Сибирские купцы. Торговля в Евразии раннего Нового времени

В средневековой Европе гильдии (цеха) существовали в первичном секторе (земледелие, скотоводство), во вторичном (ремесленное производство/промышленность) и в секторе услуг (купцы, брадобреи и т. д.)258. Большинство западноевропейских цехов складывались вокруг какого-то производства – выпечки хлеба, красильного дела, свечного производства и т. д. Члены российских купеческих корпораций не объединялись вокруг той или иной отрасли, что отличает их от цехов, которые были больше всего распространены в Западной Европе. Но купеческие гильдии существовали и в Западной Европе; их историю можно проследить примерно до 1000 года, и они в большинстве своем имели местное значение. Дело в том, что по большому счету лишь ничтожно малая доля купцов участвовала в дальней торговле.

Как и в случае с гильдиями вообще, членство в российской привилегированной купеческой корпорации означало особый статус, полученный от государственной власти. Однако, в отличие от большинства западноевропейских торговых гильдий, привилегированные купеческие корпорации России не были самоорганизованными. Их объединял только сам статус. Члены этих корпораций могли сотрудничать друг с другом, а могли и соперничать. Впрочем, эти особенности не должны использоваться для подтверждения того, что история российской торговли представляет собой нечто исключительное. В Европе Средних веков и раннего Нового времени гильдии купцов, занимавшихся дальней торговлей, развивались по-разному, во многом ситуативно. Торговцы шелком из Джульфы, эмигрантская армянская община в Персии, добившаяся монополии на торговлю шелком в России в XVII веке, представляют собой более типичный образец гильдии купцов, занимающихся дальней торговлей. Но разнообразие было нормой.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В московском стратегическом мышлении стабильность и безопасность всегда занимали более важное место, чем доходы и экономический рост. Так это было и в большинстве государств Средневековья и раннего Нового времени. Однако в общем и целом Московское государство достигло в своей политике определенного успеха259. Оно поддерживало активный баланс торговли на протяжении всего XVII столетия. Принимая во внимание то, с чем приходилось иметь дело, Московия достигла весьма хороших результатов. Да, Восток был краем торговых возможностей, но связь с ним обходилась недешево. Российская география оставалась неизбежным, неослабевающим препятствием. Кроме того, азиатская торговля с ее более высокими накладными расходами, а также необходимостью проникать в уже существующие торговые сети никогда не приносила такой огромной прибыли, как продукты плантаций, получаемые европейскими колониальными державами при помощи атлантической торговли260. Следующие главы посвящены Сибири и сибирской торговле. В частности, пример Сибири служит ясным свидетельством того, что, помимо непосредственных фискальных намерений, Москва, судя по всему, имела более тонкий подход к торговле. Дженет Мартин утверждала, что главной заботой России в торговых переговорах с Центральной Азией была оптимизация поставок пушнины. Россия стремилась найти новые рынки сбыта для пушнины, чтобы избежать дефляции, наступающей вместе с избыточным предложением261. В Сибири Москва использовала инструменталистский подход к торговле – государство признавало, что энергичная торговля покроет недостачу поставок в сибирскую колонию, тем самым закрыв важнейший зазор между устремлениями государства и его логистическими возможностями. Взгляд на Россию как на государство коммерческого активизма нашел малое освещение в историографии, которая предпочитала концентрировать свое внимание на тенденциях к автократии и подозрительности, препятствовавших развитию торговли.

Глава 2

СИБИРЬ В ЕВРАЗИЙСКОМ КОНТЕКСТЕ

На восток все везли, промежду иноземских орд и жилищ. Много про то говорить!262

Аввакум, ок. 1661–1663

Западная Сибирь расположена в лесостепной зоне (ее также называют таежно-луговой)263. Березовые, липовые, еловые, сосновые, тополиные и пихтовые леса перемежаются пастбищами или, в некоторых местах, болотами264. При продвижении в южном направлении картина меняется, пока, наконец, пейзаж не преображается: теперь среди огромных травяных просторов кое-где видны березовые рощи. Эта биосфера сыграла важнейшую роль в российской истории – она стала связующим звеном между людьми, которые жили и вели хозяйство по-разному. Лесные жители охотились, рыбачили и иногда возделывали землю. Степные жители были кочевниками – они придерживались пастушеского рациона и в значительной степени, хотя и не полностью, полагались на торговлю и набеги – но больше на торговлю, чем на набеги.

Коренные жители Сибири делились на различные племена, у которых было много общих культурных черт и обычаев, но политэкономия отличалась в зависимости от занимаемой ими экологической ниши. Племена на далеком Севере передвигались вслед за стадами оленей. В сибирских лесах тоже можно было держать стада оленей, но основой жизни были охота и рыболовство. Эти племена отличались друг от друга, и можно найти немало отличий, если двигаться поперек континента, но, как правило, они придерживались политеизма и практиковали шаманизм. Их политическая организация была рыхлой и вторичной; как правило, люди жили группами, не превышающими по размеру большой семьи. Эти народы обитали в Евразии с древнейших времен. К югу, там, где лес уступает место степи (в Северной Америке это называется прерией), культура и политэкономия менялись столь же кардинально, как и пейзаж. Это была страна степных кочевников, чье хозяйство зависело от пастушества и торговли. Кочевники были мастерами конного военного дела. Но кроме набегов, они занимались и торговлей и даже немного возделывали землю265.

Сколько людей жило до завоевания в Сибири и южных степях, остается неясным. Русские историки времен империи сообщали, что до российского завоевания в Сибири жило около двухсот тысяч человек266. Когда стало известно, какие опустошительные болезни оказались в Америке в результате Колумбова обмена, это привело к глубочайшему пересмотру темы завоевания стран Атлантического мира. Естественно, теперь специалисты по истории Евразии тоже не могут не проявлять внимания к возможным последствиям контактов, связанных с имперскими завоеваниями на этом континенте. Автор признанного бестселлера «1491 год» утверждает, что «болезни вновь и вновь косили коренных жителей Сибири», но самые ранние сведения, которые он приводит, относятся к правлению Екатерины II267. В ситуации, когда имеющиеся данные столь ограничены, специалисты по истории России проявляют меньшую напористость, когда речь заходит о воздействии первичного контакта с русскими на здоровье коренного населения. Оспа двинулась через Сибирь с запада на восток в 1630‐х годах268. В 1700 году сибирское селение Березов пострадало от чумы269. Однако систематическое исследование болезней в Сибири еще ждет своего часа. О степных народах существует больше сведений, чем о природных жителях сибирских лесов и тайги. Энтони Дженкинсон сообщил о массовой смертности ногайцев в 1558 году, живших к востоку от Волги и у северных берегов Каспийского моря; их гибель была вызвана «гражданскими усобицами, сопровождаемыми голодом, чумою и всякими моровыми поветриями». Всего умерло более ста тысяч человек, «такого мора никогда не видели в этих странах»270. Крижанич писал о калмыках: «Народ этот чрезвычайно многочислен, так что он считается не уступающим в этом отношении даже скифам или татарам. Однако москвитянами замечено, что в то время, когда была покорена Сибирь, калмыки были немногочисленны, или же они еще не были достаточно известны»271. Его слова показывают, насколько неполным было знакомство с просторами Сибири даже в его время. Одним словом, о евразийской демографии до наступления Нового времени существует до крайности мало заслуживающей доверия информации, но Сибирь к моменту прибытия русских не была чистым листом бумаги.

Коренные жители Сибири постоянно встречались с кочевым населением, которое волна за волной мигрировало по континенту. Многие группы кочевников двигались с востока на запад, подобно гуннам, дестабилизировавшим северо-восточные границы Римской империи в V веке. В этот период кочевники-тюрки двинулись на северо-восток Евразии. Кто-то ушел, кто-то остался, и это привело к пестрому смешению новоприбывших тюрок с коренными народами Сибири. Продолжительное смешение тюрок и других коренных народов подтверждается языковыми картами, на которых полосы тюркоязычного влияния прорезают себе путь на северо-восток Евразии272.

ИСЛАМ В ЕВРАЗИИ

Некоторые из этих тюрок принесли с собою не только язык, но и мусульманскую религию. Ислам возник как динамичная религиозная и политическая сила в VII веке. Он быстро распространился за пределы Аравийского полуострова, двинувшись на запад вдоль берега Северной Африки и проникнув на Пиренейский полуостров Южной Европы. Он распространялся и в северном, и в восточном направлении. Хотя на первых порах его продвижение остановила христианская Византийская империя, ислам охватил значительную часть Анатолийского полуострова, земли Персии и продолжал двигаться на восток по степям Евразии, вслед за несторианским христианством и иудаизмом достигнув Китая. В разные регионы Евразии ислам проник в разной степени. Его «ослепительная победа», в лучшем случае неполная, была осуществлена в ходе нескольких циклов, характеризовавшихся регулярными завоеваниями и отступничествами – так о ней рассказывает «История Бухары» Наршахи, написанная в X веке273. Волжские булгары, оседлый тюркский народ Евразийской степи, исповедовали ислам уже в X веке. Среди столь продолжительного смешения народов, в частности тюркских миграций, упомянутых выше, понять, когда и какие именно кочевые народы обратились к исламу – не говоря уж о картографировании того, когда ислам прорастал в сознании отдельных людей, – трудная задача. По крайней мере, можно сказать, что вблизи Волжского бассейна Булгарии ислам исповедовался более «полноценно» в X веке, и он был такой, что багдадские или бухарские ученые его бы узнали. Дальше к северу, по всей вероятности, отдельные его элементы вплетались в существовавшие системы верований. Монгольские правители приняли ислам в начале XIV века, но калмыки, оставшиеся в степи, сохранили буддизм.

Монголы могли быть жестокими и безжалостными завоевателями, но они не были крестоносцами. Да, согласно рассказу Абульгази-хана, когда Чингисхан захватил Бухару, он осквернил мечеть, пообедав там, и приказал бросить Кораны под ноги своим коням274. Но Чингисхан не считал нужным преследовать людей за их религиозные верования. Монголы скорее склонялись к признанию разнообразия «нормальным и полезным» и готовы были приспособиться к различным религиям, оказавшимся на их территории. Например, они позволили основать Сарайскую епархию и освободили православную церковь от налогов275.

Некоторые Чингизиды не ограничились терпимостью к конфессиональному разнообразию; они были открыты религиозным экспериментам. Когда Тэмуджин (собственное имя Чингисхана) в начале XIII века начал экспансию в Евразии, монголы были язычниками, шаманистами, или, как некоторые говорят, буддистами, но они сознательно экспериментировали с религией и, если прибегнуть к обобщению, приняли местные религии. На Востоке Хубилай-хан женился на буддистке и вырастил своего сына в буддийской традиции276. Оставшиеся три Орды (Чагатайская, Кипчакская, Ильханат) приняли ислам. Берке-хан (ум. 1266), правитель Кипчакского ханства, стал одним из первых монголов, лично «покорившихся» исламу в середине XIII столетия; его вероучителем стал суфийский шейх из Бухары277. Газан-хан (и султан) Государства Ильханов (Иран) был воспитан в христианстве, но обратился в шиитский ислам в 1295 году, что имело серьезные последствия для региона. Его брат ильхан Олджейту, прапраправнук Чингисхана, «вероятно, был в разное время своей жизни шаманистом, буддистом, христианином, суннитом и шиитом»278. На северо-восток оттуда, в Сарае, столице, построенной Бату-ханом на рукаве нижней Волги, монголы обращались в ислам примерно в это же время, хотя и заимствовали его из другой традиции. Многие из солдат Бату поселились в Казани, вблизи булгарской территории, обратившейся в ислам в начале X века, задолго до того, как в 988 году Владимир Киевский обратился в православное христианство и массово крестил свой народ. Монголы, поселившиеся в степном Поволжье, постепенно переняли кипчакско-тюркский язык и ислам279. Во втором десятилетии XIV века православные славянские князья доставляли дань хану Узбеку (правившему с 1313 по 1341 год), первому мусульманскому хану, который официально провозгласил ислам религией улуса Джучи, хотя и не перестал покровительствовать православной церкви. Ханы Чагатайского улуса, который на пике своего могущества простирался от северной Трансоксианы до Алтая, официально приняли ислам в 1326 году.

В этом же веке в Бухаре возникло мистическое движение накшбандия, разновидность суфизма. Бухара в это время была важнейшим культурным центром Внутренней Центральной Азии, и в следующие века, когда накшбандийские ученые распространяли свое исламское учение по всей Сибири и Кавказу, она стала крупнейшим центром исламской учености280. По мере того как ислам пускал корни в городах Евразии, Бухара превращалась в символический центр, имевший особую важность для многих мусульман Российской империи. К началу раннего Нового времени ислам встречался повсеместно, хотя Евразийская степь сохраняла религиозный плюрализм281. Вполне можно сказать, что монотеизм, как определяющая черта государств западного мира в постантичное время, в целом гораздо менее агрессивно воздействовал на взгляды и политический порядок евразийских кочевников. Обращение монголов в ислам в начале XIV века улучшило положение ислама в Евразии, но немало других групп населения сохранило приверженность политеизму, шаманизму или буддизму.

СИБИРЬ ВО ВРЕМЕНИ

Сибирь обычно представляют обширным, холодным пространством, протянувшимся через всю Евразию. Со временем Сибирь, сводящая с ума своей безысходностью, одновременно расширилась и уменьшилась географически. В XIX столетии, как раз тогда, когда она расширилась особенно сильно, административная реструктуризация существенно уменьшила ее размеры, выделив российский Дальний Восток в качестве отдельного административного региона. В период, о котором мы повествуем, Сибирь была не столь обширна, но росла. В XVI столетии, когда легендарный Ермак повел свое казачье войско на завоевание Сибири, так назывался весьма небольшой регион (сравнительно с величиной Евразийского континента), а именно Сибирское ханство, одно из государств – преемников Монгольской орды, восходившее, таким образом, непосредственно к Чингисхану. Прошло немало лет с распада Монгольской империи, но чингизидский династический принцип по-прежнему был основой евразийской политики.

Чагатайская орда, находившаяся в сердце Центральной Азии, распалась быстрее всего, в середине XIV века разделившись на орды, или ханства, ногайцев (которые затем откочевали на запад), казахов и Сибирское ханство. Блистательный самаркандский полководец Тимур в годы своего правления, продолжавшегося с 1370 по 1405 год, ненадолго восстановил значительную часть Монгольской империи; он был смешанного монгольского происхождения, но не принадлежал к числу потомков Чингисхана. Впрочем, после его смерти Шейбаниды, или Узбеки, которые были Чингизидами, отвоевали центральную часть владений Тимура.

Из Багдада монголы были изгнаны в 1335 году282. В Китае потомки Чингисхана продержались всего на несколько десятилетий дольше. Бубонная чума 1346–1347 годов и сокращение торговли между Западом и Востоком привели к падению династии Юань, на смену которой в 1368 году пришла более изоляционистская династия Мин. Свержение династии Юань повлекло за собой политический кризис в долговечном улусе Джучи, частью которого была Россия. С 1359 по 1379 год в Сарае сменилась дюжина различных ханов. Из-за подобной нестабильности орда распалась на семь государственных образований283. В XV веке Кипчакское ханство (которое специалисты по России обычно называют Золотой Ордой)284 распалось еще больше: ханства, в которых правили Чингизиды, добились независимости от Сарая, в результате чего возникли Казанское ханство (1438), Крымское (1441) и Астраханское (1466).

СИБИРСКОЕ ХАНСТВО

Границы между кочевниками раннего Нового времени были неточными и переменчивыми. К середине XVI века Улус Джучи разделился на семь небольших государственных образований, или орд. К северу от Сарая лежало Казанское ханство, к югу – Астраханское ханство. Сибирское ханство, отделившееся от Чагатайской орды, первоначально располагалось дальше к востоку, но под давлением двигавшихся на запад ногайцев переместилось к западу, в лесостепную зону между реками Иртыш и Тобол, и во второй половине XV века Сибирское ханство уже более или менее граничило с Казанским и Астраханским285.

С точки зрения многих людей, те, кто правил в Евразии до начала Нового времени, потеряны для истории. Это умолчание в полной мере воплотилось в российской историографии, в которой первоначальная экспансия Москвы называется «собиранием земель», а Россия упорно позиционируется как сравнительно благосклонное и мягкое европейское государство. Но если отвлечься от силы притяжения Москвы, следует признать, что после прекращения монгольской гегемонии другие степные правители тоже имели масштабные устремления по части государственного строительства. Монголы были кочевниками, но они строили и города. Бату построил Сарай, место, в которое славянские князья ежегодно приезжали на поклон в XIV веке. Тюркские миграции с юга и получившееся в результате монголо-тюркское смешение, возможно, тоже дали импульс к оседанию на землю. Крымское ханство – пример гибрида кочевого и оседлого образа жизни. Тимур – единственный оставшийся в памяти правитель, в некоторой степени стремившийся строить и объединять; но были и другие. В начале XVII века Батур построил каменный город на старинном торговом пути вдоль Иртыша. Казахские памятники в степи у истока реки Ишим наглядно показывают неправоту тех, кто утверждает, что кочевники не оставляют следов в степи. Чинги-Тура была построена в XIV веке как столица Сибирского ханства. Когда Тохтамыш, свергнутый хан Великой Орды, был разгромлен новым ханом Сарайским в 1399 году, он бежал в Чинги-Туру286. В XV столетии хан Ибак развивал Чинги-Туру, стремясь превратить ее в привлекательный для купцов торговый центр287. В XVI веке на реке Тобол была основана новая столица – Искер, или Кашлык288.

Мы можем включить хана Кучума Сибирского в этот список амбициозных евразийских правителей раннего Нового времени, желавших остановить московскую экспансию на восток. Его предшественники вели осторожную политику, сохраняя добрые отношения с Московией, прося ее о покровительстве и выплачивая ей дань289. Но Кучум, захватив власть над Сибирским ханством в 1563 году, начал свой собственный проект построения могучей державы. Подобно великим князьям Московским, он решил увеличить число своих данников. С этой целью в 1570‐х годах он организовал набеги за рабами и данью на территории, на которые претендовали Строгановы290. После 1571 года, возможно осмелев после докладов своих послов, доставивших последнюю дань от Кучума в разрушенную крымскими татарами Москву, Кучум с презрением отверг ритуалы подчинения Москве, соблюдавшиеся Едигером после покорения Казани291. В 1573 году в Казахскую орду был отправлен русский посол Третьяк Чебуков. На своем пути в июле 1573 года он был взят в плен и убит Маметкулом, родственником Кучума, что с дипломатической точки зрения означало начало войны292. В последние десятилетия XVI века война между Кучумом и Московским государством началась.

Возможно, одной из задач Кучума была правильная исламизация его подданных. Подобно многим другим правителям, Кучум осознавал объединительный потенциал монотеизма и стремился сделать свое государство в полной мере мусульманским. Теоретически оно уже было мусульманским, но Кучум счел, что его подданным недостает благочестия, и, возможно, пригласил вероучителей из Бухарского ханства и Казани (в былые годы два ханства оспаривали друг у друга данников), чтобы обратить своих подданных293.

ВХОДИТ МОСКОВИЯ

Историю России в Сибири в некотором смысле следует начать в заросших лесом окраинах Русского Севера – источнике богатства Новгородской республики, торговавшей пушниной со своих окраин и с земель, простиравшихся до самого Урала. Новгородская торговая республика, зажатая в лесах к юго-востоку от Балтийского моря, возникла в VIII веке у торгового пути, соединявшего далекую Византию со Скандинавией. Подобно своим отцам-основателям, викингам/варягам, прагматичные новгородские правители установили «широкий размах предпринимательства»: в число их методов входили безжалостное вымогательство, торговля, обмен дарами, набеги и сбор дани. Термин дань – германского происхождения. Его использование новгородцами отражает связь Новгорода с европейскими традициями, воспринятыми через посредство купцов Ганзейского союза294. Ушкуйники, как называли новгородских охотников на пушного зверя и торговцев пушниной, совершали набеги на племена самоедов и вогулов (а также коми), жившие в лесах на далекой северной окраине новгородских владений, отнимая и вымогая у них пушнину295. Они торговали мехами в Итиле, расположенном в дельте Волги296, и с булгарами на сезонной волжской ярмарке. В погоне за пушниной они уходили и за Урал, оказываясь на территориях постмонгольских ханств. Новгородцы называли людей за Уралом «югрой»297. Московское княжество, находившееся к югу, с алчностью смотрело на новгородскую торговлю и на прибыли, которые получал Новгород в период своего расцвета с XIII по середину XV века. В 1470‐х годах, когда амбициозный великий князь Московский атаковал Новгород и заявил свои на него права, он добавил к списку своих официальных титулов «князь Югорский», что предвещало будущее стремление Москвы к гегемонии на постмонгольском пространстве.

В 1552 году Московское государство захватило Казань. Казань расположена на Волге в том месте, где река резко поворачивает на юг к Каспийскому морю. Волга – яркий пример пограничного пространства, которое путем долгих стараний было превращено из периферии и фронтира в центральную часть России. После ожесточенной осады армия Ивана IV все еще не могла захватить мусульманский центр города и построила свою первую православную церковь снаружи Казани. Наконец, русская свита вошла в покоренный мусульманский город, по легенде, возможно апокрифичной, разбрызгивая при этом святую воду298. Окончательное покорение региона заняло еще несколько лет, а полноценное включение его в империю – несколько десятилетий, как показал Мэтью Романьелло299. Но все эти оговорки не уменьшают значение этого события, открывшего новую страницу истории. Иван двинулся на Астрахань. Астраханское ханство возникло в 1460‐х годах – еще одно небольшое государство, возникшее в ходе распада Монгольской империи. Небольшое и слабое, оно было отчасти подчинено своим крымским соседям, но время от времени выступало против них. После завоевания Казани русские войска спустились по Волге и установили в Астрахани власть промосковского хана. Но когда он начал переговоры с крымским ханом, Москва официально аннексировала Астрахань и направила туда в 1556 году русского воеводу300. Эти поворотные моменты истории, когда Москва заявила претензии на власть над своими прежними господами, с точки зрения многих являются началом истории Российской империи.

Казалось, что Сибирское ханство, расположенное между этими двумя ханствами, слегка к востоку, будет следующим. Это соответствовало представлению о неуклонно продвигающейся вперед московской власти. Но на Сибирь никто не пошел. Существует множество объяснений этому – от озабоченности Ивана IV войной на западных фронтах до внутриполитических. По мнению Дженет Мартин, он не имел никакого намерения посягать на богатые пушниной земли к востоку от Урала, потому что боялся перенасытить рынок пушнины301. Как бы то ни было, вопрос о том, почему Сибирское ханство, расположенное рядом с Казанским и Астраханским, было оставлено в покое, является чисто академическим, ведь сибирский хан Едигер немедленно признал сюзеренитет Москвы. Таким образом он надеялся избежать московской агрессии и обеспечить себе поддержку против региональных соперников. Несмотря на его упреждающие маневры, в 1563 году Едигер был свергнут Кучумом, гораздо менее примирительно настроенным, который вначале продолжал отправлять в Москву ежегодную дань, но в 1580‐х годах вступил с Московским государством в бой.

РОССИЙСКАЯ ЭКСПАНСИЯ В СИБИРЬ

История русского продвижения в Сибирь начинается с семьи Строгановых. Подобно большинству феноменов предпринимательства эпохи премодерна, успех Строгановых был результатом нескольких поколений упорного труда, везения и политических связей, которые уходят своими корнями по крайней мере в XIV век, когда Строгановы впервые появляются в исторических записях. Они участвовали в сборе средств на выкуп великого князя Василия II в 1445–1446 годах302. Что исключительно в Строгановых, так это долговечность этой семьи; они оставались одним из ведущих торговых семейств в России на протяжении более чем четырех столетий. Когда в 1754 году был закончен построенный по чертежам Растрелли дворец Строгановых, находящийся в Петербурге, там, где река Мойка пересекает Невский проспект, и в настоящее время являющийся популярной у туристов достопримечательностью, барон Сергей Строганов возглавлял торговую/предпринимательскую (хотя в то время этот термин не использовался) династию, которая уже была богатой и видной на протяжении более чем двухсот лет303. Они достигли новых высот в XVI веке, когда Москва поручила им развитие соседних с ними земель в рамках договоренности, которая остается единственной в своем роде в истории России.

В 1558 году царь Иван IV выдал грамоту Григорию Строганову, позволявшую ему основать город, приглашать к себе поселенцев и развивать солеварни и рудники в «пустых местах» Урала у реки Камы на протяжении двадцати лет, не платя царю никаких налогов и не неся никаких повинностей304. Шестью годами позже Иван IV выдал Григорию Строганову вторую грамоту, позволившую осуществлять дальнейшую экспансию. Она была выдана всего через год после прихода Кучума к власти и предусматривала содержание Строгановыми военной силы из «людей неписменных и нетяглых», то есть не имеющих никаких обязанностей перед государством. Коренные жители жаловались, что Строгановы основывали деревни, селили колонистов на землях, принадлежавших коренным жителям, захватывали места, где они охотились на бобров, собирали мед и ловили рыбу, и лишали их средств для уплаты ясака305 (коренные жители Сибири и Урала уже платили дань Казани, Сибирскому ханству, Перми или Новгороду). Кроме того, племянник Кучума Маметкул начал набеги на территорию Строгановых, грабя остяков и других местных жителей, признавших власть России. Таким образом, коренное население по обе стороны Урала испытало массу тягот во второй половине XVI века, от завоевания Казани и до вторжения Строгановых306. Все это плохо сказывалось на деловой активности – страдали торговля, солеварение и другие промыслы. Несмотря на все трудности, существующая ситуация была достаточно выгодна Строгановым и престолу, и поэтому в 1574 году сыновья Аники, Яков и Григорий, получили еще одну грамоту.

Ил. 2. Изображение из Ремезовской летописи, показывающее место, где Ермак и его люди встали лагерем, не найдя бухарский караван, которому Кучум, по их сведениям, не позволял пройти в сибирские города торговать. Ермак погиб ночью, попав в засаду. Источник: Дергачева-Скоп Е., Алексеев В. Служебная чертежная книга. Семен Ремезов и сыновья. Текст рукописи Российской национальной библиотеки (Санкт-Петербург), комментарии / Ред. В. М. Гуминский. Тобольск: Изд‐во ОФ «Возрождение Тобольска», 2006. Изображение № 98. Любезно предоставлено издательством «Возрождение Тобольска»

Грамота 1574 года расширила владения Строгановых на восток до самого Тобола. Перечислив враждебные действия «салтана Сибирскова» Кучума, она зазвучала в новом агрессивном тоне, дав Строгановым инструкцию послать военный контингент в ханство за данью, обратив данников Кучума против него307. Предыдущая грамота позволяла Строгановым держать оборонительные силы и защищать дарованные им грамотой земли, но воспрещала им выдвигать войска против Сибирского ханства без прямых указаний со стороны Москвы308. Грамота 1574 года давала разрешение на то, что в современном мире называется нарушением суверенитета.

Но Кучума свергло не московское войско. По иронии судьбы начало завоеванию Сибири положил отряд беглых казаков. В 1577 году Иван отправил на юг военную экспедицию, чтобы рассеять казаков, чьи набеги нарушали волжскую торговлю и угрожали дипломатической стабильности в регионе. Среди «разогнанных как волки» казаков был Ермак. Он и его отряд оказались наемниками на службе у Строгановых. Напал ли первым агрессивный Кучум или московские приказы не были выполнены в точности, но Москвы вскоре достигла весть, что в 1582 году Ермак, казак, нанятый Строгановыми, изгнал сибирского султана хана Кучума из его столицы Кашлыка на Тоболе309.

Хотя Иван IV как будто возражал против недозволенной провокации, он щедро принял Ермаково воинство в Москве310. После этого Ермак вернулся в Сибирь, получив царское разрешение на продолжение имперского предприятия. Впрочем, вскоре после этого Ермак пал жертвой хитрости. Он получил сообщение, что Кучум, который, хотя и был изгнан из своей столицы Кашлыка, продолжал сопротивляться русскому вторжению, не позволяет пройти каравану бухарских купцов. После безуспешных поисков каравана, нуждающегося в помощи, Ермак и его люди остановились лагерем в устье реки, но «стража же крепце не [утвердиша] ж, ослабеша умы своими, яко приходит смертный час»311. В дождливую ночь 5 августа 1585 года их атаковали войска Кучума. Кунгурская летопись сообщает, что Ермак утонул в канале, который он вырыл, чтобы разделить длинный рукав реки Иртыш312. По легенде, он утонул в тяжелых доспехах, подаренных ему Иваном IV.

Не желая отказываться от того, что добыл Ермак своим походом, Москва отправила воевод взять территорию под контроль313. В 1586 году на месте татарского города Чинги-Тура, захваченного Ермаком, была основана русская крепость Тюмень – самый старый из уцелевших русских городов в Сибири. Русские расположили городскую площадь ближе к реке, чем раньше, и город стал страдать от периодических наводнений. В 1587 году был основан Тобольск, которому предстояло стать столицей Сибири. Так русские начали создавать сеть крепостей, которые впоследствии вырастут в города и протянутся вдоль всей Евразии. Началась аннексия Сибири.

Эта история широко известна. Реже обращают внимание на то, что в грамоте 1558 года Григорию Строганову Иван IV отдал распоряжение, чтобы на дарованной территории основные товары были доступны купцам по обычной цене314. В грамоте 1572 года Якову и Григорию Строгановым Иван IV приказал, чтобы любым купцам, прибывающим из Бухары или Казахской орды, было позволено путешествовать и торговать, сколько они пожелают; Строгановы не должны были ни в чем ограничивать их или облагать их какими-либо пошлинами315. Эти распоряжения наглядно показывают, что царь признавал важность торговли для здоровья его страны.

Тем временем Строгановы, подобно тому как это сделали англичане до них и голландцы в конце XVI века316, тоже попытались найти северо-восточный проход в Катай. Они нашли помощника в этом деле, голландца или фламандца по имени Оливье Брунель, но уже на первых этапах планирования он их обманул или по крайней мере подвел317. Поиск северо-восточного прохода оказался неудачным, но сама эта история свидетельствует о том, что англичане, голландцы и русские соперничали за доступ к товарам Востока.

Один из примечательных фактов истории России состоит в том, что в то самое время, когда едва оперившаяся династия Романовых заботилась о том, как укрепить свою легитимность, восстановить страну после Смутного времени и ответить на угрозу со стороны поляков, литовцев, шведов и турок на своих границах, не ослабевавшую на протяжении всего XVII столетия, она вела быструю экспансию на востоке, через весь континент. Столь быстрое присоединение обширнейших земель внесло свой вклад в стереотип о вечной жадности России до новых территорий, но его можно объяснить отсутствием эффективного сопротивления. Каким бы впечатляющим ни выглядело на карте завоевание примерно одной шестой суши, народы Северной Азии были обособленными обществами, которые в ряде случаев уже кому-то платили дань. Это не значит, что объединенного сопротивления не было. Документ 1572 года, сообщающий о нападении на русских со стороны черемисов, остяков, башкир и буинцев, указывает, что коренные жители, возможно, объединились против захватчиков318. Там, где русские встречали сопротивление своим притязаниям, борьба длилась столетиями. Пыльные таможенные книги в русских архивах никогда не расскажут полную историю сопротивления сибирских коренных народов.

Принято отмечать роль рек в движении через Евразию. Когда запасы пушного зверя иссякали, легче было отправиться на его поиски вдоль по реке, чем по сухопутной дороге. Но реки скорее описывают происходившее, чем объясняют его. В конечном счете русские реки текут на север, а экспансия России была главным образом направлена на восток. Слухи о зеленой пахотной земле в далекой долине Амура могли отчасти обусловить стремление к востоку; снабжение Сибири не переставало беспокоить власти. Один историк сообщает, что Борис Годунов обещал боярину князю Федору Мстиславскому, что передаст ему всю Сибирь в вотчину в обмен на его верность319.

К 1598 году, моменту смерти Федора, последнего Рюриковича, в Сибири было основано девять поселений320. К 1607 году появилось еще пять. То, что экспансия продолжалась в то время, когда в центре страны царил совершенный хаос, указывает на единство взглядов касательно Сибири у Романовых и их соперников. Затем в экспансии наметился перерыв: ни одного нового поселения не было основано с 1607 по 1618 год, когда был заложен Кузнецк. Но первый царь из династии Романовых, Михаил Федорович, вместе со своим отцом Филаретом быстро двинул экспансию вперед. Династия Романовых нуждалась в укреплении легитимности, полученной после десятилетия беспорядков. Одним из способов сделать это было следовать программам, которые вызывали всеобщее одобрение. Какими бы ни были раздоры среди московских элит и соперников, против создания крепостей в Сибири никто как будто не возражал. А нужда в прибылях была бескрайней. В последующие десятилетия были основаны десятки новых крепостей. Русские достигли Тихого океана в 1639 году, основав зимовье в устье реки Улья.

ПУШНИНА В ШИРОКОМ КОНТЕКСТЕ

В интерпретациях, ставивших во главу угла материальную выгоду, сибирский проект уже давно сводится к пушнине. Да, пушной промысел играл важнейшую роль в завоевании Сибири, но им все отнюдь не исчерпывалось. На ранних стадиях именно пушной промысел был основным источником дохода от Сибири, и вообще пушнина играла исключительно важную роль в экономике России Средних веков и раннего Нового времени. В Киеве, Новгороде, а затем и в Москве до самого XV века меха играли роль как товара, так и валюты321. Сибирский приказ порой выступал в роли казны: меха использовались для выплаты жалованья, наград за службу, например за дальние экспедиции, подарков и выплат послам, даров иностранным государям и т. д. Пушнина выступала в качестве валюты, позволявшей государству выполнить свои обязательства и выплатить всем причитающиеся им деньги. Зависть к пушному богатству, которое наживали новгородские ушкуйники, разными способами добывая меха у местных жителей в богатых пушниной лесах, подтолкнула Московское княжество к посягательствам на северное пограничье Новгорода и конфликт с торговой республикой322. Пушнина была и одной из причин конфликта с Казанью в XVI веке323. Российское государство получало огромную прибыль, введя систему ясака и обкладывая пошлинами продажу мехов, прозванных «мягким золотом». Костомаров считал пушнину главным российским товаром. Аналогичным образом высказывались многочисленные иностранные путешественники, писавшие до Костомарова, и историки, писавшие после него324.

Иностранцы, посещавшие двор Московского государства, ассоциировали Россию с мехами. Паоло Джовио, итальянский гуманист, общавшийся с послом Василия III (1505–1533) Дмитрием Герасимовым, писал, что «несправедливость природы, совершенно отказавшей» Московии в драгоценных металлах, «возмещается одной торговлей самыми благородными мехами, ценность которых… возросла до такой степени, что меха, пригодные для подбивки всего одной одежды, продаются за тысячу золотых монет»325. Англичанин Джайлс Флетчер, выстраивая иерархию российских товаров, писал: «Во-первых, меха всякого рода… Кроме того что меха используются в большом количестве в самом государстве (ибо в продолжение всей зимы все носят меховую одежду), несколько лет тому назад, как слышал я от торговцев, купцы турецкие, персидские, бухарские, грузинские, армянские и разные промышленники христианского мира вывезли мехов на 400 000 или 500 000 рублей»326. По оценке О. Н. Вилкова, с 1621 по 1690 год в Сибири были собраны более 7,2 миллиона соболей, стоимость которых составила 11 миллионов рублей327. Большинство из них были отправлены за границу. Россия торговала мехами со всеми своими торговыми партнерами; в зависимости от направления торговли выбирались те или иные меха. Лучшие, роскошные меха экспортировались в Османскую империю и Венецию; меха более низкого качества были популярны в Китае328.

Ил. 3. Русское посольство Ивана IV к императору Священной Римской империи в Регенсбурге в 1576 году. Гравюра изготовлена в типографии Михаэля Петерле, очевидца посольства. Вторая часть четырехчастной гравюры, изображающей процессию послов, показывает свиту: людей, несущих пушнину. Сами послы показаны в первой части (Wikimedia)

Доходы от пушного промысла обеспечили Московскому государству немалый доход. Государство зарабатывало на пушнине тремя способами: через сбор дани, через покупку с последующей перепродажей и через налогообложение торговли пушниной. Но при всей своей важности доходы от пушного промысла представляли собою лишь одну из граней экономики Московского государства. Москва обладала более обширным торговым портфолио, чем считают авторы текстов, обращающие внимание главным образом на «мягкое золото». Об этом свидетельствуют различные источники, в том числе управленческие практики Сибирского приказа. Как указано выше, соболя и другие меха нередко выступали как валюта Сибирского приказа, но для этих целей нередко использовались и ткани с Востока (шелк, хлопок и т. д.). Соболя были важнейшей статьей московского пушного экспорта. Но в сохранившихся записях ни соболя, ни меха в целом никогда не занимают первое место среди экспортных товаров Московии. Шведский дипломат Иоганн де Родес поставил пушнину на пятое место среди товаров, вывозившихся в 1652 году из Архангельска, после юфти, хлеба, сала и поташа329. В 1655 году Уильям Придо поставил соболя на третье место среди товаров, вывозившихся из Архангельска, после юфти и поташа330 (следует учитывать, что лен и конопля, значимость которых не отражена в архангельских записях, были важнейшими экспортными товарами, в мирное время вывозившимися через Балтийское море)331.

Ил. 4. Третья часть гравюры («Русское посольство Ивана IV к императору Священной Римской империи в Регенсбурге в 1576 году») изображает купцов, несущих ткани. Несмотря на то что ткани привлекают к себе меньше внимания, они играли немаловажную роль в дипломатии и торговле Московского государства. Гравюра изготовлена Михаэлем Петерле, очевидцем посольства (Wikimedia)

Какова была доля пушнины в доходах российской экономики, на самом деле никто не знает332. Фишер и П. Н. Павлов, авторы подробнейших исследований на эту тему, первыми признают недостаток сведений о торговле пушниной и о ясаке333. Несмотря на недостаточность сведений, Фишер предположил, что максимальная доля пушнины в доходах Российского государства составляла 11%, а к началу XVIII века она, вероятно, приблизительно равнялась 2–3%. Оценка Вилкова была несколько более высокой. С его точки зрения, в 1640‐х и 1650‐х годах доход от пушнины составлял 20% российского государственного бюджета, а в 1680‐х годах – не менее 10%334. Действительно, по данным Котиляйне, к середине века пушнину затмила юфть (полуобработанная кожа). В 1673 году меха «едва превышали шесть процентов» архангельского экспорта. К правлению Петра I из‐за истощения пушных ресурсов и конкуренции со стороны мехов Нового Света, а также изменения вкусов доля пушнины в доходах снизилась до 1–3%335. Подобные величины не вписываются в парадигму «мягкого золота», финансирующего войны и обогащающего Россию.

По всей видимости, пушнина никогда не была главным предметом российского экспорта с точки зрения англичан: они прибыли в Россию в поисках транзитного пути на Восток и остались там ради продуктов леса, которыми они снабжали растущий королевский флот. В 1557 году руководство Московской компании писало, что соболя и богатые меха – «не каждого человека деньги». В 1567 году агенты компании получили уведомление, что в Англии издана прокламация против ношения мехов и больше пушнину присылать не следует. Важно отметить, что это уменьшение спроса на меха никак не повлияло на заинтересованность Московской компании в торговле с Россией336. Бушкович отмечал, что в 1580‐х годах «пушнина играет поразительно скромную роль»337. Это наблюдение соотносится с выводом Дженет Мартин, что уже во время правления Ивана IV западноевропейский рынок пушнины для России начал ощутимо сокращаться338. Фишер считал, что «пушнина была главнейшим товаром, вывозимым из России голландцами»339. Однако Джонатан Израэль обнаружил, что голландцы не меньше интересовались икрой и юфтью340.

Современные сообщения признавали важность Сибири как источника лучших мехов341. Однако даже в самой Сибири не все сводилось к пушнине. В Таре, к примеру, пушнина составляла примерно 40% объема торговли. Большинство других товаров составляли юфть, скот, русские и восточные товары342. Открытие Аляски существенно расширило российские запасы пушнины: теперь главным мехом вместо соболя стала морская выдра. Но прошло всего несколько десятилетий с момента основания Российско-Американской компании в 1799 году, и ее товаром номер один вместо мехов стал чай343. Из-за чрезмерного внимания историков к пушнине евразийская торговля другими товарами оказалась в тени.

Внимание государства было приковано не конкретно к пушнине, а к торговле вообще. Важность сибирской торговли подтверждает обнаруженный Фишером факт: Российское государство получало больше дохода от пошлин на торговлю пушниной, чем от сбора дани344. В частности, с 1635 по 1643 год тюменская таможня собрала на 21 231 рубль (деньгами и натурой) пошлин. За это же время власти собрали ясак, оцененный в 5372 рубля, то есть примерно 25% от дохода, полученного от пошлин на сибирскую торговлю345. Даже в те годы, когда сбор ясака превышал сбор пошлин, гораздо больше пушнины покидало Сибирь с частными лицами, чем по государственным каналам; десятинный налог, в конце концов, равнялся всего десяти процентам.

Причиной быстрой экспансии Москвы на противоположный конец Евразии были планы торговли с Сефевидским Ираном, Индией Великих Моголов, Китаем и древними богатыми городами шелковых путей Внутренней Азии. В 1594 году Россия основала Тару, в 1618 году – Кузнецк, а в 1630‐х годах собиралась создать постоянную крепость у реки Иртыш, и целью всех этих действий была восточная торговля. В то же время Россия пыталась найти путь к богатствам Азии и по Ледовитому океану. Строгановы организовали экспедицию в поисках северо-восточного прохода в 1580‐х годах, и в 1648 году это предприятие осуществил русский Семен Дежнев346. Русские основали такие селения, как Зашиверск (1639), Нижнеколымск (1644) и Анадырск (1649)347. Кроме того, хотя державы Западной Европы считаются более меркантилистскими, Россия быстрее, чем они, стала получать бóльшую часть своих доходов от пошлин на торговые сделки. Характерно, что в ходе структурной перестройки управления в 1630‐х годах Сибирскому приказу была подчинена Купецкая палата (позднее Приказ купецких дел), что свидетельствует о связи Сибири с торговлей с точки зрения государства348. Важным моментом стал Нерчинский договор 1689 года, показавший, что Россия ставит торговые отношения с Китаем выше приобретения территорий в Восточной Азии. В конце XVII века государство создало почтовую службу, которой по большей части пользовались частные торговцы349. Таким образом, обосновываясь в Сибири, Москва в очень большой степени ориентировалась на торговлю. Этот факт не остался полностью незамеченным историками: в частности, Д. Ланцев и Р. Пирс отметили, что «экономическая жизнь России следовала и многими другими каналами»350. Эта интерпретация не означает, что экспансия в Сибирь была исключительно «бизнес-мероприятием»; Бэзил Дмитришин был прав, заключая, что ее «нельзя сводить к единой формуле»351. Но эта интерпретация выводит на передний план важность торговли в завоевании (освоении)352 Сибири и ее истории, потому что именно этот аспект остался недостаточно разработанным в научных трудах.

ИНСТРУМЕНТАЛИСТСКИЙ ПОДХОД К ТОРГОВЛЕ

Торговля была чрезвычайно важна для сибирского строительства и еще с одной точки зрения: она позволяла снабжать Сибирь такими необходимыми товарами, как ткани, скот и пищевые продукты (сухофрукты). Доставка этих товаров в Сибирь повышала стабильность и укрепляла гегемонию Москвы. Я называю это инструменталистским подходом к торговле. Это означает, что государство было заинтересовано в торговле не только как в источнике доходов. Оно было заинтересовано в нуждах населения, которые могли удовлетворить определенные товары. Особенно важно было прокормить и одеть население – в данном случае государство брало на себя определенную ответственность. По мере того как Россия продвигалась дальше на восток в Сибирь, она сталкивалась с проблемой снабжения новой территории по все более удлиняющимся линиям коммуникаций. На фоне затруднительного положения на западе и на юге снабжение Сибири выходило за пределы возможностей Москвы. Московское руководство внимательно наблюдало за альтернативными путями снабжения региона всем необходимым и считало, что эту проблему можно решить при помощи торговли. Местное население было с этим согласно. В 1597 году Байсеит-мурза и другие жители Тюмени – «холопи твои сибирцы все от мала и до велика» – обратились к государству с просьбой облегчить их нужду. Грамота просила, чтобы царь позволил воеводе Владимиру Ивановичу Бахтиярову-Ростовскому отправить посла к бухарцам и ногайцам, чтобы они пришли и «штоб земле была прибыль». «Да ныне к нам в Сибирь гости и торговые люди ниоткуды не ходят, и мы всем скудны; а толкоб торговые люди приходили, и мыб всем пополнились и сытиб были», гласит прошение353.

Стремясь облегчить условия торговли, Москва дала указания сибирским чиновникам сделать русские поселения привлекательными для центральноазиатских купцов. Воеводы должны были распространить на них свою защиту, обращаться с ними по-доброму, не оскорблять их и не использовать против них силу. Странствующим купцам дозволялось торговать где они захотят, внутри города или снаружи – хотя воевода должен был проследить, чтобы они не торговали какими-либо запрещенными товарами354. Наконец после того, как бухарские или ногайские купцы заканчивали свои дела, они могли вернуться к себе без помехи, «чтоб они вперед со всякими товары в сибирские города приходили и с нашими служивыми с русскими людьми торговали»355. Создание благоприятных условий стало основой торговой политики в Сибири. Грамота от 31 августа 1596 года предписывала тюменскому воеводе князю Григорию Долгорукому позволить бухарским и ногайским купцам беспошлинно торговать с местным населением. Она гласила: «торговать безпошлинно… чтоб им вперед повадно было со всякими товары приезжати»356. Инструкция тарскому воеводе 1608 года по поводу торговли лошадьми воспроизводила тот же принцип: «…а пошлин у них с тех продажных лошадей не взяли потому, что их сперва не ожесточить и от нашие царские милости не отгонити»357. Один из первых приказов воеводе города Тары, находившегося на краю степи, заключался в том, что он должен развивать торговые отношения с азиатскими странами358. В 1607 и 1608 годах Москва приказывала сибирским воеводам посылать служилых людей в Бухару и в земли калмыков, приглашая их к беспошлинной торговле359.

Эта стратегия означала, что сибирское население выигрывало от торговли, и не в последнюю очередь выигрывали все категории служилых людей, получавших возможность дополнить свое жалованье и удовлетворить свои нужды, участвуя в торговле. Попустительствуя подобной практике, государство освободило от налогов торговлю служилых людей на суммы, не превышавшие 50 рублей. Впрочем, к огорчению государственных мужей, предприимчивые служилые иногда выступали в роли представителей русских и бухарских купцов, действующих в Сибири. Они выдавали товары купцов за свои собственные, помогая им уклоняться от налогов. В 1698 году в ходе реформ, нацеленных на оптимизацию сибирских доходов и контроль за ними, правительство отменило право служилых людей на 50 рублей беспошлинной торговли, сославшись именно на эту практику, лишавшую государство доходов360. История официального участия служилых в сибирской торговле показывает, как государство пыталось создать порядок, при котором торговля служила бы нуждам населения, и одновременно с этим увеличить доход царской казны. Как показывает скандал на Ямыш-озере, описанный в пятой главе, найти баланс между соблюдением закона и особыми льготами было нелегко.

СИБИРСКАЯ ЭКОНОМИКА

Инструменталистский подход принес свои плоды. Большее количество товаров доехало до Сибири – региона, где меха, ткани, кожа, лошади и такие предметы домашнего обихода, как сковороды, топоры и иглы, перемещались между микро- и макрорынками, частично перекрывающими друг друга. В сибирских факториях торговали не только купцы, а меха были отнюдь не единственным товаром. Все необходимое для новых поселенцев двигалось с запада на восток, по пути встречая товары, следовавшие на запад вдоль сибирских рек. С 1600‐х годов все бóльшую роль начали играть ткани, ковры, пряности, лекарства и другие восточные товары. Сибирь была привлекательным рынком, потому что меха здесь стоили сравнительно дешево, а европейские товары, привозимые русскими купцами, пользовались широким спросом у служилого населения городов, поселенцев, выходцев из Центральной Азии и коренных жителей, посещавших сибирские рынки.

Сибирская экономика была важна для государства вначале из‐за пушнины, а затем как канал торговли с Востоком. Начиная с 1630–1640‐х годов русские столкнулись со снижением доходов от пушнины в Западной и Центральной Сибири. К концу XVII века обширные запасы сибирской пушнины в значительной части истощились, но место пушнины в международной торговле России заняла торговля с Востоком. (Пушной промысел не вполне прекратился; меха более низкого качества по-прежнему отправляли в Китай.) Благодаря развитию связей с Востоком сибирская торговля тоже не шла на убыль. С 1672 по 1700 год в Тару прибыло девять очень крупных караванов из степи361. Как сообщает Вилков, автор самого авторитетного исследования по сибирской экономике XVII столетия, к концу века 80% импорта с точки зрения объема составляли китайские товары и более 85% объема торговли в Тобольске составляли товары Востока362. С ним соглашается историк Копылов: «Ко времени заключения в 1689 г. Нерчинского договора у Русского государства наладились с Китаем уже довольно оживленные торговые связи, а после договора, установившего свободный доступ торговых людей двух соседних государств, торговля с Китаем все больше стала приобретать в Сибири первостепенное значение»363. В 1726 году в Москву прибыло немало сибирских товаров, и большинство из них шли из Китая364.

В XVII и XVIII веках Россия стала мировой державой, и торговля с другими державами стала важнейшей частью ее экономики. В XVIII веке Россия окончательно завоевала своих степных врагов, одновременно с этим интегрируясь в Европу, соперничая с европейскими странами на западном направлении и развивая торговлю на Востоке. Хотя реальность на этом этапе и не дотягивала до чрезмерно смелых устремлений, но положение России между Западом и Востоком позволило ей перехватить часть транзитной торговли, значительная доля которой пришлась на Сибирь365. Многие восточные товары перепродавались из России на Запад, а многие «европейские» товары двигались в противоположном366 направлении – на Восток. Их называли русскими или немецкими товарами, и они предназначались для Сибири или шли еще дальше. Как правило, они состояли из тканей, кухонной утвари (деревянные миски, сковороды, горшки с крышками), замков, очков, зеркал и вездесущих иголок, позволявших шить одежду или кожаные изделия. Вернувшись в Петербург после десятилетия в Сибири в составе Великой Северной экспедиции, Миллер написал «Описание о торгах Сибирских», которое он опубликовал в недолговечном периодическом издании «Ежемесячные сочинения, к пользе и увеселению служащие». С точки зрения Миллера, сибирская торговля по определению включала в себя товары китайского, калмыцкого, бухарского и монгольского происхождения. Специальный рынок для сибирских товаров в Москве, а также тот факт, что купцы из Европейской России владели домами в сибирских городах, – все это были конкретные проявления главного вывода Миллера, слишком недооцененного – о том, что «сибирские торги составляют немалую часть российской коммерции»367.

МЕСТО СИБИРСКОЙ ЭКОНОМИКИ В РОССИИ

Но насколько важной была роль Сибири в России? Чтобы определить место Сибири в Российской империи, мы должны понять, какую роль играла Сибирь в ее экономике. Что этот регион делал для империи? Зачем империя попыталась завоевать его? Эти вопросы, естественно, влекут за собой вопросы более значительные. В оставшейся части этой главы предпринимается попытка оценить участие Сибири в экономике Московского государства. С этой целью мы начнем с общего обзора российской экономики, а затем внимательно изучим соседний регион, Поволжье, а также саму Москву – сердце Российской империи.

Россия была надежным источником ряда товаров, которые, не будучи слишком эффектными, тем не менее представляли большую важность в мире раннего Нового времени. По-видимому, к концу XVI века Московия обладала почти что монополией на поставки поташа, пеньки и льняного семени в Западную Европу. Каждый раз, когда в XVII веке нарушался поток поставок через Балтийское море, цены на эти товары в Амстердаме взлетали до небес368. В XVII столетии западноевропейцы вывозили из России главным образом «кожу, пеньку, смолу, поташ, сало, рыбу и пушнину»369. Начавшееся между европейскими державами морское соперничество было выгодно Московскому государству, богатому лесными продуктами, необходимыми для строительства флота. С Русского Севера (не из Сибири) вывозился крепкий дуб и мачтовый лес для строительства кораблей. Побочные лесные продукты, а также лен и конопля были даже более важными. Дерево сжигалось для получения поташа (использовавшегося для окраски тканей, производства мыла и стекла), а также смолы и дегтя – необходимых материалов для укрепления снастей и днища корабля. Канатные мастерские, основанные англичанами, но к 1580‐м годам в основном управлявшиеся русскими, выпустили значительную часть снастей для английского флота, разгромившего в 1588 году пострадавшую от дурной погоды Непобедимую армаду370. В самом деле, «ни один флот не мог действовать, не имея льна для парусов, пеньки для канатов и такелажа, а также без смолы, дегтя и живицы: за среднее время жизни судна расходы на эти товары превосходили стоимость самого корпуса корабля»371. Купцы из Ревеля, Риги, Данцига, Штеттина, Ростока и Любека заботились о том, чтобы приобрести в России лесные продукты.

Хотя Московское государство, по-видимому, не обладало столь масштабным промышленным производством, как Китайская империя (империя Мин до 1644 года; Маньчжурская империя или империя Цин после 1644 года), оно производило важнейшие изделия и полуфабрикаты, которые делали его привлекательным торговым партнером. На фоне экзотических пряностей, тканей, лекарств, фруктов и овощей Нового Света такие повседневные вещи, как кожа, могут не попасть в поле зрения того, кто изучает раннее Новое время, но в мире, в котором еще не было синтетических волокон, каждому в какой-то момент была необходима кожа. В Московии существовала ценная индустрия по производству кожаных полуфабрикатов под названием юфть. Ярмо Котиляйне назвал юфть недооцененным русским экспортным промышленным товаром; по его оценке, в 1667 году она занимала первое место в российском экспорте372. Вилков отметил, что юфть была главным товаром, который русские купцы привозили для продажи на Ямыш-озере373. По мнению Александра Чулошникова, она была главным российским экспортным товаром в Астрахани374.

Одним из самых заметных догматов меркантилизма было создание собственного производства. Россию обычно считают страной со слаборазвитой промышленностью – этот недостаток тревожил Петра, доходя почти до наваждения, так сильно он стремился развить в стране производство. Страстное отношение Петра к данному вопросу и привычные домыслы об отсталости России, возможно, закрыли собой более спокойную реальность: не так уж плохо шли дела в Московском государстве. Юфть была наиболее выгодным из промышленных товаров Московии, но отнюдь не являлась единственным примером развитого производства и торговли. В XVII веке в Московию ввозили шкуры бобров для специальной обработки, с которой никто не справлялся так хорошо, как русские375. Кроме того, презрительное отношение к советской промышленности ХX века, сделавшее ее мишенью анекдотов о качестве производства (в стиле «мы делаем вид, что работаем, а вы делаете вид, что нам платите»), неправомерно проецируется назад в историю России. Производство железа в России пользовалось хорошей репутацией в раннее Новое время376. Адам Олеарий, которого не назовешь благосклонным наблюдателем, отметил, что московиты быстро учатся: «Они очень восприимчивы, умеют подражать тому, что они видят у немцев, и, действительно, в немного лет высмотрели и переняли у них многое, чего они раньше не знавали. В особенности изумлялся я золотых дел мастерам, которые теперь умеют чеканить серебряную посуду такую же глубокую и высокую и почти столь же хорошо сформованную, как у любого немца»377. В 1720 году бостонская газета опубликовала на своей первой странице текст про русские методы производства дегтя – и не чтобы посмеяться, а потому, что авторы сочли, что бостонцам есть чему поучиться у русских378.

Хотя производимые Россией товары были не столь роскошны, как китайские, персидские или итальянские шелка, тонкий, как бумага, индийский хлопок или английское, голландское или французское сукно, Россия продавала немалое число тканей. В эту эпоху, когда потребительство вышло за пределы дворов, ткани были главным товаром массового потребления379. От пустыни Сахары до Гималаев и Великих озер людям было необходимо одеваться, и те, кто жил неподалеку от международных торговых путей, все чаще одевались в ткань не собственного производства. Такие ткани, как мешковина, грубый хлопок и грубое сукно, составляли немалую долю товаров, которыми обменивались на русских рынках Сибири. Ткани – как собственного производства, так и привозные – были важной частью торговли России в раннее Новое время. Московия обладала куда более диверсифицированной экономикой, чем нынешние нефтяные державы – например, Нидерланды, страны Ближнего Востока или Российская Федерация, – чьи экономики так зависят от нефтяной промышленности, что от этого страдают другие отрасли хозяйства380.

ВОЛЖСКАЯ ТОРГОВЛЯ: КАЗАНЬ И АСТРАХАНЬ

Отправляясь из Москвы и спускаясь по течению Волги, приезжаешь в старинный город Казань, расположенный чуть выше того места, где Волга решительно разворачивается в южном направлении и устремляется к Каспийскому морю. Здесь с незапамятных времен сходились торговые пути, на что обращали внимание уже арабские путешественники. Начиная с XI века волжскую торговлю контролировали булгары. С самых ранних этапов в этой торговле участвовали русские. Арабский путешественник Ибн Хаукаль называл Волгу русской рекой, потому что ее активно использовали русские купцы, а также купцы, отправлявшиеся на Русь381. В X веке киевский князь подписал торговый договор с Булгарией382. Казань была важным региональным центром, который в прошлом выступал как в роли соперника, так и в роли торгового партнера многих своих соседей – Перми, Сибири, Москвы и, если уходить дальше в прошлое, мусульман-булгар. Москва находилась в тесных политических и экономических связях с Казанью начиная с XV века, когда Казань «стала торговым центром первой величины»383. Уже к началу века русские купцы из Москвы, Пскова и Новгорода регулярно действовали на территории своего исламского соседа на востоке, Казанского ханства, в котором жили и булгары, и уроженцы Центральной Азии, и черкасы.

В 1523 году все русские купцы в Казани – по словам Костомарова, все русские, находившиеся в Казани, – были перебиты384. Это печальное событие, возможно, стало результатом напряженности, возникшей после того, как Василий III ввел торговое эмбарго против Казани. Василий III пытался использовать эмбарго на русскую торговлю на Волге с Казанью в качестве политического рычага против Казани385. Все русские купцы получили приказ торговать в Нижнем Новгороде, русском городе примерно в 390 км от Казани. Считается, что эмбарго повредило Москве не в меньшей степени, чем Казани. Точно так же, как в случае завоевания Иваном III Новгорода в конце XV века, «цель конфликтов с Казанью состояла в получении доступа к северо-восточным торговым маршрутам и укреплении господства над данниками – поставщиками роскошной северной пушнины»386. Спустя несколько десятилетий внук Ивана III Иван IV отказался от дальнейших переговоров с Казанью и попросту завоевал город, присоединив его к Российскому государству.

Несмотря на политические треволнения, русские продолжали жить и торговать в Казани. После российского завоевания многие жители бежали из Казани в Сибирское ханство, отсрочив переход в российское подданство, но не избежав его. Полная интеграция Казани в империю заняла долгое время, как показал Мэтью Романьелло, но всего через десять лет после завоевания на казанском рынке уже было двадцать две русские лавки. У троих русских там были дома387. Аника Строганов располагал домом в Казани с 1565 по 1568 год388. Гость Никита Никитников жил в Ярославле, но ему принадлежал и дом в Казани. Кадастровая книга, сохранившая записи об их имуществе, называет их обоих приезжими гостями. Третий гость, Иван Шухнов из Владимира, приобрел свой дом, женившись на дочери казанского жителя г-на Карыгина389. В середине XVII столетия число лавок, принадлежавших уроженцам Центральной России, оставалось прежним (двадцать две)390.

Гибель казанского архива привела к тому, что уцелело мало данных, позволяющих реконструировать хозяйственную жизнь города. В XVII веке Казань и Нижний Новгород были вторым и четвертым по богатству городами России. Оба города контролировали значительную часть волжской торговли на пути из Астрахани в Архангельск, и оба города были важными пунктами снабжения для Сибири391. Ученые сходятся в том, что в XVIII веке торговля была еще более оживленной, но, не имея в своем распоряжении записей XVII века, на которые мы могли бы опираться, это «оживление» очень сложно подсчитать. Сибирские таможенные книги предоставляют бесценную возможность мельком заглянуть в эту реальность; иногда они упоминают купцов из западносибирских городов, которые ездили торговать в Казань, или же казанских купцов, приезжавших в Западную Сибирь392. Бухарские купцы ездили из Центральной Азии в Казань через Волгу и сибирские реки393.

Астрахань расположена в извивах дельты Волги – там, где река впадает в Каспийское море. Казань имела тесные экономические связи с Астраханью, но не только с нею. То есть в то время как Волга соединяла Астрахань с Казанью и, по-видимому, между городами шла оживленная торговля, в Казань шли и сухопутные торговые пути. Когда маршруты торговых путей в точности не известны и исторические записи о них молчат, об их существовании свидетельствуют археологические данные. В частности, старинные тайники вдоль Камы на пути из Китая указывают, что товары передвигались сухопутными маршрутами через Евразию уже в ранние годы Римской республики. Когда в XIII веке Гильом де Рубрук в роли миссионера прибыл к монгольскому двору, он ехал к низовьям Волги до ордынской столицы Сарая, а затем по суше добрался до монгольского двора в Каракоруме. Когда русская армия прокладывала первые дороги на Урале и в Сибири, она, как правило, расширяла уже существовавшие тропы. Но немало исторических данных указывает на существование многочисленных торговых путей, пересекавших лес и степь в Урало-Каспийском регионе. В 1615 году царь велел казанскому воеводе позволить бухарскому «купчине» выехать «каким путем захочет»394. Купцы из Центральной Азии могли вернуться по Волге или вдоль сибирских рек. В 1616 году хивинский хан писал в Москву с просьбой вернуть товары, похищенные у хивинских купцов в долине реки Яик395. Молдавский землепроходец и дипломат Спафарий, добравшись до этих мест (чуть к востоку от Урала, двигаясь в южном направлении, к степи, лежащей вокруг реки Ишим) на пути в Китай, объяснил, что дорог слишком много, чтобы подробно писать о них. Это дарит нам два открытия. Во-первых, ни одна дорога не была столь хороша, чтобы стать магистралью, по которой двигались бы все. Например, путь вдоль Ишима был чрезвычайно тяжелым, но эту дорогу использовали, потому что на ней было легко найти хороший фураж для животных и потому что она была сравнительно безопасной. Во-вторых, то, что дорог было много, указывает, что движение по ним было весьма значительным.

Астрахань была расположена там, где сходились сухопутные и водные пути. Караваны товаров, приходившие из степи на верблюдах, могли перегрузиться на лодки и двинуться вверх по течению Волги, где несколько волоков, соединявших речные системы, позволяли им добраться до балтийских и беломорских портов. Кроме того, каспийские товары могли отправиться на запад к Черному морю по дорогам, лежавшим к северу или к югу от Кавказских гор, затем дальше на запад – в Алеппо и к берегу Средиземного моря или на юг – к Персидскому заливу. Благоприятное расположение Астрахани, запас воды на шелковых путях, означало, что волжско-каспийская артерия была лучшим способом доставки товаров по Шелковому пути в Московское государство. Для Москвы важность Астрахани не была секретом. Издавна осознавали ее и русские купцы: они посещали этот порт задолго до того, как он оказался под российской властью. Контарини, «выкупленный по доверенности» русским купцом, тоже отмечает присутствие других русских в порту. Энтони Дженкинсон, побывавший в Астрахани сразу после русского завоевания, описал полное опустошение и разбои на степных путях, соединяющих Астрахань с Казанью и Бухарой. В 1558 году Астрахань была основана заново на другой стороне реки и вниз по течению от татарского города. В 1580‐х годах на смену деревянным стенам, ранее защищавшим город, пришли каменные. Борис Годунов повелел построить ряд городов-крепостей по Волге (Самара, Саратов, Царицын), чтобы сделать торговый путь более безопасным396.

Эти меры показывают, что государство осознавало важность сохранения власти над этим водным путем. Но и пятьдесят лет спустя голштинский посол Адам Олеарий называл часть водных путей, ведущих к Астрахани, «самыми опасными» из‐за угрозы разбойничьих нападений397. Виллард Сандерленд пишет, что поволжская степь оставалась «диким полем» до массовой крестьянской колонизации при Екатерине II398. Впрочем, можно предположить, что Астрахань в XVI веке не была по-настоящему действующим предприятием. Если бы она была центром силы, она могла бы оказать более серьезное сопротивление и для ее покорения потребовалась бы более могучая сила, чем та, что была задействована в 1556 году. Но Астраханское ханство (1466–1556), существовавшее менее века, всегда было слабым звеном постмонгольского мира. Оно отстаивало свою независимость и основывало свою легитимность на принадлежности правящей династии к Чингизидам, но фактически играло роль пешки в регионе задолго до того, как его с легкостью завоевали.

Когда я начинала эту книгу, я исходила из того, что в сравнении с объемами торговли, проходившими через Астрахань, на сибирские фактории приходилась лишь малая доля торговли. Это одно из тех допущений, что лежат в фундаменте как тезиса об «упадке», так и аргументов, что подъем Запада обусловлен формированием морских держав конца XV – XVI века: оно заключается в том, что морская торговля более эффективна, чем сухопутная. Субалтерные исследователи усомнились в этом допущении; заставляет в нем усомниться и неточная, но убедительная информация о наличии многочисленных торговых путей, испещрявших всю степь к востоку от Поволжья и соединявших его с Сибирью и Центральной Азией. Возможно, нестабильность на Волжском пути заставила многих купцов искать альтернативные пути и тем самым подтолкнула развитие сибирской торговли399. М. В. Фехнер писал, что в конце XVI века бухарские купцы, игравшие важную посредническую роль в торговле Востока с Западом, потеряли возможность использовать Волжско-Каспийский путь из‐за войн между Персией и Бухарским ханством; они стали искать альтернативные торговые пути на запад, и одним из них оказалась Сибирь400. Когда речь идет о евразийской торговле, сложно эмпирически доказать ту или иную интерпретацию, слишком малым количеством данных мы располагаем. До нас не дошла ни одна таможенная книга из Астрахани за XVI или XVII век. Однако мы знаем, что товары перевозились и по суше, и по Волге и что в XVII веке набор русских товаров, перевозимых каждым из двух путей, был сходным. Вилков писал: «Состав российского вывоза на Восток через Ямышевскую ярмарку был почти идентичен экспорту российских товаров на Восток через Астрахань»401.

Там, где мы не можем подсчитать товары, мы можем подсчитать людей, и это помогает нам реконструировать коммерческую ситуацию. В числе масштабных строительных проектов Бориса Годунова были два крытых рынка в Астрахани, один бухарский и один персидский, воздвигнутые в 1590‐х годах. В XVII столетии были построены гостиные дворы и кварталы для армян, индийцев, кавказцев и татар402. Протекционистские меры государства по ограничению путешествий иностранных купцов вглубь государства не уменьшили желание восточных соседей торговать с Россией и, возможно, были причиной роста Астрахани в XVII веке. К концу века в Астрахани жили процветающие купеческие диаспоры403. Здесь можно было встретить русских, персов, европейцев, бухарцев, армян и других купцов с Кавказа. В 1678–1680 годах в ней было 122 дома разных землячеств и 223 представителя землячеств. «Восемь домов принадлежали привилегированным купцам и шесть домов – купцам из других русских городов»404. Ближневосточные купцы учили в Астрахани русский язык, а те, кто желал выучить персидский или арабский, могли это сделать на бухарском дворе405. Но нестабильность степи и угроза со стороны Османской империи сделали Сибирь хорошим альтернативным путем. Диаспоры продолжали расти в правление Петра, несмотря на ограничение путешествий иностранных купцов в Москву. Кроме того, когда ведущиеся войны не позволяли индийским купцам ездить через Центральную Азию, они находили новые ниши и продолжали получать доход, оставаясь на своей западноевразийской базе406.

В 1740‐х годах в Астрахани было более тридцати кораблей в частном владении, и большинство их принадлежало крупным русским купцам. В первые десятилетия XVIII века шелк, хлопок и другие материалы составляли подавляющее большинство ввозимых в Астрахань товаров (согласно записям, сделанным в 1733 и 1744 годах, соответственно 82 и 95%). В вывозе из Астрахани в середине века тоже доминировала материя – кожа, шерсть и прочие ткани (75%). По большей части эти товары направлялись на Кавказ и в Персию. По данным Александра Юхта, около трех четвертей астраханской торговли находилось в руках армянских и индийских купцов. Юхт утверждает, что главное внимание как правительства, так и купцов было обращено на Персию. Из наблюдения, что частные лодки в Астрахани превышали числом государственные, он сделал вывод, что по большей части астраханскую торговлю вели частные лица407.

Во второй четверти XVIII столетия у России был пассивный баланс торговли с Персией и Кавказом. Между 1734 и 1750 годами Россия вывезла товары на 1 044 499 рублей и ввезла товаров в два с половиной раза больше, на 2 658 995 рублей408. Какая доля этих товаров была реэкспортирована, неизвестно – возможно, это позволяло в значительной мере компенсировать урон от пассивного баланса торговли в регионе. Более того, сама по себе активность астраханской торговли показывает, что параллельно с могучей сибирской торговлей активно действовал и этот рынок. С приливом поднимаются все корабли409. Казань и Астрахань поднялись в XVIII веке, а кроме них, это сделали и многие сибирские города, к которым мы теперь обратимся.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ: ТОРГОВО-ОРИЕНТИРОВАННАЯ НЕ-ВПОЛНЕ-КОЛОНИЯ

В своей эпохальной первой монографии об управлении Сибирью Джордж Ланцев написал, что целью создания таможенной системы было поймать в сети всю пушнину, которая проскочила через систему ясака410. Ясак подарил казне огромные количества пушнины, что позволило профинансировать взлет России к имперскому величию. В рамках этого утрированного взгляда ценность Сибири для государства заключалась в пушнине, а средством получения пушнины был ясак. Подобное описание ситуации оставляет в тени другие виды торговли, составлявшие часть сибирской политэкономии. Как показано в настоящей главе, сибирская экспансия демонстрирует важность торговли для Российского государства. Цари из династии Романовых, правившие в XVII веке, были заинтересованы в «выходе на Восток» не меньше, чем в «окне на Запад». Они стремились не только добывать пушнину (и минералы – их поиск в Сибири начался уже в начале XVII века), но и поддерживать торговые связи, чтобы собирать богатства Востока и получать прибыль от посредничества в торговле Европы с Востоком. И как бы далеко Сибирь ни находилась от «протоптанных шелковых путей», на фоне нестабильности волжского и каспийского пути в XVII веке сибирские торговые пути служили отнюдь не только региональным целям. Сбор ясака военными при этом не составлял основу деятельности в Сибири. Как правило, ясак собирал воевода, а не глава таможни411.

Если главная черта колоний – поселенцы, Сибирь не вполне была колонией; массовое переселение в Сибирь по разным причинам началось лишь в XIX веке. Главной причиной было то, что в России не было избыточного населения и у государства были более приоритетные области для переселения412. Екатерина II считала самой срочной задачей заселение Поволжья и в 1760‐х годах приглашала с этой целью немецких колонистов, применяя ту же стратегию, которую использовала Франция в 1763–1765 годах, стремясь заселить Французскую Гвиану, свою колонию в Новом Свете413. И хотя Сибирь в XVII–XVIII веках отнюдь не была полна колонистов, она представляла собой нечто большее, чем ряд военных поселений, а ее инфраструктура не сводилась к добыванию ресурсов414. Сибирь во многих отношениях была путем к богатству, которое создавали меха и восточные товары, а города Европейской России, снабжавшие Сибирь необходимыми товарами, получали огромную прибыль.

Нет, российская инфраструктура не создала сверхмощную магистраль шелкового пути, которая бы соединила быстрой связью Пекин с Архангельском, – впрочем, шелковые пути всегда работали несколько иначе415. Это скорее выглядело так, как описала Шери Вудворт, – «огромный вращающийся по кругу барабан, состоящий из товаров, вливающихся в центральную воронку с востока, севера, юга и запада, меняющих хозяев и затем вылетающих наружу… масштабный круговорот товаров, двигающихся во все стороны», по всей Евразии416. Можно привести примеры того, как Англия реэкспортировала персидский шелк, купленный в Архангельске417, персидский купец в 1689 году приезжал в Архангельск на английском корабле418, Федор Байков в 1654 году ехал с ревенем на восток из Тобольска. Это круговращение полностью устраивало Российское государство, которое понимало, что при помощи сбора пошлин и устройства таможен можно получить много прибыли. Возможно, самой масштабной была местная и региональная торговля; такие купцы, как те, что будут изучаться в следующих главах, занимались ею с такой же готовностью, как и дальней торговлей. Доходы таможен были важны: но государство не только этого ждало от сибирской торговли. В конце концов, сибирская торговля способствовала получению прибыли и служила инструменталистской цели – обеспечивать русских на территории Сибири.

Часть вторая. Пространства обмена: от центра к периферии

Строительство символических центров красноречиво рассказывает об обществе, которое их строит. Беглый взгляд на центр Москвы в XVII веке – немалая его часть сохранилась до наших дней – показывает важные принципы, со всей очевидностью запечатлевшиеся в крепкой каменной кладке архитектуры и в организации пространства. В самом сердце Москвы стоял Кремль, дом царя и местопребывание «правительства», а также несколько величественных церквей419. Восточные ворота Кремля открывались на Красную площадь – место весьма ритуализованной связи между царем и народом. Но Красная площадь была сформирована лишь во второй половине XVII века. Когда в 1630‐х годах Москву посещал Олеарий, собор Василия Блаженного вместе с оживленными торговыми рядами, воздвигнутыми перед ним, находился внутри Китай-города, «величайшей и лучшей в городе рыночной площади» 420. Тот факт, что центральное пространство Москвы занимают власть, церковь и рынок, великолепно высвечивает организующие принципы Российского государства. Это триединство символизирует собою тот факт, что родовое государство, опирающееся на Божью волю, ритуализованная связь между государством и обществом и торговля формируют самую основу Российской империи. Эта расстановка приоритетов воспроизводилась и на окраинах государства, где финансируемое центром строительство было направлено на религиозные, государственные и торговые цели. К примеру, в первом каменном здании, построенном государством в Тюмени, нижний этаж занимало хранилище для денег и товаров, а на втором этаже располагалась церковь421. Архитектурное прошлое Москвы демонстрирует, что ее торговля была хорошо развита в раннее Новое время. В 1787 году более 80% зданий Москвы были деревянными, но Китай-город, центр торговли, не подчинялся этой тенденции. Здесь 148 зданий были каменными или кирпичными и только 7 – деревянными422.

Торговля занимала центральное место в московском мире, что проявлялось и в его планировке. Посольский двор, где иностранные послы оставались во время пребывания в Москве, был трехэтажным каменным зданием, стоявшим внутри стен Китай-города423, в самом сердце главного торгового центра Москвы424. Не было ничего случайного в том, что государство совместило посольское жилье и оживленный рынок. В его представлении иностранные отношения и были связаны с торговлей. Торговлю государство ценило, международную торговлю оно стремилось развивать. Тысячи лавок, организованных так, чтобы конкретные товары – неважно, меха, шляпы или чайники – продавались вместе, собрались в торговые ряды, которые мало кто из иностранцев мог оставить без внимания. «Все лавки московских купцов объединены на различных улицах внутреннего города, известного как Китай, – писал итальянец Филиппо Балатри, – и вы не найдете торговца тканями на улице ювелиров или меховщика на улице сапожников»425.

При этом нельзя сказать, чтобы Китай-город был результатом намеренного планирования. Напротив, деловое сердце Москвы было пространством, где среди торговых рядов оказались монастыри, церкви, княжеские и купеческие дома и общественные бани. Курс обучения латыни в одном из монастырей дал в 1682 году начало Славяно-греко-латинской академии. Первая типография в Москве находилась в Китай-городе, пока царь Михаил не перенес ее в пределы Кремля. Каменные лавки были построены в верхнем, среднем и нижнем торговых рядах в 1595 году426. В 1665 году был построен новый гостиный двор, кирпичный, внушительный и симметрично организованный427. В Китай-городе жили богатые купцы. Жили здесь и бояре, и князья. Собственно, по мере того как пространство внутри стен Кремля все в большей степени занимали дела государственные, бояре и князья переселялись в Китай-город. Олеарий сообщал, что они, как правило, жили поблизости от купцов, неподалеку от того места, где «русские, сидя, при хорошей погоде, под открытым небом, бреются и стригутся. Этот рынок… так устлан волосами, что по ним ходишь, как по мягкой обивке»428.

В Китай-городе располагались многочисленные, но не все торговые ряды Москвы. Подобно самой империи, в течение XVII века он невероятно расширился. Торговые лавки хлынули в Белый город; возникли отдельные приходские рынки. Был рыбный рынок, вонь от которого, по заявлениям посетителей, чувствовалась за несколько кварталов429. Рынок лошадей возник на берегах Москва-реки; каждый год кочевники приводили в центр Москвы тридцать-сорок тысяч лошадей. На Ивановской площади, где предоставлялись нотариальные услуги, возник рынок рабов – возможно, потому, что покупка раба, или кабальный договор, были невозможны без государственного договора430. Подьячие кричали о предоставляемых ими услугах; о готовности составить кабальный договор, чтобы все было по закону. Оттуда происходит выражение «кричать во всю Ивановскую»431. Разные купцы привозили в Москву разные товары. К середине XVII столетия в Москве были специальные дворы для персидских, армянских, шведских, ливонских, греческих и английских купцов, приезжавших в Москву432. В наши дни Красная площадь физически отделяет Кремль от Китай-города, но Кремль был тесно связан с рынком на многих уровнях. Существенная доля экономической деятельности служила нуждам царского двора и царских конюшен, и многие переулки в центре Москвы – Скатертный, Мясной и т. д. – своими названиями напоминают о тех ремеслах, которыми здесь занимались, удовлетворяя нужды царского двора и столичного города. Царя называли «главным торговцем во всей России»433. В Москве был отдельный сибирский рынок434.

Первые исторические упоминания о Москве восходят к XII веку. Со временем Москва становилась все более важным средоточием торговли, тесно связанным с другими торговыми центрами от Балтийского до Черного моря. Москва заключила таможенные соглашения с несколькими русскими княжествами еще до того, как они признали великого князя Московского своим сюзереном. В русских землях возникла торговая сеть, действовавшая в соответствии с календарем, привязанным к дням святых. Наконец появились ярмарки, ставшие важными событиями в коммерческой жизни России, в том числе мартовская ярмарка, проходившая в Благовещенском монастыре на реке Вага, августовская Архангельская ярмарка, июльская Макарьевская ярмарка, проходившая на Волге к югу от Нижнего Новгорода, и январская Ирбитская ярмарка в Западной Сибири. Русские земли и русские купцы были тесно связаны с такими рынками, как Казань и Астрахань, задолго до того, как эти города оказались под властью России. В сущности, в раннее Новое время Московское государство было связано со значительной частью известного мира.

Еще до решительных сдвигов XVI столетия Москва производила сильное впечатление своими масштабами. В 1517 году польский посол, побывавший в Москве, написал, что Москва вдвое больше, чем Флоренция или Прага435. Джайлс Флетчер, посетивший Москву в 1588 году, менее чем через два десятилетия после ужасающего разгрома города крымскими татарами, счел, что Москва больше Лондона436. В наше время Москва, где сосредоточены правительство, финансовый центр и развлекательный центр, выглядит с американской точки зрения как соединение Вашингтона, Нью-Йорка и Лос-Анджелеса. Занимая всего 0,0001% территории России, Москва производит гигантскую долю российского ВВП – почти 25%437. Было бы интересно узнать, как относительная важность Москвы увеличивалась или колебалась в разное время. В XVI веке это уже был впечатляющий город, но, судя по всему, еще не подавлявший другие русские центры. Ричард Ченслер, посетивший Москву в 1553 году, считал главным торговым центром страны Новгород438. Адам Олеарий, приезжавший в 1630‐х годах, отметил, что в Московии «много больших и по-своему великолепных городов». Он дополнительно отметил, что в России повсюду много цветущих городов и деревень, и даже в недавно завоеванных татарских землях есть «хорошие города»439.

То, что услышал Ченслер, и то, что увидели Флетчер и Олеарий, возможно, не вступает в противоречие. После сожжения Москвы в 1571 году Иван IV, стремясь возродить город, перевел многих новгородских гостей в Москву. Это облегчило восстановление Москвы, и Флетчер увидел великий город, но, как сообщает Флоря, это повредило Новгороду, внеся свой вклад в упадок города440. Кроме того, открытие Беломорского торгового пути (и, много лет спустя, основание Петербурга) внесли свой вклад в медленную эволюцию Новгорода от городского торгового центра к историческому памятнику. В конце концов, на каждого гостя приходилось много мелких купцов, готовых ухватиться за представившуюся возможность.

В рассказе, который в основном посвящен торговле на имперской окраине, есть смысл обратить внимание на центр империи, ведь жизнеспособность Москвы зависела от торговли на окраинах. Московская структура воспроизводилась на окраинах. Если искать государство в Сибири, его можно найти, но с трудом, потому что места российской власти были маленькими островками в огромном и далеком краю, островками, от которых тянулись тонкие щупальца. Представьте себе империю, похожую на швейцарский сыр, в котором дырочки – это места присутствия власти. Но каким бы разреженным ни было Российское государство, там, где оно было, можно было найти казармы, церковь и торговую площадь. Следующие главы описывают и изучают инфраструктуру, динамику и места торговли в Сибири.