Перекресток одиночества-4: Часть вторая

Подняв арбалет, я навел его на самый яркий огонь лампы и нажал спуск. Щелкнуло, свистнуло и пронзительно завизжало, когда унесшаяся во тьму стрела утащила с собой метры и метры шерстяной нити.

— Сделано — поведал я о своем достижении и принялся заворачивать арбалет в сверток. У меня были еще болты, но стрелять смысла не было — шерстяная нить только одна. Если недолет, обрыв или еще что — надо будет возвращаться и повторять весь утомительный и опасный процесс с самого начала.

Ждал я недолго. Не прошло и минуты, как затрещавшая рация ликующе взорвалась:

— Есть! Вроде целая нить.

— Отлично.

— Мы удлинили и поднимаем ее! Жди!

— Принято.

Я не видел, но знал, что сейчас вверх по склону удлиненную нить поднимает несколько стариков. Поднимает так, чтобы нить полностью поднялась над сераками и больше не касалась их.

— Готово!

— Веревку привязали?

— Все сделали. Начинай тянуть.

Чуть дрожащей перчаткой я потянул за трепещущую в злых порывах нить и ме-е-едленно начал тянуть, ощущая неслабое напряжение. При любом рывке я тут же ослаблял нить, а затем снова натягивал. Прямо как рыбалка, только на кону куда большее… Вытягивал я долго. Потерял счет времени, что-то шепча в шарф на лице. Я даже не сразу понял, что сжимаю уже не нить, а веревку чуть толще.

— Есть! — сообщил я.

— Тяни дальше!

На этот раз дело пошло куда веселее и вскоре в моих руках оказался конец толстой плетенной веревки, на которую ушли вообще, что могло на нее пойти. Убедившись, что этот этап успешно завершен, я закрепил веревку на вбитых в скалу стальных кольях, все проверил и, не скрывая радости, крикнул в рацию:

— Сделано! У нас есть воздушная переправа!

— У-р-р-р-а-а-а! — завопила Милена и к ней присоединились и остальные.

Что ж… только что одна из глубинных точек длинного ледника оказалась связана со станцией Пытливость воздушной канатной переправой. И я буду первым пассажиром, кто сейчас привяжется к ней и отправится в тестовый путь, чтобы через часов двенадцать вернуться обратно и проверить следующую нашу теорию.

Глава 4

Глава четвертая.

Левая и потенциально каменная стена ледника — вот куда были устремлены наши помыслы и брошены все силы. Она находилась в шести метрах от «заарканенного» нами каменного треугольного клыка. Стена практически отвесная, но изъявленная еще не затянувшимися порезами и глубокими выбоинами, показавшим, что накопившийся тут за годы ледяной панцирь достаточно толст и подходит для наших целей. Там у «устья» ледника стена была слишком низкой и постоянно подвергалась страшным ударам дробящихся и трущихся о нее ледяных глыб, ломающих ее и тут же заполняющих проломы собственной массой. Выше к истоку ударов опасных ударов тоже хватало, но здесь стена была куда выше и крошащиеся сераки бились о нее ниже «ватерлинии». Она подходила для наших целей.

А цели несколько изменились.

Все началось с моего простого вопроса, поставленного перед луковианцами.

Спросил я следующее: Чего именно мы хотим от ледника? Просто побывать там раз и при удаче воровато вернуться? Или же мы хотим протоптать туда хотя бы отчасти безопасную дорожку?

И я не случайно использовал «мы», прямым текстом сообщая, что раз уж земляне принимают участие в этой авантюре, то мы имеем право на некую долю. Пока неизвестно от чего именно, но свою честную долю мы определенно получить желаем.

Первоначальный их ответ был ожидаемым и по первому варианту — просто побывать, обновить координаты и вернуться. Таков идеальный план с последующей телепортацией на родную планету.

Я рассмеялся.

Да, не спорю, когда я первый раз услышал об этой затее и наспех вник в ее суть, меня тоже захватила эта мысль.

Путь домой!

Но поостыв, поразмышляв, я начал понимать, что все это выглядит большой детской фантазией, наивной до такой степени, что на вкус воспринимается как чашка чая с десятью ложками сахара — приторной до тошноты. Еще с детства у меня такое вкусовое восприятие любой наивной идеи. Как только слышу хоть что-то излишне упрощенное, где все подается как дело плевое и яйца выеденного не стоящего — так сразу лицо кривит от разливающейся во рту дикой приторности.

Порой у меня сознание еще не нашло недочетов, а подсознание уже все пережевало и вовсю посылает сигналы. Это не раз и не два выручало меня в предпринимательском прошлом. Сколько раз я слышал чье-то вроде как разумное инвестиционное предложение с подробно расписанными этапами, четко обозначенными затратами и последующими прибылями. И вроде все из услышанного нравилось. Но тут рот переполняло больной сладостью, и я мгновенно закруглял переговоры категоричным отказом, а потом уже разбирался что именно меня настораживало.

Даже если сразу не находил проблемных мест, то потом до меня доходили слухи, что тот или иной бизнесмен крупно прогорел на этой идее. И не всегда затея глупая — просто ее намеренно или по собственной глупости подают как необычайно легкую и стопроцентно успешную. А это ошибка. В этом мире лишь смерть дело простое — и то только для усопшего, а не для его родственников, которым его придется хоронить. А уж в бизнесе найдется немало тех, кто любую идею постарается зарубить на корню или поставить максимум подножек и барьеров — иногда это конкуренты, иногда завистливые, иногда хотящие непомерных откатов или просто тупые чиновники, не хотящие ровным счетом ничего делать. И ты ведь это знаешь из собственного опыта, заранее просчитывая возможные сложности и… мозг через вкусовые рецепторы посылает сигнал.

Этому я научился от бабушки. Но не от моей мудрой и родной, а от соседской — той, с чьим приезжающим на лето внуком я играл почти каждый день. В то время мой мирок был совсем крохотным, но ярким и поэтому запоминающимся. Тот ранний вечер я помню с фотографической четкостью. Мы сидели в летней кухне после игры в футбол. Лето уже заканчивалось. Моя бабуля отправилась на ту сторону деревни, прилегающей к достаточно оживленной трассе — торговать огурцами свежими и малосольными. Лето выдалось урожайным и наши теплицы ломились от зеленых крепышей. Я отвез бабушке тачку с товаром, проследил за тем, нет ли рядом алкаша Демьяна, что обычно был безобиден и лишь клянчил рублей двадцать, но по пьяни бывал агрессивным. Потом уже вернулся к футболу, и мы здорово там набегались, прежде чем усесться на кухне за застеленным старой липкой клеенкой столом и начать уплетать печенье. В это время бабуля моего друга хлопотала там же, успевая приглядывать за свекольником, за шипящим на сковороде луком, за закипающим чайником и ни на секунду не умолкая. Говорила она, сам собой, только про любимого внучка, уже полностью выстроив его будущую жизнь в своих мыслях. Говорила она примерно следующее: вот он уже подрос, сейчас самое время освоить игру на пианино, затем он за год освоит на хорошем уровне английский, а параллельно будет ходить на самбо, где быстро станет лучшим борцом и его, конечно же, будут возить на все соревнования без исключения и он завесит всю комнату в детской своими золотыми блестящими медалями. Еще через год, после того как станет лучшим учеником в школе, внучку пора обратить свое внимание на футбол — ведь у него настоящий талант и очень сильные ноги. Каждая бабуля мечтает о хорошем будущем для своего внука и все это я уже слышал не раз. Моя бабушка говорила немало такого же, но была и разница — она не просто сотрясала воздух, а разговаривала именно со мной, вдалбливая в голову и при этом через каждые десять слов напоминая, что достигнуть можно почти любой цели, но дастся это лишь тяжелым и упорным трудом.

Помни внучек — ради успеха в жизни трудиться надо! И трудиться на совесть, а не абы как!

Вот ее навсегда запомнившиеся слова.

Тогда как хлопотавшая на кухне старушка, радостно улыбаясь, утирая с морщинистого лица пот висящим на шее полотенцем, стряхивая капли пота на сковороду с шипящим луком, говорила совсем иначе. Все-то ее внучку дастся с первого раза. Все то у него получится мгновенно и легко. Все то будут ему завидовать. И пусть мол он не сомневается — он у нее такой умненький и спортивный, что на все занятия будет тратить не больше двух часов в день, а потом играй хоть заиграйся, веселись до упада…

Вот как раз в этот миг она и поставила перед нами граненые стаканы с крепким деревенским чаем — почти черным, с толстыми кусками лимона плавающими у ложки и толкающимися в стенки. Мне, конечно, достался край лимона — тот, где раньше был черенок. Одна толстая корка и почти никакой кислой мякоти. Другу, само собой, положили лучший кусок лимона, но он этого не заметил, потряхивая пухлыми щечками и внимательно слушая светлейший прогноз бабушки о его будущем. Он уже верил. А я сделал глоток и… меня перекривило от невероятного передоза сахара. Его было столько — сахара — что я не сумел ощутить ни вяжущей крепости чая, ни кислинки лимона. Приторно! Жутко приторно! И на это ощущения продолжал литься направленный на чужую голову медоточивый поток сладких обещаний… А я тихонько отодвинул стакан и потихоньку сполз со скамейки, решив отправиться за бабушкой, а по пути хлебнуть водички из ведра на срубе колодца…

С тех самых пор у меня и появилась такая вот особенность восприятия.

В один из вечеров на станции Пытливость, еще задолго до первой вылазки в сераки, когда все укладывались спать после очень долгой и нудной подготовки всего необходимого снаряжения, а я предельно выспался, мы с Чиффом и Миленой сидели за дальним столиком, подкрепляясь мясом и подквашенным местным травяным салатом — еще одно прекрасное и нам неизвестное блюдо. Хотя уже известное — я не только вытребовал довольно бесцеремонно рецепт, но и заставил Касьяна продиктовать его в Бункер, а затем получил оттуда подтверждение, что кулинарная инструкция дошла и до Холла.

Вот тогда-то Чифф и ответил на мой вопрос о главной сути всей затеи.

Разовая вылазка или все же протоптанная разведывательная тропа?

Ответ был следующий: разовая вылазка.

Эти слова я еще воспринял нормально. Но тут Чифф продолжил живописать все наши радужные перспективы. Как мы быстро узнаем точное местоположение механизма актуализации, вставим без проблем блок, обновим данные и благополучно вернем их сюда на станцию, а затем отправимся к станции телепортации…

Я дослушал до финала и… сморщился от фантомной приторности на языке. Даже не стал пытаться скрыть перекривившей мое лицо гримасы. И в ответ на закономерно последовавший вопрос, начал излагать то, как это дело вижу я.

Не получится у нас ничего из этого. Вот так нахрапом — не получится.

Почему?

Да потому что мы не в сарай к пьянчуге фермеру лезем за курицей тощей. Мы собираемся пробраться как минимум на режимный объект. Хотя на самом деле это военный объект. Да мы не знаем, что там у истока ледника, но ведь механизм актуализации точно не там находится. До него еще километры. И наверняка там будет хотя бы закрытая на замок комната и возможно несколько охранников. Могут быть и другие системы безопасности. На таком объекты даже трансформаторные будки должны быть под охраной. А тут система обновления координат — среди которых найдутся и особенно секретные.

В общем… бред это все, Чифф, ты уж не обижайся. И действовать надо иначе — ведь продолжать сидеть здесь в ледяной банке подобно седым паукам тоже не дело. Но действовать надо иначе — я еще толком сам не знаю как, но иначе. Хотя кое-какие соображения у меня есть — постепенно, медленно, вдумчиво, с возможностью мгновенного отступления на безопасные позиции, с долгой и тщательной разведкой.

Тогда то в дело и вступила вдруг оживившаяся Милена, с ходу меня поддержавшая и пообещавшая в своем скором докладе рассказать кое-что очень важное и вполне вписывающееся в мои критерии.

Так вот и родился наш совсем иной план, несколько спутавший карты луковианцев…

Первым этапом плана было достижение стабильной точки ледника, ее оценки, карабканье наверх и попытка организовать воздушную переправу.

Мы справились. Именно мы. Пусть я был на острие, но без верной дельной команды такое дело не провернуть.

Настала очередь второго этапа…

* * *

Как перебраться через пятиметровый вал шевелящегося и то и дело сползающего вниз битого стекла?

Я не случайно мысленно сравнивал лед со стеклом — внешне так и было. Ни один осколок не слипся с другим и свободно скользит в любом направлении, плюс все это пересыпано снежной мельчайшей пылью. Толкни ногой небольшую горку у подножия склона — и она мгновенно расползается во все стороны. Начинаешь взбираться, стараясь шагать только по крупным глыбам упавших сераков, но и они начинают сначала подрагивать под ногами, а затем резко рушатся вниз — само собой, увлекая меня за собой. Краткий миг невесомости, сквозь туман и пыль я лечу вниз на ледяные шипы и… с резким визгом тонкого троса останавливаюсь, после чего несусь по дуге к каменному зубу и с силой ударяюсь о него выставленными ногами.

Делаю пару шумных вдохов-выдохов, оцениваю свое состояние и в зависимости от него бросаю в рацию то или иное слово. Если у меня еще есть силы и запал — меня опускают, и я бреду обратно к валу, обходя ледяные валуны, прислушиваясь к скрипу и рокоту кочующих сераков и выглядывая другую тропу на вершину вала. Если чувствую, что мне необходима передышка, то с помощью троса взмываю на вершину, где меня подхватывают две пары крепких рук и усаживают в снег.

Мы едва помещаемся здесь втроем — я, Филимон и Чифф. Хотя последние два участника постоянно меняются вот уже вторые сутки. И тут дело не в старости, а в усталости чисто психологической — на них ответственность за мою жизнь. Рядом с ними закреплена на стальных кольях небольшая ручная лебедка, снятая с вездехода. Ничего особенного — металлический барабан, большое поворотное колесо, примитивный стопор с шестерней и тонкий крепкий трос. Его держат в постоянном натяжении и это спасает, когда я в очередной раз теряю опору под ногами и лечу внизу. Как только это случается — они наваливаются на лебедку и начинают крутить барабан, вытягивая меня и спасая как минимум от ушибов. Но уже пару раз спасали и от смерти — раз я летел грудью точно на непонятно откуда взявшийся вертикальный ледяной шип высотой в метр, а во второй раз я даже до вала не дошел, как меня с силой потащило за шкирку обратно. И едва я дотащился до каменного клыка, там, где я только что был, удивительно бесшумно скользнула в тумане плоская ледяная плита.

Смерть тут повсюду. И я больше не верю в обманчивую простоту и честность этого подлого ледника. Слишком много тут внезапных сдвигов и обрушений. Слишком много тут всего безмолвно скользит и норовит если не убить, то покалечить. Видел я эти страшные ледяные лезвия, несущиеся вниз по склону со скоростью бегущего человека… Теперь я отчетливо вижу, как невероятно сложно было предыдущим разведчикам пробираться по окутанному морозным туманом лабиринту, преодолевая скользкий склон и обходя угрюмые ледяные скалы. Еще хорошо, что по наклону земли можно понять в какую сторону лежит твой путь — иначе можно и заблудиться. Благодаря нескольким пролетевшим в этом месте дней, я окончательно растерял иллюзии и приготовился к максимально тяжелой изнурительной работе.

Думаю, это и помогло…

В следующую ходку, пойдя уже, наверное, на двадцатую за сегодня попытку, чувствуя ноющую боль в коленях и ступнях, ощущая как подрагивают мышцы бедер и как сильно ломит спину, я в сотый раз порадовался своей тренированности, сделал еще несколько мелких шажков вверх по скрежещущей ледяной поверхности и вдруг оказался на вершине угрюмого вала, поднявшись заодно и над туманом. Машинально оглянувшись, я увидел лес сераков, различил на вершине отдалившегося зуба темные, радостно машущие руками темные фигурки, ан автомате кивнул и… пошел вниз, тяня за собой шипящий по льду трос.

Спуск — самое страшное. Совсем иная нагрузка на уже усталые мышцы, совсем по-другому надо держать равновесие, а небольшой рюкзак вдруг набрался тяжести и начал толкать меня вниз. Взвыли икры, заболели упершиеся изнутри в носки сапог пальцы, захотелось замахать руками и, резко ускорившись, сбежать с горы вниз — как в детстве. Но я удержался от дурного позыва и сделал самое умное — продолжил ровный спокойный спуск, держа у рта включенную рацию и спокойно твердя:

— Иду… иду… иду…

Все это было частью договоренности. Меня за гребнем не видно, они не знают когда тащить в случае чего. Вот я и сообщаю постоянный свой статус — причем мой голос уходит и на станцию, где у обзорного стекла напряженно замерли все остальные.

Между валом и стеной есть небольшой треугольный промежуток. Спуститься надо всего-то метра. Основание этой груды обломков прилегает к стене плотно, но все это постоянно ползет вниз по склону, с другого бока добавляет мусора и поэтому образовалась пустота — которую мне надо преодолеть.

— Иду… иду… добрался до стены… лезу — о своих успехах я сообщил коротко и, боюсь, слова были заглушены яростным звоном и стуком кирки о стену.

Если сейчас с той стороны прибудет очередной многотонный айсберг, то я буквальном смысле слова окажусь между молотом и наковальней. Поэтому я старательно выбивал снег из ледяных каверн, поднимая череду отверстий все выше. Когда уже не мог дотянуться киркой, вставил сапог в первое отверстие и поднялся на занывшей ноге. Уцепившись повыше, полез дальше, не обращая внимания на летящую сверху колкую ледяную пыль. Еще выше… еще… выбить снег из длинного глубокого шрама. Зацепиться киркой как ледорубом, подтянуться на чистой силе и без всякой спешки вставить носки шипованных сапог в подготовленные углубления.

В вал ударила темная масса. Под звон крошащегося льда, продавленный вал врезался в стену, где я только что пробивал отверстия и как океанская волна сначала пополз выше, почти коснувшись моих подошв, а затем опал и откатился назад, засыпая вошедший в его тело многометровый обломок ледяного тарана.

— Лезу… — выдохнул я в рацию и, высвободив кирку, заработал дальше, нанося удар за ударом и стараясь терпеть рвущую плечо огненную боль переутомления.

Поднявшись еще на примерно три метра, я остановился и некоторое время просто молча висел полумертвым мешком плоти. Прикрытый шапкой лоб уперт в злую ледяную стену, я смотрю в свое искаженное отражение и задаюсь вопросом — тебе это точно надо, а? Висишь тут полудохлой мухой на морозе и уже не чувствуешь пальцев рук и ног. Шарф содрался, лицо саднит, губы онемели… Так тебе это надо?

Да… надо…

— Ну раз надо, значит надо — выдохнул я, осторожно вытягивая из нашитого на куртку длинного кармана длинный ледяной кол.

Рация что-то пробурчала тревожно, но я отвечать не стал до тех пор, пока глубоко не вбил конец стального кола именно туда, куда и хотел — пробив сквозь прозрачную ледяную кору и вонзив в едва виднеющуюся расщелину в каменной сердцевине. Повиснув на стальном стержне, я убедился, что он выдерживает мой вес. Но мера это временная, конечно, тут надо что-то понадежней — но это уже позже. А сейчас я отцепил с себя трос, держа его мертвой хваткой и больше всего боясь упустить. Пропустив конец троса через ушко кола, я закрепил его там, после чего снова пристегнулся к нему с помощью завинчивающегося большого самодельного карабина с той самой лебедки.

Все?

Нет…

Через боль и усталость я поднялся выше, взмахнул киркой и начал долбить лед.

Сто ударов.

Так я ободрял себя. Всего сто ударов — и можно отправляться назад. Если не успею вырубить достаточно большое углубление, вроде высокой ниши, чтобы можно было в нее усесться, то значит не успею. Стиснув зубы, я наносил удар за ударом, старательно считая их про себя, но сбившись где-то на пятидесятом. Окончательно выдохнувшись, я позволил себе сползти вниз и повиснуть на тросе. Сквозь заледеневшие очки глянув на дело рук своих, я отвернулся и, вяло перебирая руками, потащился по воздуху до вершины каменного клыка.

Начало положено. Теперь надо хорошо отдохнуть, отоспаться, наесться… и можно возвращаться для продолжения второго этапа. А этап проще некуда — найти подходящее место в левой стене ледника и вырубить там что-то вроде защищенного логова, откуда можно будет хорошо разглядеть весь центральный желтый сектор и даже начало красного. Да оттуда и зев изрыгающей лед пещеры можно будет разглядеть — во всяком случае ее поднимающийся над туманом свод.

* * *

Вернувшись на станцию, я согрелся, через силу впихнул в себя небольшое количество горячей похлебкой, соревнуясь в медлительности с уставшим побольше меня Филимоном, слушая рассказывающего о делах в Бункере Касьяна и вяло отвечая. Едва доев, улегся на ближайшую койку, накинул на себя медвежью шкуру и еще некоторое время лежал, пытаясь согреться. Тело ощущалось заледеневшим и каким-то чужим, мышцы на любое движение отзывались тупой ноющей болью, а пальцы горели неугасимым огнем. Холод никак не хотел уходить из задубевших мышц, так что мозг милосердно отключился первым, оставив решение проблем на остальной организм. Проснулся я сам, но еще долго лежал неподвижно, пытаясь сообразить, что это за полутемное помещение и почему я слышу непонятный язык. Не сразу, но понимание все же пришло — я на станции Пытливость, а за столом сидят что-то хрипло обсуждающие луковианские полярники, как я начал их мысленно называть. Чуть размявшись прямо под одеялом, убедился, что все конечности вроде работают, пальцы отогрелись, а вот лоб, нос и щеки наоборот «зажглись» и горят так, будто кто-то нахлестал меня по лицу пока я спал. Еще болели глаза, но это не от холода, а перенапряжения глазных мышц, когда я, словно страдающий сильной близорукостью, сквозь мутные стекла защитных очков, немилосердно щурясь вглядывался в туманный сумрак двигающегося ледника. Ощутимо побаливали вообще все мышцы, но болью знакомой и приятной — такая боль приходит на следующий день после посещения тренажерного зала.

Что ж — если это та цена, которую я заплатил за продвижение по леднику и закрепление уже на второй точке, то я готов и дальше платить этой валютой. Лишь бы ледник не потребовал крови…

Откинув шкуру и усевшись, я бросил взгляд на соседнюю койку и увидел безмятежно спящую Милену, обнявшую лежащий рядом ноутбук. Не доверяет луковианцам? Просто привычка? Работала до упора пока не отключилась? Думаю, есть немного истины от каждого из вариантов.

Чуть дальше на узкой койке вытянулся что-то бормочущий Филимон, хотя я не сразу узнал его из-за лежащей на лбу тряпки. Рядом стоял озабоченный Чифф — его тревогу я прочитал даже по напряженной спине и у меня разом пропали остатки вялой сонливости. Поднявшись, я шагнул к ним и открыл было рот, чтобы спросить, но повернувшийся луковианец меня опередил:

— Температура — вздохнул Чифф, бережно убирая в кожаный футляр ртутный градусник — Тридцать восемь и семь.

Судя по до боли знакомому измерительному прибору, градусник родом из СССР. А судя по идеально подогнанному кожаному чехлу, градусник берегли пуще зеницы ока. Оно и понятно…

— Слишком уж он сопереживающий. И везде помочь норовит — тут подхватит, там подбросит, здесь подтолкнет. И все суетится вокруг, покоя себе не дает — вздох старика стал еще горше — Есть у нас одна поговорка характерная. В переводе на ваш язык звучит примерно так: безразличные да безучастные живут дольше да слаще. Не знаю смог ли передать смысл, но…

— Вполне — кивнул я, вставая в ногах постели заболевшего Фили — Он у нас не такой. Давно заболел?

— Третий час как слег и как мы заметили. А до этого все там были — на зубе каменном. Там попробуй пойми, как себя человек чувствует. Да и он виду не показывал. А как вернулись, его разом и зашатало.

— Лекарство — произнес я, поворачиваясь к своему рюкзаку — Аспирин, парацетамол.

Чифф успокаивающе замахал руками:

— Ничего не надо, Охотник. Все что требуется мы уже дали. Сейчас закипит вода и я сделаю еще чаю послаще. И ты иди чаю выпей.

— Касьян?

— Здоров. Спит уже четвертый час. Я проверял.

— Милена?

— Она тоже просто устала — окончательно успокоил меня луковианец — Легла полчаса назад. Но температуру измерить я ее заставил, пока она последние данные вводила в свою программу. Упорная девушка…

— Упорная — согласился я, осторожно шагая по узкому коридорчику между коек к столу — А в этом месте иные не выживают. Что случилось, Чифф?

— С Филимоном? Он…

— Нет, не с Филимоном — сказал я, прерывая его на полуслове — Просто что-то случилось. Сначала я решил, что это связано с болезнью Фили, потому подумал о Милене или одном из вас, но теперь понял, что дело в чем-то другом. Ты напряжен. Твои коллеги напряжены. Вы что-то обсуждаете и делаете это с удивительным накалом эмоций — что странно втройне, ведь я привык к вашему непрошибаемому философскому спокойствию. А раз это так сильно задело каждого из вас — значит, случилось что-то действительно важное и вряд ли позитивное.

Усевшись на свободное место, я уложил ноющие руки на освещенную столешницу и принялся внимательно разглядывать распухшие пальцы. Мороз старался изо всех своих злых сил, но мне повезло отделаться малой ценой. Хотя кожа может и слезет кое-где. На стоящего рядом Чиффа и сидящих рядом со мной луковианцев я не смотрел, давая им время переглянуться. И снова удивление — первым заговорил старик со шкиперской бородкой. Тот, кто за все время нам ни одного слова не сказал, хотя всегда вежливо кивал и улыбался. А тут вдруг заговорил с достаточно сильным акцентом и путая окончания слов с той нарочитой комичностью, какую часто показывают в старых фильмах: