЧИНИТЕЛЬ

куски идиот клеил реальностивкривь-вкось – пейзаж на лицо —лестницу на небо – вечер на утро —радость на ужас – хохот на смеха я оборачиваясь идет междувсе примечая в солнце снегуженщина голубь витрина медьюволосы – со смыслом просветы в толпепрошла пролетел промахнуло проехалошарфом губами веером перьеви не успело – ветром смахнулочто заставляет клеить и жить?самоотверженно и – улыбаясьложку проносишь мимо лицани на монетку не ошибаясьпальцы считать и считать без концапомню вчера разговор электричкойвдруг набежал из‐за сосен и дачи развернувшись лодкой-моторкойв снежное поле ушел по кривойчерная точка выросла волкомволк подбежал и виляет хвостоми не успел разобраться я толкомвижу: приятель в поле стоитокликнул – чужой… обознался в метелиплатформа встречаю уходит в вагонв городе комната – двое в постелисжал – захрустели твои позвонкилезут глаза твои в разные стороныза ухо рот зацепился крючком…клочья обрывки ошметки истории —все расползается! – всю сочинил

СОСНЫ

сосны которые березы и елии сосны которые просто сосныснизу худо-бедно все прорехи видноа с дороги храмы – золотая кровляс точки зренья дятла: лицом запрокинутымкверху лапками лежу – неживой жучок«быстрая работа! тороплюсь ребята» —и мелькает дятел пестрой головойздесь в лесах сосновых как в строеньях новыхтень и одиночество стены все теснейтишина на кладбище шумом нерушимым —и слышно: электричка бежит среди корнейсосны – Божьи нянюшки были вы вначалеСашу или Мишу баюкали качаликитель нараспашку – дума на челетак и тянет тело в землю на землебыло сухо – дождик где-то сверху прыгали тепло чадило хвойного настилаладану подсыпать ягод свежих игл…иконами – вершинами уснуть и умереть…здравствуйте черные снизу и розовыекверху барометры ветра – веткичернеющие отсыхающие – крючьяцепляющие синеву!там от Самары к Саратову в голой степикривая татарин-сосна на песчаномувале растет одиноко —и хочет сочувствиянигде ни плаката ни стойбища – пусто лишьрычат на трассе КАМАЗы проносятсяих фары ночью высвечиваяпамятник – но кому?..нет ни местечка Господи где бы ни —и вокруг в Переделкино вот онитолько стань – и пустынявыдохни – вот и храм

ЭМИГРАНТ

нет не верит не желает этой улицысердце бьется задыхаясь – тупикна губах медный вкус погибелиобхватил булыжник – голову своюа когда ничком в снег горячо и мокрои еще плясал в зрачках осколок луны —отворилась на балкон в помещичье утро —и такое белое как иные сныи было было продолжение что делал предложениечерный локон как живой а сама ненастоящаяу перил – вдали – стоящаявот упрямица! (колонны) со склоненной головойи тогда поставили носом к стенкеговорили строились клацали затворамина известке – буквы брызги крови… Боже!ты шагнул услышав как снаружи тело —падает – толкнул дверь – и легко со звоном —в авеню де Суффрен где платаны и небои такие большие ладонями листьячто вошел в свое кафе – даже не обернулсядвое переговариваются: крови-то кровиподошел официант – со стола вытертрупами большой сарай доверху набилитридцать лет здесь просидел над своим пивомтой России ты не знал зря не говори тылишь по-волчьи поседел скалишься небритыйвсе ты врешь… а вспомнишь ненароком:чье-то имя вензель черный локон

ПОЕЗДКА ЗА ГОРОД

по Елисейским омары ползаюти публика тоже – с горы по полямна электричку что с Белорусскогонавстречу имперским орлам на мостумы с тобой по обе – длинных скамеекангары пакгаузы фирмы и фермыскоро скоро выскочим окном в подмосковьенебо разливается строенья затопиввыбери – хочешь? – начало апрелясолнце и ландыши с той стороныс нашей и стекла не отогрелисьналедь и сумерки створки в снегус той Шартр и Кельн стороны мы увидимРейн заблестит и на той стороне —флаги… но с этой в Барвихе мы выйдемполем проваливаясь брести по лыжнес треском от двери доски с гвоздямиты отрываешь – нетопленый домдым и войлок двое голые в банекрики… роженица… радость… испуг!вывернулся вылез явная нелепостьвсе куда ни глянь здесь на Гревской площадивылеплено вымерено выдуто с любовьюдаже загорелый фаллический багетглазки наши – бусины перышками – лицабежим по платформе последний вагонпод ногами палуба в воздух поднимаетсяоткинулся в кресле упругая стальмашут золочеными с моста Александранад водохранилищем в небо уносябройлерная скользкая выпрыгнула правда —друг подругу ловит – все равно не вся!

ПОСЛЕДНИЙ СНЕГ

Памяти Бориса Пастернака

наст горелой коркой и прожоги в паркевойско отступающее – в панике снежинкинад траурным тортом березы офортомряд изваяний сугробы – гробызанавес гуще бегущий вздувающийсясарай на участке – вчера хоронили —кристаллы ложились – в ограде товарища —сквозь дождик частый на белое лицо«они меня любили» зальдевшим проселком«прошло и позабыли» в просторы шагая«а я здесь прозябаю» оскальзываясь левойразмытая лиловость «но вывихнуть могу —пространство и время» скольжу и еду с горкинавстречу кустарник – лечу распластавшисьна толстые прутья – и падаю снегомкасаюсь и таю – на черную водунет их и нет меня – шевелю не пальцамиесть я есть они – россыпью снежинокглажу не щекою – целую блистаяледяным натеком веющую влагуПеределкино, 1994

ВЕСНА В ТЕПЛОМ СТАНЕ

удаляется спиной половиналеса не просох и на солнцевесь еще насквозь выстрел небомслушаешь вдали прокатилсяи когда стоишь пригреваетжелтые в траве что и думатьхлюпая вода близко летосыростью в носках проступаетнадышался и промок обрывкомвихляется капустница газетыгде рука и лоб из-под палыхс прошлой осени блеснут детективуржавая упрямая торчит онадымно из болота всюду вылезлиунитазы проволоку покойников —фантазмы по весне рождает лесотражаясь белым в блеске ряскецелые кварталы вылезаюткурицей пузырится лягушкаа зовут вокзалом и Москвой

БЕРЕМЕННАЯ МАША

блеснуло рука запах крови рожаетбольшие деревья сама лет пятив белой – ударило синим! – рубашкетянет и мучает смеялась в тенитебе и теперь смешно: как удавналопался – рубаха до пояса – потныйнаружу курчавится в небо вершинойкриком кричу проницая слепитбежала бегу в большие ладониотца – ах! – деревья переворачиваютсякрышей и окнами вниз – и блаженнодрыгая ножками летят на закатБоже как больно! ты всё перепуталаосторожней! из шкафа вынимают супницусама идет фаянсовая! ложки ножи и вилки —вот отчего так больно! сыплются из меняужо ухожу пора не удерживайтедвор пересечь нашарила заперлитам гости костюмы – с лица паутину —идут из машины – смахнуть не могуугол зубами стиснув подушкиугощая вином пролила мужчинавсе-таки без радости просто по привычкелипкой и красной (светом) вся облитаскрипит веревка врезаясь в березовыйствол и мечтам позволяет всей тяжестьюраскачиваясь любить его – ноги чертятпо траве и волосы висят из гамака…тише тише Маша белого фаянсапотянулась к чашке – за два километраеще дальше мама и отец – фигуркиветром занавеска колени и живот

ПОМИНКИ

край стены крыса красавец пахнулохолодом склепом букетик со скрипомтемный в тени – галуны золотые– Ты куда? – Пошел ты… и ощупью внизтолкаю – и сразу мечта всех поэтовпрозрачно навечно вот сверток проносяткосилка носилки кого вы ребята? —такая трава и деревья и теньда бросьте вы… длинные тени на белом —скатерти – синим плодов и бутылокдля кого же сохнут с ветчиной и сыром?гной корой коробится… неужто не придет?и пилит смычок что еще сохранилось:пчелы жучок – упоительный звон!слетайтесь смотрите как небо и рекузакат нарезает на сотни ломтейщепотью рис захватил боже! пальцыокрашены красным смотрю: у соседейруки по локоть… ноги полощетв черном тазу… унесите кутью!

ТОПОЛЬ ЛЕТИТ

Памяти Арсения Альвинга

кисея ромашками перекати-полена просвет с балкона – ватой по паркету —со спины касанием… хлопнут по плечу —обернешься: Господи! середина летаполдень Гулливером смотрит наклоняськак снуют – и шляпа накрывает теньюмежду крыш ущелье – вышла на балкон«туча» – говоришь а это развернули плащвстряхивают! пух метет в ноздри и глазавижу: у красавицы клок торчит из ухауходи – не надо … в губы заползла…веком подсиненным… зойливая мухахрип контрабаса – мухи на мясозвук виолончели – по-мужски коленирасставила так что смычком поперекдоску перепилит хоть пощады просисколько кубометров листьев – все шевелитсясмотрит подросток: дворы и дворытам драка, тут локти и волосы девичьитля мукою сыплется что ни говориналипают гусеницы на стекло вагонасветом полыхнуло – маки по степитак мчимся что небо – сказать не успеешь —стоит неподвижно – просто губы разлепи

ДЫМ

дом дым седая проносит мимохворост сад еще голый картинавполне мирная если бы дом из дымане поблескивал зловеще окнами на закатзима во Франции – стоп! весна на Кавказестарость писателя значит из детства видишьпрошел почтальон корявым лицомсмотрит крестьянин на красную майкус моря треплет ее на веревке – крышейнебо очерчено резко (но это уже из другихвоспоминаний) хотя почему здесь съемка?мокрая рыба макрель – сползает лангуст на доскиесли это не Греция или хотя бы Алуштато на земле я не жил не бежал вниз по булыжнойкруглой не пил бужоле не держалруки пьянея твои от восторга Ниццанет скорее всего пасмурный Балтикидень нет меня потому что я здесь – сквозь штакетникбелым и черным мелькает там на участкеюбка и блузка – сетка и сосны – мячто ли ушло то ли еще не вернулось – времятомит предчувствием жизни – шерсть одеялана свет иглами колют звездытеплое эхо с гор – силуэт – Карадаг

ХУДОЖНИК

я – бородатое здание: брови очки и дверирыбки – в аквариуме, буря – на чердакевытащил холст «ВОЗВРАЩЕНЬЕ ЭСФИРИ»пыль оботру – видишь: факел в рукетак и живу: койка краски тряпьелица мерцают зато одинокохотник в кроссовках из лесу пришелкраплак или кровь и следы на полув двери стучат и в холст барабанятруку как глину с земли подниму —кленовыми листьями бабочкой станетрисую на ощупь темно на светугрифелем мягкий лицо проявитсяштрихи и потертость – из детской светтак притягательно мокрый и блесткийсохнет при лампе ляпнутый цветиз темноты ты меня разрисую:ляжки на лбу и ступни на плечах«любишь» «не любишь?» окно сотрясаяволны волос застилают Москву(пока одевается) твой отпечатокна простынях моих гипсом зальюкрепкая вся – кукурузный початокнате любите подмышку моюдылды и дуры: «не знает натуры!»хмуро: «неточность!» дыры: «подмена!»белые стены картонных стаканчиков —льется и льется красное изобводы обвалы цветы и баракикисти вскрываясь как раки хрустятрыцарь и царь – на груди моей знакитроп мой – помойка а птица – дрофа

СЕНТЯБРЬСКОЕ УТРО

1

весна! ну конечно все ясно: веснапервый признак – облетают листьялегче золота сусального на жести —на пруду где слава вся отраженалишь хвоей топорщатся (нет не уверенчто правильно их называю) еноты?в парке толпятся сплошь дикобразычуть зажмуришь – чешутся иглами шебурша

2

жизнь идет в основном к началудетским глазом глядит сыроежкакошка там кричит или птицалица там сквозят или листьянеуверенность незащищенностьв каждом жесте своем в каждой мыслиухватила понесла сойка хриплосам забыл о чем думал в орешникстанешь стану скоро младенецкак зовут орешник забуду решкарешка решка – и ночь и деревьяи луна и решетка веток и кошкаа потом не стало ни любви ни страхапятаки погоны как назвать листочки?ласточки? жена? мама? вспомнил!это сойка кричит по-кошачьи в солнце

ЛЕЖУ НА ПЕСКЕ, НЕПОДАЛЕКУ ИГРАЮТ В ВОЛЕЙБОЛ, БОСЫЕ НОГИ ВЗРЫВАЮТ ПЕСОК, ДОЛЕТАЕТ И ДО МЕНЯ. ОТСЮДА СНИЗУ БЕГАЮЩИЕ ПАРНИ И ДЕВУШКИ КАЖУТСЯ НЕПОМЕРНО ДЛИННЫМИ. ПРЫГАЯ, ИСКАЖАЮТСЯ, КАК В ЛИНЗЕ. И ВСЯ РЕАЛЬНОСТЬ ЕДВА ВЫДЕРЖИВАЕТ

дом берег течет как мухарека я думаю не замечаетсетка мяч – шарах! ветка —голые пятки – небо высвечиваетпленка – в разрыв! издалека блеснулидва окна мухой, ползетрукой волосатая (шлепнул) сетка —ячейки свободно проходят сквозь мячдальнейшее что на свет проявляется:мухо – дом руко – мяч или как?я летит но еще не коснулсядом уполз а река взорвалась

КУДА СЕБЯ ДЕВАТЬ И ЧТО ДЕЛАТЬ С ЭТИМ ПУСТЫМ ВРЕМЕНЕМ?

пятница сошла с календаряцелый вечер протянуть – но куда?спрятать в ящик? в карман пиджака?перепрыгнуть в субботу – и шабаш?полный семечек красными кругсветофорами площадь полнане проскочишь – скрипят тормозауказатель: о н а – это тыбледные зеленым волосы луныосвещает ресторан: не онаглаз течет ни дня ни меня —все обшарил – пустой календарь

ШЕЛ ШЕЛ ВДРУГ ОСТАНОВИЛСЯ

стулья столпились в полуподвалеслушают на всем пространстве пляжаналету так и остался в воздухе на полувзмахепровещать собранью гравия грянет эхо от камнейсколько стало зрителей – набежали облакавышли на угол дома – высветились окнасолнце смотрит и не слышит – и переговариваютсякирпичи закат и чайки – море печень и душапросто мусор! – смята и разорванакрик такой что развалилась бронзаникого не слушают – сами все ораторысам оглох речей не слышу водопад в моей крови

СКОРЕЕ ЭТО ТЕАТР: ОДИН ИГРАЕТ ДВОИХ

…еще кровлей розовой на той стороненебо светит крышей нуворишавидно из сарая: иду ятам хозяин – стукаются яблокиперекликаются – полоса воды – черезс той зовут отголоски а с этой беззвучнополусгнивший – свет – полузатоплен —шляпа с удочкой – золото с чернымсам-то я давно – в Москву электричкапарк и пруд просветлел – опаздывает автобусда и не ходят совсем! – хватит вам два Сапгирасиротливые тени – рыбак – в дожде расточитесь

ЧАСТО ОКЛИКАЮТ ИЗ ПАРАЛЛЕЛЬНЫХ МИРОВ

«Генрих! Генрих!» – резко оборачиваюсь«возвращайся вовремя!» – ничего похожего…девочке по имени… а пасхально-синее(небеса белесы) это нам – оттудаснова обзываются… каркнула воронапогружаюсь в поролон стена волдырями —резина вздувается – трещины наискось —здания и небо морщит словно водупрорывает – жгучее и яркое – оберткуновые с иголочки и дома и людиразвернула девочка радуется: мама!прежний Генрих с меня чешуей сползает

СТИХИ НА НЕИЗВЕСТНОМ ЯЗЫКЕ

ТРИНАДЦАТЬ НИОТКУДА

Стихи на неизвестном языке

1995

Разговор на языке, который я не могу понять

Марк Странд

1