Крымский цугцванг-1

Атеист и доктор наук, он никогда не был внутри ни одной церкви. И сам не понимал, что на этот раз потянуло его, некрещеного, в небольшую, какую-то обыденную, церковь.

Она была пуста — до вечерней службы было еще не скоро. Одетая в скромные черные и темно-коричневые одежды женщина зажгла свечку перед алтарем и, торопливо пробормотав молитву, вышла. Он оказался один. Он и Бог, смотрящий на него со стареньких икон и не менее старых миниатюр на стенах.

Дмитрий Сергеевич привычно покачал головой — могли бы и подремонтировать. Скептическим взглядом атеиста оглядел излишне выпуклые пилоны. Не самое лучшее строение еще XIX века.

Почувствовал, что негативная оценка церкви больше вытекает из его раздраженного состояния, закрыл глаза, прислонился к стене.

Потрескивала свеча у алтаря, пахло кирпичом, отсыревшей штукатуркой — кто-то из прихожан не стряхнул с валенок снег, который растаял и попал на стену.

Откуда-то до него пахнуло детским и до одури родным. Будто он, еще совсем маленький, находится в церкви, прижатый со всех сторон взрослыми. И ноги в лаптях, промокшие по дороге в церковь, мерзнут.

Дмитрий Сергеевич открыл глаза в изумлении. Какие лапти в XXI веке. Он никогда их не носил. И более того, видел только по телевизору, да один раз в московском музее. Мистика какая-то.

Он попытался засмеяться про себя, защищаясь остатками бестолкового атеизма, внушаемого десятилетиями. Всмотрелся в одну из стен церкви, где на него выглядывало измученное лицо Христа, висящего на кресте, и вдруг понял, что все это тлен. Живут они, торопясь, и торопясь умирают.

И он, как ему не хотелось этого, тоже торопится, хотя и по-своему. И совсем не от состояния парии. Все это пройдет — и преследование, и ФСБ. Его оправдают, а скорее всего, просто отстанут. Пройдет время, тема станет неактуальной.

А потом? Еще одна научная статья, еще одна монография. И что?

Он снова всмотрелся в лицо Христа и ему показалось, что Христос страдает не от боли, нет, его страдание проистекают от бестолкового существования человечества и его лично, Дмитрия Сергеевича Романова. Он даже поежился от впечатлений, закрыл глаза.

Невидимые волны душеного тепла струились по храму, омывали его тело и душу.

Ему стало легче. Только теперь он понял, что мерзло не его тело. Теплое пальто надежно защищало от ветра. Мерзла душа, обжигаемая холодом безжалостной жизни.

Дмитрий Сергеевич прислонился к стене и словно задремал, очищаясь аурой храма от серости дней.

Губы сами забормотали молитву, откуда-то ему известную: «Господи Иисусе, иже еси на небеси…»

Он невнятно шептал, чувствуя, что вместе со словами уходит накипь прошлых лет, зависть и тоска, горечь и боль от одиночества. Господи, спасибо тебе, что облегчил мне душу!

Дмитрий Сергеевич очнулся, словно его кто-то позвал. Он вздрогнул, оглянулся. Но в храме по-прежнему никого не было.

Ему было пора уходить, — понял Дмитрий Сергеевич. Не надо слишком надоедать Богу, у него таких много.

Еле слышные шаги заставили его затрепетать. Избавившись от атеизма, его душа еще не успела окрепнуть и была готова ко всему, даже прилетевшему ангелу.

Боковой дверью вошел батюшка. Его лет, его стати — такой же дюжий и крепкий, с бородой лопатой, такой же седоватой и красивой. Зашел, едва не врезавшись головой в притолок. Перекрестился механически, о чем-то задумавшись.

Наличие человека он даже не увидел, почувствовал. Поднял голову.

— Греешься, сын мой? — голос у него был под стать росту — могучий и громкий. И хотя он его старательно приглушал в маленькой церкви, но голос рвался и взлетал, как птица из клетки.

— Да, — подтвердил Романов. — грею… душу.

Батюшка пригляделся к нему.

— Я вижу, ты чем-то огорчен, сын мой. Опять протори, дефолт, неприятности на работе или в постели?

Дмитрию Сергеевичу впервые за несколько лет вдруг стало легко и свободно.

— Да, батюшка! — его голос, отточенный десятилетиями лекционной практики, не менее гулко и мощно взлетел в церкви. Романов застеснялся и почти зашептал: — трудно жить без веры.

Седобородый священник внимательно посмотрел на него.

— Я уверен, что Господь поможет тебе избавиться от печали и житейской скуки. Помолишься ли со мной?

Не дожидаясь ответа, батюшка опустился перед алтарем. Романов застеснялся, не зная, нужно ли ему. Все-таки, доктор наук… научный сотрудник… взрослый человек…

А ноги уже сами несли его. Он опустился рядом и откуда-то из родовой памяти принялся извлекать слова молитвы и помогать батюшке вытаскивать его душу из состояния тоски и юдоли.

Он бодро вышел из церкви. Наверное, все-таки есть генетическая память человеческого рода. Многие поколения Романовых были истинными православными и только последние в роду стали атеистами. Но родовая память сохранялась, проснулась и заставила вернуться к прошлому бестолкового продолжателя рода Романовых.

Дмитрий Сергеевич повернулся напоследок к церкви, рука сама потянулась перекреститься. Господи, спаси и сохрани его трудную и малость суматошную, но все-таки свою Россию.

Глава 6

Загудевший фон заставил его пошевелиться и почесать в раздумье лоб. Кто еще может позвонить и, главное, с какой гадостью? Селезнев, директор, или тот же Щукин. Остальных к нему в эти дни не пропускали. А может, и сами помалкивали.

Он перекрестился, включил фон, не глядя на номер. Какая разница. Опять будут приставать к без вины виноватому. Ничего, он не сдастся. Господь да укрепит его веру!

И, как оказалось, совершенно зря он не посмотрел номер. Голос был почти не знакомый. Самую чуточку «почти не знакомый», словно слышал однажды и уже почти забыл.

— Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич, — мягко сказал голос.

Романов, в голове которого молнией пронеслись догадки — ФСБ, журналисты, представители морга? — вгляделся в монитор фона и узнал — это же один из заместителей президента Российской академии наук! Дистанция между ними была велика, чтобы они встречались накоротке, хотя оба были докторами наук. Тот, правда, социологических, а он исторических. Они виделись только один раз, когда заместитель приезжал к ним по какому-то поводу. Романов напрягся и вспомнил — столетия со дня победы в Великой Отечественной войне. И все.

Предупреждать надо. Дмитрий Сергеевич был в халате. В роскошном полупарадном, но все-таки халате, а не в официальном костюме. Что прикажете, дома теперь ходить при галстуке?

Но что ему надо, хочет еще раз сообщить об увольнении? Не слишком ли жирно для простого старшего сотрудника? Пардон, просто сотрудника. Может, еще министр образования ему позвонит, обрадует о бессрочном увольнении с педагогической службы. Так, кажется, с Семевским было в XIX веке, когда царский министр лично лишил его права преподавать? Но тогда хоть докторов было совсем чуть-чуть.

— В последнее время я был совершенно занят, — посетовал заместитель, — и потому никак не мог с вами связаться. Но как только появилась возможность, то сразу же позвонил. Простите за промедление.

Дмитрий Сергеевич не сразу понял, что перед ним извиняются. А когда понял, сжал зубы, чтобы не ляпнуть чего непотребного. Бог с ним, он все простит, лишь бы кара институту была мягче. Он даже про себя не будет говорить.

Про «некогда было» он не поверил сразу. Не мальчик уже. И совсем не юноша.

— Ваше выступление в «Дискуссионном клубе» показало, каковы кадры в наших академических институтах, — между тем продолжал заместитель, — какова логика, каково красноречие! Да вы просто оказались на уровень выше всех присутствующих. Молодец! Рад, очень рад этому. Надеюсь, что и в дальнейшем вы порадуете нас своими новыми трудами, в первую очередь, конечно, монографиями.

Дмитрий Сергеевич вежливо кивал в паузах, придерживая челюсть, которая так и норовила отвиснуть от удивления. Черт возьми! Тут без данного лукавого с рожками никак не обошлось. Так и хотелось перекрестить академика и провести обряд изгнания нечистого.

Ведь в последние дни вокруг и него самого, да и института сжимался круг государственного возмездия. Будь сталинская эпоха, их бы уже всех похватали. Но даже в их интелелюшное время всем вот-вот достанется по шапке и не только. Кого-то снимут, кого-то уволят, кому-то «порекомендуют» переехать в небольшой городок «по состоянию здоровья».

И тут вдруг заместитель президента наук. Словно он спал, лежнем лежал пусть и не тридцать лет и три года, то хотя бы неделю. А теперь поднялся, посмотрел телевизор и бумаги на столе, удивился и позвонил, чтобы навести порядок. Пусть, зам. дядька не плохой. И слова его как бальзам на душу. Но когда же он дойдет до резюме?

Сталин в такой ситуации был более краток, деловито раздавая пряники и работая ремнем уже после небольшой речи.

— К-хм, — заместитель президента выговорился и замялся, не чувствуя энтузиазма Романова и подходя к наиболее скользкой теме. — Я тут случайно узнал, что в отделении общественных наук немного перестарались. Разумеется, некоторые решения будут пересмотрены уже сегодня, а некоторые я просто не утвержу, я все-таки курирую отделение. И они канут в лета. Так что относительно своей судьбы не беспокойтесь.

Понимаете, — он посмотрел куда-то вдаль, погружаясь в историю бюрократических отношений. — В жизни все бывает. Я сам когда-то оказался виноватым из-за пустяковой клеветы. Так что вы на нас не обижайтесь.

Заместитель президента РАН мягко провел рукою, ободряюще посмотрел на Романова и, убедившись, что к нему ничего нет, а его собеседник выглядит вполне прилично, отключился.

У Дмитрия Сергеевича вообще-то было чего спросить, например, на языке вертелось узнать о судьбе института, но он подумал, что об этом узнает позже, у того же Николая хотя бы. Уровень был слишком высок, к тому же, похоже, заместитель президента Российской академии наук был только исполнителем. Поэтому не будем его дергать.

Дмитрий Сергеевич посмотрел на часы и позвонил в сектор, надеясь, что заведующий окажется на месте. Щукин его не подвел.

— А, вот он! — заорал он таким голосом, которым обычно кричат: — Держи вора, ату его!

— Что такое? — на всякий случай снисходительно спросил Дмитрий Сергеевич. По телефону его избить невозможно. Хотя при случае набить морду он и сам сможет. И тем более наорать.

— Голуба ты моя, ты где прячешься. Я тебе три раза звонил, но у тебя фон занят.

— Мы разговаривали, — гордо сказал Дмитрий Сергеевич, — с заместителем президента академии наук.

— Хм, старая перечница, — не слишком прилично отозвался Щукин. — А министр образования не звонил? Нет? Позвонит, хоть это и не его епархия, но уж очень много он наследил. Грехи будет замаливать.

— Скажет мне хоть кто-нибудь, что случилось? — мрачно спросил Дмитрий Сергеевич. — Все загадками отделываются.

— А вот нетушеньки, — обрадовался Николай Аркадьевич возможности отомстить старому товарищу. — Сам узнавай.

Дмитрий Сергеевич пригляделся и удивленно воскликнул:

— Да ведь ты пьян. Ах ты, алкоголик! Волдырь на честном лице российской бюрократии. Где же дирекция? Где директор с пачкой приказов?

— А мы сейчас с ним и выпили. Ты как думал? Была еще вся дирекция, так что нас всех надо. А что там. Мы сейчас хоть дебош устроим перед зданием. Костер разведем, стрельбу учиним. Ни-че-го не будет!

— Ладно, — снисходительно сказал Дмитрий Сергеевич, — у вас-то что произошло.

Щукин притащил стул, поставил его спинкой к фону, сел на него задом наперед, как старый кавалерист в возрасте пяти лет, и объявил:

— Представь картину: комиссия во главе с академиком Максимовым, который только не подпрыгивает от радости, готовясь разгромить институт во веки веков. Трагедия из пяти актов. Акт заключительный — комиссия проделала работу и подводит итоги. Выступают члены комиссии, соревнуясь в количестве грязи, накиданной на здание института. Все плохо, все жутко нехорошо. Осталось сделать оргвывод.

В качестве статистов сидят дирекция, заведующие секторами, ждут, когда объявят о похоронах.

И вот концовка. Выступает Максимов, рвет и мечет, патетически вздыхает и чуть не плачет крокодиловыми слезами по поводу уровня института.

Потом вынимает проект постановления, который после сегодняшнего утверждения отправит в президиум РАН.

Короче, все понятно, я уж думаю, куда устраиваться работать. С такой характеристикой, что дадут при увольнении, и дворником не пустят. И вдруг… — Щукин встал со стула, не в силах сдержаться. На Дмитрия Сергеевича смотрела теперь грудь заведующего, украшенная красивым, но легкомысленным галстуком. — Максимов только начинает речь, произносит слово проект, как ему звонят по мобильному фону.

Академик очень недоволен, сам понимаешь, какое счастье срывается. Но звонок видимо важный, он извиняется, дает слово своему заместителю, выходит, предупреждая, что сейчас продолжит. И… через минут десять входит с зеленым лицом, словно его там неимоверно лупили. Прямо-таки жизнь выпили. Немного сидит, приходит в себя, пока его заместитель продолжает тянуть лабуду о нецелевом расходовании средств. Что-то черкает на листочке бумаги и объявляет, сажая заместителя, что пора формулировать итог работы комиссии. Словно он это уже не говорил, готовясь зачитать проект. И он его ЗАЧИТЫВАЕТ!

Хочешь, я тебе прочитаю? У меня напечатанная копия есть.

Щукин сходил к столу, взял несколько листов, нашел нужный.

— Читаю: комиссия единодушно пришла к выводу о высоком научном и административном уровне работы Института Российской Истории и рекомендует президиуму академии наук усилить финансирование, особенно сектора истории XXI века, ученые которого достигли больших успехов.

Щукин швырнул листки и победно глянул на Романова:

— Представляешь, что стало с членами комиссии, когда они услышали это от Максимова. Они решили, что тот сошел с ума, зашуршали, заворчали. Но когда услышали от него ссылку на президиум академии наук и на правительство страны, стали кое-что понимать, примолкли и тоже послушно проголосовали.

Ты представляешь? Нас помиловали у края могилы. Вместо расстрела объявили благодарность. А мне директор сегодня объявил, что выпишет премию за хорошую работу и на молочишко. Его я точно заслужил с такими работниками, как ты.

Он нахмурился.

— Теперь о тебе. Я недоволен вами, старший научный сотрудник Романов. Вчера был присутственный день, а вы отсутствовали. Как это прикажете понимать, нарываетесь на очередной выговор? Смотрите, разжалует начальство в научные сотрудники.

— Восстановили, — догадался Дмитрий Сергеевич.

— Нет, — разочаровал его Николай Аркадьевич. Рухнул на стул, пояснил: — было указано считать, что этих приказов о понижении, о строгом выговоре и об увольнении просто не было. Из отдела кадров сегодня все прислали обратно. А раз не было, соответственно, восстановить не можно. О кей?

— Что же произошло? — еще раз поинтересовался Дмитрий Сергеевич, обращаясь уже не к Щукину, а в пространство.

— Да я сам не знаю, — признался заведующий. — Все что во мне сидело, я тебе выложил. Остальное узнавай. Новости посмотри, может они в них что-нибудь расскажут. Тебя явно прикрыл кто-то очень высокий. Очень. А я туда не ходок. Так целее будешь. На твоем примере видно. Тише воды и ниже травы и, глядишь, до пенсии доживешь.

Он помахал рукой и отключился.

В последние дни Дмитрий Сергеевич обходился чаем и кофе с бутербродами. Не елось. Только после того, как сходил в церковь и помолился, посвятив душу Богу, сварил макароны и слопал их без остатка.

Теперь же, после сногсшибательных новостей, прорезался зверский аппетит, а на полках, как у блокадных ленинградцев — кусочек хлеба и клейстерный клей. Он не выдержал, вышел из квартиры. Заскочил в ближайший магазинчик, купил сразу два килограмма пельменей, представив такую картину обжорства, что даже самому стало стыдно.

Съем только полкилограмма, — клятвенно пообещал он себе.

Четыре полукилограммовых пачки нести в руках было неудобно, а сумку взять он, разумеется, забыл. В итоге он уронил сначала одну пачку, потом другую, потом пачки падать перестали, зато Дмитрий Сергеевич упал сам. Ох, как больно падать, пусть и на снежную, но дорожку, пусть и в пальто, но на свой бок. Если бы не уверовал в Бога, то обязательно бы выматерился.

А сейчас лишь застонал от боли и стыда. Подумают еще люди, что пьяный.

Полежав немного, Дмитрий Сергеевич принялся подниматься. Один из прохожих бросился к нему, помогая встать.

Дмитрий Сергеевич с благодарностью подумал, что в российском обществе есть еще честные, благородные люди, которые готовы помочь совершенно чужому человеку.

Поторопился немного.

Когда он стал благодарить, прохожий застеснялся, скромно сказал, что оберегать граждан России его обязанность.

— Пойдемте, Дмитрий Сергеевич, я вам помогу донести.

Дмитрий Сергеевич пригляделся к этому «случайному прохожему».

— Подполковник Селезнев? — неуверенно спросил он. У него была хорошая зрительная память, но одно дело увидеть лицо на экране фона, и совсем другое — на улице, в зимнем головном уборе.

Подполковник был явно польщен.

— Совершенно верно. Помог вам, так сказать, по служебным обязанностям. Ну, пойдемте, совсем ни к чему привлекать внимание прохожих, среди которых, может быть, половина журналистов.

Селезнев буквально отобрал два пакета.