Три сердца, две сабли

– Что вы такое говорите, лейтенант! Вы принижаете здесь величие Парижа…

– Отнюдь нет, – отвечал я, едва удостоив капитана взглядом. – Париж прекрасен. Ни один город не может соревноваться с ним в очаровании пассажей, в веселом жизнелюбии, в изяществе модниц, наконец… Но если говорить именно о чудесах… Многие мои друзья, лощеные аристократы, совершившие путешествие в Россию и побывавшие в Москве, уверяют, что были потрясены ее восточной сказочной роскошью еще издали, на подъезде, остановившись ненадолго на горе, называемой Поклонною, с коей открывается на Москву величественный вид. Далее впечатление их только возрастало. В Москве на одной улице могут тесниться, как овощи на лотке торговца, поражающие своим богатством дворцы и храмы, которые у нас, во Франции, обычно разбросаны в десятках миль друг от друга… Это не мои слова, это их слова, а моих парижских друзей никак нельзя упрекнуть в недостатке патриотизма.

Я скоро глянул на Евгения. Тот шевельнул губами, и я мог поклясться, что он неслышно сказал «браво!». Не захлопал бы в ладоши.

– Правда, они же упрекают московитов в отсутствии чувства меры и явном недостатке вкуса, – прибавил я, рискуя показаться не слишком патриотичным уже с другой стороны.

– Доберемся до Москвы, сами все увидим… – пробурчал капитан.

«…ежели пороховой дым не выест вам глаза навеки», – мысленно ответил я.

И тут я поднял перст в небо:

– Но славен Париж одним истинным чудом, коему могут позавидовать все столицы мира. Такого чуда нет нигде, оно превыше всех семи чудес света, и в виду этого чуда Париж становится выше всех славных городов, – перешел я наконец к панегирику, коего Париж несомненно заслуживает.

Я сделал нарочитую паузу.

– И что же это за такое чудо невиданное? – с искренней надеждой на самое глубокое изумление вопросила Полина Аристарховна.

Прочие провинциалы ждали от меня ответа с не меньшей ажитацией.

– Музей Лувра… – немедля дал я отгадку. – Музей, содержащий сокровища, перед коими все взятые вместе богатства Креза, Александра Великого, Чингисхана, всех китайских императоров и индийских магараджей, – просто горсть медяков.

После сего я немного помучил хозяйку очередной театральной паузой, а армейские провинциалы поскучнели, у них иные представления о чудесах.

– Я говорю о сокровищах искусства… о сокровищах духа, – с воодушевлением продолжил я рассказывать о том, что меня самого в Париже когда-то повергло в потрясение, – сокровища, кои не добудешь в горах с помощью кирки и не намоешь при всем старании в золотоносной речке… Если бы я тут затеял рассказывать об алмазах, величиной с курицу, или соврал бы о дворцах, висящих прямо в воздухе над землею, вы, несравненная русская богиня, ахнули бы, но смогли бы представить себе эти чудеса в своем несомненно богатом воображении. Но невозможно рассказать о скульптурном изображении богини Венеры, созданном во времена высокой Эллады, или о портрете Моны Лизы волшебной кисти Леонардо да Винчи, так, чтобы их можно было себе представить. Или о прекрасных живописных картинах последнего времени. – Я уже начал клонить в определенном направлении. – О прекрасных полотнах живописца Давида, коему я имел честь быть представлен. Одно божественное полотно царит сейчас в моем воображении… На нем изображен героический эпизод истории Рима. Если бы я сейчас имел перед собой лист белой, чистой бумаги, я бы, пожалуй, попытался, хотя бы как сквозь мутное стекло, выражаясь словами апостола Павла, показать вам наглядно красоту сей картины и ее смысл.

– Это чудо в моей власти, – очаровательно улыбнулась Полина Аристарховна.

…И спустя пару минут – и, разумеется, спустя один восторженный тост за прекрасную и гостеприимную хозяйку – передо мной на столе появился чистый лист и… настоящий графитный грифель немалой стоимости.

Сердце мое дрогнуло, я с изумлением посмотрел на Полину Аристарховну.

– Пытаюсь иногда делать этюды… – проговорила она и, потупив взор, обворожительно покраснела. – Баловство, разумеется. Таланта у меня никакого.

Столько комплиментов пролетело в моей голове, столько мыслей с предложением дать ей хоть пару уроков… но все порывы я сдержал. До поры.

Как уже догадывается любезный читатель, я взялся за немыслимое дело – в одну минуту написать на чистом листе копию грандиозного полотна Давида «Сабинянки, останавливающие битву между римлянами и сабинянами».

Что ж, испытание было достойно положения дел, я вдохновился – и грифель мой полетел. Дабы публика не заскучала, я стал бегло рассказывать историю сего подвига женщин, ранее украденных римлянами у племени сабинян ради свежей крови в потомках. Французские провинциалы слушали старое римское преданье явно впервые и с таким живым интересом, что у меня закралось опасение, как бы, возбудившись, они не затеяли здесь, на русских просторах, последовать примеру римлян – и притом немедля. Я стал ударять на верность сабинянок своим римским мужьям, на их мифическую благочестивость. Главной фигурой композиции Давида, как известно, изображена Герсилия, дочь сабинского вождя, ставшая женою Ромулу и возлюбившая его всем сердцем. Перед решающим сражением между сабинянами и римлянами она вместе с другими сабинскими женами римлян бросилась между сходившимися войсками и буквально разняла их.

В легком наброске картины Давида (я, разумеется, оставил только трех героев – сабинского царя, его дочь и Ромула, – пожертвовав прочими героями, коими кишит величественное полотно) представил я образ прекрасной и самоотверженной Герсилии изящным портретом… ах, нетрудно догадаться кого! А на мужские фигуры накинул немного одежды, дабы не смущать взора невинной богини. Покончив с их гардеробом, передал я набросок через стол – в руки хозяйке.

Как только листок задрожал в руках Полины Аристарховны и она, оцепенев, вновь зарделась, я тотчас произнес высокий панегирик всем самоотверженным девам, способным остановить войну между христианами… хотя бы на время. Так, как это уже сумела совершить несравненная мадемуазель Верховская.

– Оля-ля! Да вы еще и мастер! – воскликнул капитан Фрежак, заглянув в листок. – Из вас бы вышел прекрасный разведчик! Вы могли бы запросто изображать вражеские позиции… Уверяю вас, лейтенант, вы стяжали бы своим талантом рисовальщика куда больше славы и орденов, чем так вот развозя штабные бумажки… пусть и за подписью самого императора.

– Амен! – не сдержался на своем конце Евгений.

Мне оставалось только искренне поблагодарить капитана за то, что он так своевременно напомнил мне о моих непосредственных обязанностях. В самом деле, поединок поединком, от него никуда не денешься, но пора было изыскать пути, как осведомить и мои штабы о продвижении неприятеля и расположении его авангардов.

Что же предпринять? Тайно, найдя случай, признаться во всем хозяйке, дабы она послала в расположение моего полка кого-нибудь из верных слуг с написанным мною донесением? Поразмыслив, я нашел это предприятие чрезмерно опасным – для самой Полины Аристарховны. С нее и так довольно было волнений и впечатлений того только начавшегося дня. Что, если ее силы не безграничны, и, не справившись с новым неожиданным сюрпризом, она невзначай выдаст… даже не выдаст, а просто даст намек на подозрение, что между нами затевается некий заговор. Да, пока я несомненно достиг фавора и у капитана, и даже у прочих провинциалов. Но сей же фавор, с другой стороны, ставил меня слишком на виду.

Тогда я вспомнил про молодого бравого кузнеца, при встрече с французами выступившего в роли оруженосца… Малый показался мне смышленым и храбрым, способным к выполнению приказов без размышления. К тому же, как и почти всякий кузнец на Руси, он наверняка был не крепостным, а вольнонаёмным. Значит, страху отойти от усадьбы подальше имел немного. Было решено еще до десерта: в час-другой найти способ тайно снестись с кузнецом и послать его с донесением на квартиру.

После завтрака я вернулся в предоставленное мне жилище, чтобы вернее обдумать мои дальнейшие планы, как поскорее выкрутиться из долгов благородства и соединиться с однополчанами. Впервые в тот день я впал в недоумение: никакого здравого выхода, кроме позорного побега, на ум не приходило, но сердце уму отказывало. Дожидаться под домашним арестом явления «своры лейб-жандармов», а тем более военного прокурора, казалось и вовсе последней глупостью.

План, однако, созрел: первым делом написать две бумаги. Первая, с донесением, предназначалась в руки кузнецу, а из них – моему командиру. Вторая, с заговорщическим предложением, – Евгению: раз мы поклялись капитану не подходить друг к другу ближе, чем на десять шагов, значит, надо безотлагательно добыть два пистолета, – хоть свои, хоть уворовать на время те, что хуже лежат, – и решить наше дело поблизости в лесу с одиннадцати шагов. А потом – понадеяться на авось. Лучший русский план на все времена, что и говорить!

Грифель я дальновидно позаимствовал за столом, а к нему в придачу выпросил еще и пару свежих листов с оправданием: позвольте, дабы не скучать под арестом, заняться рисованием сего русского имения. Капитан не возбранил, но поставил новое условие: на одном из листов изобразить на фоне сего имения его самого. Но только после того, как он проверит, дельно ли расположился его эскадрон.

Я спешил с написанием донесения. Но не успел закончить нескольких последних строк, как в дверь моего обиталища раздался тихий, но уверенный стук.

– Господин лейтенант, не позволите ли вас побеспокоить?

Кровь ударила мне в голову. То был осторожный голосок несравненной Полины Аристарховны!

С быстротою фокусника сложил я исписанный лист вчетверо и, засунув его наскоро за пазуху, вскочил во фрунт со словами:

– Милостиво прошу вас, сударыня!

Хозяйка усадьбы вошла. Щеки ее жарко алели, но посмотрела она на меня, не тупя тотчас взор. Храбрость горела в ее очах. У меня же в те минуты вид был, выражаясь словами Петра Великого, вероятно, лихой и придурковатый, раз уж Полина Аристарховна так лукаво улыбнулась, приглядевшись ко мне от дверей.

– День полон чудес. И вот новое чудо. Я не могу поверить своим глазам! – проговорил я, сдерживая, по известной причине, прочие изыски куртуазности.

– Вообразите себе, я к вам на правах порученца… – сказала Полина Аристарховна, приближаясь ко мне столь же отважно и величественно, как встречала она вражеский эскадрон в лесу. – Увы, пока не императорского.

У меня вновь зашумело в голове.

– Чьего же, позвольте осведомиться?

– Вы узнаете это сами… – твердо и властно отвечала девица, столь же решительно протягивая мне… вчетверо сложенный листок! – …из сего донесения. Из него же вы почерпнёте, почему оно послано не со слугой и почему мною ради него попраны светские приличия.

Я принял депешу, не зная, что сказать. Интрига вырастала передо мною, как сказочный дремучий лес.

– Я не могу более задерживаться, – сказала Полина Аристарховна. – Желаю вам приятного отдыха.

С тем она повернулась и пошла к двери. По пути она бросила взгляд на оставшийся чистый лист и задержалась еще на несколько мгновений.

– Вы ведь скоро покинете нас, господин императорский порученец? – вопросила она вполборота.

– Надеюсь… – вырвалось у меня, о чем я тут же пожалел… но после решил, что в то мгновение такой ответ был единственно верен.

Я приметил тень огорчения, мелькнувшую на лице прекрасной хозяйки.

– Надеюсь, – близким эхом откликнулась она, – что вы, однако, найдете время дать мне хотя бы один урок рисования.

– Готов прямо сейчас, сударыня, к вашим услугам! – с жаром воскликнул я.

– Нет! – властно подняла руку Полина Аристарховна. – Сначала извольте прочесть сие донесение. Оно срочное. После найдете меня в гостиной.

И она стремительно вышла.

Несколько времени я постоял столбом, потом развернул «донесение.

Удивление мое вновь вышло из берегов!

Копирую здесь сие «донесение» по памяти на русском языке:

«Лейтенант Суррей!

Если вы станете читать сие послание в присутствие невероятной (так и было написано – incredible) русской богини, то сдержите ваши чувства. Если не сможете, то хотя бы отвернитесь в сторону. Она на нашей стороне. Я сказал ей, что я русский шпион. Убедить ее в этом не составило труда. Вы в этой легенде – мой поверенный во французском штабе. Нам нужны пистолеты. И считайте, что они уже в нашем распоряжении. Ее слуги вскорости проведут нас в удобное место в лесу. Мы решим наши дела на одиннадцати шагах, и тот, кто останется в живых, будет расхлёбывать эту кашу дальше.

С полным почтением к Вам и самыми искренними намерениями

Е.Н.

P . S . Не примите за оскорбление напоминание о том, что письмо сие следует по прочтении уничтожить немедля».

Первое, что вырвалось у меня в ответ, было любимое же ругательство Евгения:

– Тысяча дьяволов!

Я еще только задумывал план, а этот пострел уже везде поспел! Бонапартовы войска поражали стремительностью своих продвижений. Верно в ту пору сетовал Денис Васильевич Давыдов: французский пехотный полк мог перемещаться порой живее нашего кавалерийского эскадрона. Но в минуты моего замешательства приходилось признать, что и мысль французская пока двигалась стремительнее русской. Я был зол, еще как зол! И, находясь в одиночестве и тишине, со смущением обнаруживал, что моя злость представляет собою смесь: на четверть из мысли, что сей авантюрист не только опередил меня в стратегии и тактике, но и хладнокровно ввергает в опасность Полину Аристарховну, а на остальные три четверти – из ревности. Да, да, из жестокой ревности! Что там этот пронырливый черноглазый дьявол успел еще нашептать невинной девице, как еще искусить ее!

Не в силах более оставаться на месте, я стремительно покинул комнату с горячечным желанием объясниться немедля с Полиной Аристарховной. Вот именно немедля! Я надеялся, что поправки к моему плану родятся в моей голове на ходу, до того как я достигну гостиной.

Я решительно шел по анфиладе, но на полпути увидел, как с другой стороны мне навстречу не менее решительным шагом направляется не кто иной, как капитан Фрежак.

– О, на ловца и зверь бежит! – радостно воскликнул он издали. – А я как раз к вам, за вами!

«Что за невезение преследует меня!» – мысленно отчаялся я.

Хотя вернее сказать, невезение в тот день вовсе не преследовало, а било прямо в лоб.

– Всегда к вашим услугам, капитан! – отвечал я как можно сдержаннее и мягче, чтобы не послышалась в моем голосе репетиция очередного вызова на дуэль.

Быстрее неожиданного рукопожатия капитана достиг меня дух славной и крепкой настойки. Хозяева Веледниково знали особый рецепт. На три четверти отдавало хорошо выдержанной рябиновкой и всего на одну целебным «Ерофеичем».

Подошед, капитан вдруг заговорил жарким шепотом, разливая кругом чудное амбре:

– Лейтенант, мне необходимо поговорить с вами тет-а-тет… И немедля! Посему, сами видите, адъютанта не посылал. – И вдруг гаркнул мне в ухо, едва не контузив: – Да-да! Очень рекомендую испробовать! Это приказ!

Приказы, как известно, не обсуждаются. Он повел меня наверх, и я молча поднялся с ним в предоставленную ему комнату. Вошел и обомлел. Не соврал капитан: тут был поистине императорский апартамент! Огромная резная кровать с балдахином, внушительное кабинетное бюро, а не изящный туалетный столик, величественный гардероб с дверными бронзовыми накладками в виде античных щитов и вооружений.

– Каково? – коротко вопросил капитан.

– Невероятно! – коротко признал я.

– Я бы здесь остался… если б мог… – задумчиво добавил капитан.

Множество значений вообразил я в этих словах и почел за лучшее смолчать.

– Присядем, – пригласил капитан, указав на два стула, придвинутых вполоборота к бюро.

Настало мгновение рассмотреть бюро в подробностях. На его открытой крышке не были разложены депеши и приказы по части, на ней стояли две бутыли с настойками, одна была уже уполовинена. А при бутылях два гвардейских часовых не по чину к настойкам – два бокала для шампанского.

Мы присели к бюро.

Капитан твердой рукою взял бутыль и стал наполнять бокалы. Мы сидели в тишине, пока он не наполнил оба почти до краев, шевеля усами и явно ожидая моей растерянности. Чтобы ублажить капитана, я и сделал немного растерянный вид.

– Чудесный напиток… – Капитан в меру проницательно воззрился на меня.

Таков был новый вызов того поразительного дня, и сей вызов я тоже был обязан принять, как парижанин, а не как урожденный московит. Последнему и три таковых вызова разом не составляло труда принять. Я поднял бокал.

– Знаете, как говорят у нас в полку, когда поднимают первый бокал? – лукаво вопросил капитан.

Я приподнял бровь.

– Постучим трубками по бочке с порохом, – радостно возгласил капитан и предупредил: – До дна, лейтенант, до дна!

Я выпил как ни в чем не бывало и после пожмурился, так сказать, для сказки и из уважения к капитану. У того, пока он опорожнял бокал, усы шевелились прямо как весла на галере.

Настойка была славной – в голову била сразу, но глаз вовсе не туманила.

– Каково? – вновь коротко вопросил капитан.

– Превосходно, – так же лаконично, по-спартански признал я.

– А я вижу, вы питок матерый, это славно, – раскинул усы в улыбке капитан.

Нетрудно было догадаться, что не ради выпивки пригласил меня капитан. У него был какой-то план, куда-то он не торопясь клонил. Впрочем, не искушенный в дипломатии и просто в намеках солдат имел простую тактику: опоить меня, а затем разом огорошить и добиться некоего согласия. Но не на того напал. Только к последней четверти второй бутыли он приметил, что взор мой чуть-чуть косит… Да и, признать, настойка была крепкой, а сам я, видно, еще не окончательно оправился от «казачьей контузии».

Иными словами, не прошло и часа, как от разговоров и тостов за Париж и Аррас капитан перешел к делу… Однако не исключаю, что побудило Фрежака и собственное положение: он едва уже лыко вязал и, возможно, в последних проблесках ясного разумения понял, что пора пришла, ибо следующего тоста ему не переплыть.

– Послушайте, Суррей, – начал он. – Уж не знаю, как угораздило вас связаться с этим Нан… Нантийолем, но вас я до сего дня тоже не знал, а о нем слышал лишь то, что он темная личность.

– Не в силах вас, капитан, в сём разубедить, – осторожно кивнул я и добавил с намеком: – Но он дворянин.

– А я – нет! – рявкнул капитан и гордо поднял перст к небу… правда, перст тут же преклонился, как Пизанская башня. – Посему говорю прямо: слышал я, что за сим дьяволом тянется вереница мертвых тел. Знаю офицеров, кои самолично видели, как он бьет из пистолета муху на стене на десяти шагах, и знаю иных, кои видели, что он вытворял клинком в Италии и Гишпании. Не знаю я того, какую пользу несет он императору и Франции, но, увидев его раз, я не могу отделаться от желания, чтобы он поскорее сложил голову. Если это случится здесь, в России, то будет дельно – место самое подходящее.

– Сдается мне, что я знаю его лучше, нежели прочие, – позволил я себе войти в уже известную роль, видя ясно, куда клонит капитан. – Де Нантийоль – человек с особыми понятиями о чести и благородстве.