Цеховик. Книга 12. Восходящая Аврора

— Чего⁈ — тянет он, выдёргивая руку. — Тебе-то что за дело, даже если бы это так и было.

— Я, конечно, понимаю, у тебя девушка этими товарами промышляет, но ты сам-то подумай…

— Ладно всё, — хлопает Цвет ладонью по столу. — Про это потом побазарим!

На следующий день выезжаем целым кортежем. Мы с Цветом на одной машине и ещё на двух тачках его и мои ребята. Встречаемся с Джемо и подхватываем его к себе. Он садится на переднее сиденье и показывает дорогу.

— Ну чё, как делишки? — смеётся он. — Подгузники сделали? Марлю подложили? Чё такие перепуганные?

— Шутник ты! — хлопает его по макушке Цвет. — Чё такой весёлый?

— Обдолбался, — качаю я головой. — Наркодилеры, б*я…

— Да что ты цепляешься ко мне? — чуть поворачивается Джемал с блаженной улыбкой. — Вот есть же люди, которым плохо, когда другим хорошо.

— А с чего тебе так хорошо-то? Разговор не простой предстоит.

— Да нормально всё будет. Заживём после этого, как в сказке.

Ну, ещё бы. С новеньким оборудованием в двух катранах, с пошивочным цехом и прямыми поставками афганской наркоты. Размечтался ты, Джемал.

То, что это ловушка, мы с Цветом знаем. Ему рассказал я, а мне — Сеня Кабарда. Не зря же он вокруг Иглы в последнее время пребывает. Но вот будет ли там сам Игла неизвестно. Интрига сохраняется. Он, конечно, ссыкло, но статус победителя Цвета манит и сводит с ума. Ладно, посмотрим… У нас, вроде, всё просчитано…

Я открываю окно и в машину врывается свежий сладкий воздух, молодая весенняя зелень и обилие цветов радует глаз. Вот живи да живи, казалось бы, себе в удовольствие, так нет же, вечный бой, вечная нервотрёпка.

Прибываем на место. Хинкальная — это жилой дом, куда приезжают воры. Не то, чтобы притон или малина, а такой типа домашний ресторан для своих. Дорожка к нему ведёт через узкое поросшее кустарником ущелье. Ну, правильнее сказать, не ущелье, а просто узкое место. Если мы вырвемся и будем уходить, здесь нас добьют.

Мы входим в дом всей толпой, оставляя в машинах водителей. Виктор и Алик идут со мной. Здесь уже ждут участники встречи. Смотри-ка, раньше приехали, причём все, как один. Ну-ну, стратеги хреновы.

Их пацанчики шмонают нас, а мои парни шмонают их. Вроде всё честно. Оружие складывается в два ящика, которые закрываются на замки. Затейники, блин. Дальше участники совещания проходят по коридору в большую столовую с каменными стенами и полом. Здесь стоит круглый стол с тарелками и бокалами. Победителей ждёт ужин.

Сопровождение остаётся в первой комнате. Вроде, всё чётко и прозрачно. Но хохма в том, что через некоторое время всех угостят компотом из сухофруктов или чаем и охрана отрубится. Только наша, естественно. А того кто не отрубится или подрежут, или застрелят, но это если глушитель найдут.

Ну, и всё. Дальше пацанчики войдут в гостиную буквально по команде «Федя, дичь!» и займутся мной и Цветом. Зная, что мы просто так не сдадимся, они сразу применят оружие. Всё. Дело сделано. Гениальный, твою дивизию, план. Но у нас, правда, имеется свой собственный взгляд на этот сценарий.

Поэтому мы заходим, в общем-то, практически без опаски. Ну… как без опаски, расслабляться нельзя, да организм и не позволит. Я не завтракал и кроме адреналинчика, вызывающего студенческий мандраж, во мне ничего нет. Так что, потряхивает, конечно, не без этого.

Понятно, что сначала мы посудачим, иначе не успеет произойти намеченное с компотом. Впрочем, затягивать эту часть тоже нельзя, вдруг мы психанём и решим уйти, а там ещё не готово. Ну и для контроля пара стрелков в кустах над «узким местом».

В общем, мы заходим в комнату для переговоров. Она небольшая, здесь окно с распахнутыми створками, деревянный потолок, каменные стены без штукатурки, старинный стол и два деревенских буфета с керамической посудой. Красиво, что сказать. За окном зеленеет сад, поют птицы, пахнет весной и счастьем. Но это для тех, кто его может ощутить. Счастье то есть.

Ворьё заходит первым и начинает рассаживаться. Мы тоже подходим к столу, но сесть не успеваем, потому что вдруг из маленькой двери за шкафом вылетает худая фигура в чёрном и в один миг оказывается перед нами.

Близко, но не достаточно для того, чтобы дотянуться до него. В вытянутых руках он держит по пистолету. Лара Крофт, расхитительница гробниц. Нет, это разумеется не она. Это Сева Пятигорский, он же Игла. Нервничает, урод, щурится, глаза мечутся, перепрыгивая с меня на Цвета и снова на меня.

Стволы его «Макаровых» смотрят чёрными дырами отверстий прямо в лоб. Мне и Цвету.

— Ну что, ссуки! — дрожащими губами шепчет Игла.

Получается зловеще. Но мне почему-то совсем не страшно, хоть я и не обкуривался для храбрости, как Джемал. Сучонок. Иудушка. Я чуть поворачиваюсь к Цвету и вижу как он прямо и спокойно смотрит на Иглу. Только желваки ходят на скулах.

Я отворачиваюсь и смотрю внимательным взглядом на холодную, ничего не выражающую рожу Лазаря, на бегающие глаза Кахи, на обескураженного и раздосадованного лесовичка Женю Старого и на смеющегося Джемала.

— Э, Сева, чё за дела! — восклицает Женя. — Ты чё творишь? Мы же забились!

— Заткнись! — хрипит Игла. — Сюда смотри, Бро. Я хочу чтобы ты видел свою смерть. Заигрались вы голубки. Не туда сунулись. Не по зубам вам Сева Пятигорский! Сюда смотри, я сказал!

Я смотрю на него, но перед глазами встаёт картина, которую я вижу постоянно и которая не выходит у меня из головы. Тёмный подземный ход Новоспасского монастыря…

— Брось пушку, — холодно произносит Марина и отводит фонарь в сторону. — Брось, сука, пушку.

И теперь, когда свет не бьёт в глаза, я вижу Наташку, стоящую на коленях и приставленный к её голове пистолет. По спине скатывается ледяная капля, а волосы на голове становятся дыбом.

— Се человек, — говорит Марина, как бы вверяя Наташкину судьбу в мои руки.

— Марин, ты не выстрелишь, — говорю я, тяжело сглатывая ставшую густой и солёной слюну.

Накатывает удушливая волна, будто принося запах из её квартиры, металлический и сладкий.

Ствол моего пистолета смотрит ей прямо в лоб.

— Ты не выстрелишь, — повторяю я. — Зачем всё усложнять? Ты же умная и поэтому не будешь стрелять.

— Правда? — хладнокровно усмехается она. — Хочешь проверить? Думаешь, я шучу?

И в этот самый момент раздаётся невероятно громкий выстрел…

Я делаю маленький шаг и приваливаюсь спиной к стене. Твою дивизию… Твою дивизию…

2. Бонни и Клайд

— Ну, и чё скажете теперь, как добазариваться будете? — скалится Сева Пятигорский по кличке Игла, держа нас на мушке. — Кажись, вы своё отбазарили уже. Поучительный, сука, пример, как не надо делать. Ну чё, последние желания имеются? Хочу, чтоб вы прочувствовали момент. На века прощаемся, в натуре.

Рожа его искривляется в самодовольной гримасе.

— Не торопись, — хмыкаю я, спокойно глядя в лицо Игле. — Там ещё наши бойцы не уснули. Ты нашумишь, а они ворвутся и порвут тебя, как тузик грелку. Зачем так рано выскочил-то? Не утерпел?

— Чё-ё-ё? — морщится он, вытягивая шею и прищуриваясь.

— Давай чуть в сторонку встанем, а то дует, — киваю я и переступаю на два шага правее.

Цвет двигается следом за мной.

— Э, вы чё, не въезжаете⁈ — изумляется Игла, передвигаясь за нами и оказываясь прямо в створе окна. — Молитесь-на. Время пришло. И старуха с косой тоже.

— Хорош, Сева, дуру гнать! — раздражённо бросает Женя Старый и в тот же миг раздаётся дребезжащий хлопок.

«Бэмс», «вж-ж-ж» и «чмок» сливаются в один звук, а лицо Иглы замирает, сопровождая вступление в вечность изумлённым выражением. Глаза стекленеют, а тело, начинает заваливаться. Сначала медленно, а потом быстро. Утратив жизненные внутренние силы, оно не может больше сопротивляться внешним гравитационным силам и с грохотом падает на пол. Из затылка тёмной струйкой льётся густая чёрная жидкость.

Участники совещания вскакивают со своих мест и крутят головами, ничего не понимая, а я разглядываю маленькое отверстие, появившееся в стекле и бойца со снайперской винтовкой, выходящего из кустов в саду за окном. В комнату заглядывает Толян.

— У нас чисто, — говорит он. — Как у вас?

— Нормас, — киваю я и поворачиваюсь к Цвету. — Давай, Паш, покажи, кто в доме хозяин.

Тот молча наклоняется и вынимает из руки Иглы «макарыча». Сдвигает затвор, проверяя не пусто ли в патроннике и, удовлетворённо хмыкнув, молча, без самолюбования и обличительных речей по два раза стреляет в Лазаря и в Ваху.

Их лица искажаются болью, ужасом и гневом. «Макаров» выплёвывает огонь и громыхает, будто в него вселился мстительный Зевс и с помощью Цвета сводит счёты со своими должниками. Огонь, запах пороха и крови слишком часто появляются в моей жизни, но я так и не могу привыкнуть к этому…

— Э, ты чё, Цвет, ты чё делаешь!!! — ужасается Джемо. — Тебя же за это…

Он не успевает договорить и получает две своих пули. В грудь и лоб. Джемо откидывает пробитую обезображенную голову, и падает, как подкошенный. Мне его жаль, сердце сжимается, но тут дело такое… политика. Предательство не спускают, а он уж больно хитро-выделанным оказался. И если бы не Кабарда, возможно, сейчас на полу лежали бы я и Цвет…

Перед глазами стоит его весёлое радостное, полное жизни и такое молодое лицо, совсем непохожее на то, что с ним только что случилось. Твою дивизию… Хорошую жизнь я выбрал…

Вообще, вся эта расправа, праведный гнев и отмщение не вызывает никакого воодушевления, только сожаление и желание поскорее от этого устраниться. Происходит всё быстро и как-то даже обыденно.

Кажется и Цвет, более меня расположенный к воздаянию должного и актам возмездия, тяготится своей миссией. Но тут ничего не поделать — власть в волчьей стае добывается кровью и отсутствием сожалений.

— Я скулить бесплатно не стану, — сипит от волнения старающийся держаться достойно лесовичок. — Я тебе в лоб скажу, что об этом мероприятии не знал. Рогом пошевелил, думаю, лады, реально всё перетрём, порешаем и законно состыкуем… А тут вот… Сказал, короче… Дальше сам решай…

— Я в курсе, — подмигивает ему Цвет, опуская руку. — Будешь теперь со мной упираться.

— Осину что ли гнуть?

— Я сказал не на меня впахивать, а со мной дела делать. Но если не желаешь, давить не стану. Думай сам. Если согласен, бери весь берег от Сочи до Новороссийска. Завтра до обеда жду решения.

— Согласен я, — кивает Старый.

— Ну и… молоток, чё… Сеню Кабарду знаешь? Правильный пацанчик, стремага. К себе возьмёшь.

Цвет поворачивается к двери и громко восклицает:

— Э, Кабарда, где ты-на?

Тот заходит в комнату и останавливается, переминаясь с ноги на ногу.

— Вот, будешь со Старым теперь. А ты, Женёк, собирай воров на сход, побазарим, болт к носу прикинем. А завтра вечером ко мне подтягивайся. Всё на этом. Ну, и здесь распорядись, жиганов оставшихся можешь припахать. Определи куда-то, сам, короче, с ними порешай.

— С Сочами так просто не будет, — качает головой Лесовичок.

— Обсудим-обсудим, — кивает недовольно Цвет и уверенной походкой выходит за дверь.

На следующий день я еду к десяти утра в горком партии на аудиенцию к Медунову. Прохожу в приёмную первого секретаря и представляюсь.

— Мне назначено к Сергею Фёдоровичу.

— К Николаю Фёдоровичу, — строго поправляет меня секретарша.

— Нет-нет, не к Погодину, а к Медунову, — поясняю я.

Она прищуривается, но, видимо, вспомнив о чём идёт речь, кивает.

— Да, присаживайтесь. Нужно подождать. Сергей Фёдорович совещание проводит, как закончит, вас пригласят.

Я присаживаюсь и снова уношусь мыслями в Новоспасский монастырь. Наверное, теперь всю жизнь, вспоминая то мгновенье, буду чувствовать стылое дыхание вечности. Затхлый воздух подземелья, запах земли, холодные шершавые стены и абсолютную тьму.

Я будто оказался в могиле. Вполне могло быть, что пуля попала и в меня — в тот миг я ничего не чувствовал. Тело онемело. Единственное, что я мог ощущать — это ужас, заполнивший всю вселенную. Ужас и боль. От того, что случилось непоправимое…

— Егор Андреевич, — доносится до меня издалека. — Егор Андреевич…

Я поднимаю глаза. Секретарша Погодина стоит, склонившись надо мной.

— Да-да, простите.

— Пойдёмте, я провожу вас в зал совещаний. Сергей Фёдорович сейчас подойдёт.

Мы выходим из приёмной и идём по коридору.

— Вот здесь. Располагайтесь, пожалуйста.

Я отодвигаю стул и устраиваюсь ближе к концу стола. Через пару минут появляется Медунов. Он выглядит деловым и энергичным.

— Привет подрастающему поколению партийных руководителей, — мягко говорит он и улыбается.

Я поднимаюсь, иду ему навстречу и жму руку.

— Ну, давай, садись, у меня всего пара минуточек, не взыщи. Рассказывай, какие проблемы, чем помочь.

— Да я не с просьбой, — улыбаюсь я. — Вернее, не с такой просьбой.

— Так-так, — чуть хмурится он. — Ну, давай, говори, что у тебя на сердце.

— Я постараюсь быстро, не растекаясь мыслью по древу. Смотрите, все мы понимаем, что глубокоуважаемый и любимый Леонид Ильич не вечный…

— Так! — прерывает меня Медунов и легко хлопает обеими ладонями по столу.

Я поднимаюсь, достаю из кармана глушилку, а затем выворачиваю все карманы. Пиджак, брюки… Пиджак вообще снимаю, складываю и сжимаю рукой, проходя по всей длине.

— Я чист, — пожимаю я плечами. — Хотите, можем в бане продолжить…

— Не надо, не надо, — качает он головой. — Я не в этом смысле. Это что за аппарат?

— Глушилка. Видите, включена? Специально, чтобы избегать эксцессы. Она неразборная, ни кассеты, ни катушки.