Сны над Танаисом

Мы помолчали.

- Пожар в храме Аполлона Простата и в Цитадели - события, связанные между собой? - спросил Аминт.

- Да - зачинщиком, целью и средствами, - ответил я.

Даже если смерть дожидается тебя завтра, но ты не знаешь ни часа ее, ни обличья, она кажется более далекой, чем та смерть, что ждет тебя еще год, но ясен ее час и виден роковой перекресток дорог, и взмах клинка, и облака на небе - последнее, что успеешь запомнить всего на один миг.

Я увидел свою смерть сквозь черное облако над Белой Цитаделью и поразился краткости своего срока, хотя давно предчувствовал его. Мне осталось всего полгода. Полгода - на исполнение судьбы. Я увидел и перекресток дорог, и час, и тусклое зимнее солнце у самой закатной кромки. Аннахарсис - мужественный враг: его не смутит злая магия моей гибели.

Человек же, кичащийся званием "понтийского мага", должен обидеться на богов за столь невзрачную смерть. Не в образе воина в золотом шлеме и с грозным мечом двинется она ему навстречу, а в обличье подлого плебея подкрадется со спины.

В тот миг, когда я выйду из городских ворот и, миновав мост, стану пробираться сквозь путаницу повозок и прохожих, чья-то рука спустит тетиву, и мне вдогон с крепостной стены полетит стрела с сарматским оперением. Ее свист напугает ребенка на руках у старухи. Он вскрикнет, - и старуха, и мать ребенка, идущая позади, чуть собьются с шага. Потому не острие, но лишь оперенный хвост скользнет по волосам старухи, даже не испугав ее. В тот миг острие уже коснется моей шеи.

"Слава богам, Невия вовремя оставила меня. Я слишком люблю самого себя - в этом она права", - так подумал я и вспомнил строки Лукиллия:

"Круг генитуры своей исследовал Авел-астролог:

Долго ли жить суждено? Видит - четыре часа.

С трепетом ждет он кончины. Но время проходит,

Что-то не видно; глядит - пятый уж близится час;

Жаль ему стало срамить Петосирсиса: смертью забытый,

Авел повесился сам в славу науки своей".

Раз уж смерть показала свой лик, значит, я на верном пути, и тайна Слова скоро откроется мне. Так подумал я, стоя на стене рядом с Аминтом.

- Я не понимаю тебя, - настороженно произнес Аминт, присматриваясь ко мне. - Ты вздохнул с облегчением.

Я и сам не заметил, как вздохнул с облегчением, хотя у меня на глазах горела Белая Цитадель. Тревога ушла из моего сердца вместе с последним мучительным вопросом.

Впрочем, неверно: еще одна тайна будет в моей судьбе. Она смутит душу в самый последний миг. Когда стрела настигнет меня и от боли сорвется дыхание, царство живых вновь, как в миг рождения, вихрем закружится надо мной, и тело вновь нальется страшной тяжестью. Его потянет вниз, оно так отяжелеет, что я не смогу удержать его - и оно падет к моим ногам уже ненужным, холодным грузом. Но перед этим я еще успею оглянуться, надеясь различить в вихре лиц одно - лицо убийцы. Но узнать, кто он, эллин или варвар, уже не помогут мне ни мои глаза, обученные сарматскими стрелками, ни дар ясновидения.

И если небо будет милостиво ко мне, то, как и Гестас, сын Мириппа, победивший время, увижу я, умирая, ту свою жизнь, где никогда не будет лжи: где мать улыбнется мне, стоя у моря, под песчаным откосом, и Азелек встретит меня у родного очага, к которому я возвращался почти тридцать восемь лет. Если будет так, то я умру с надеждой, что наконец замкнулся круг последнего земного страдания...

ПРАВДА О НЕЧЕСТВИЦЕ

Деметрий шлет привет Аминту, сыну славного Кассия Равенны.

Мой юный друг, я вновь подаю тебе повод к изумлению. Горько становится мне всякий раз, когда подумаю, каким ударом оказались для тебя слухи о том, что я замешан в краже храмового золота и, боясь быть разоблаченным, скрылся. Это - грязная клевета, Аминт. Однако никаких свидетельств в свою пользу не имею. Только твое сердце способно подсказать тебе правду. Я доверяю ему, ведь всегда радовался чистоте твоей души.

И вот я снова удивляю тебя - теперь своим письмом. Могу лишь печально улыбнуться, представляя себе, как изумился ты молчаливому чужестранцу, моему гонцу. Я обязал его быть крайне осмотрительным и, передав тебе под покровом ночи письмо, сразу же кануть в темноту.

Прежде чем перейти к делу, прошу тебя заранее об одной услуге. Прочитав письмо, сожги его и храни уста свои. Никто не должен узнать о нем. Иначе мне и моей дочери будет грозить не только смерть, но и, что ужаснее, позор. Ведь я поклялся Эвмару никому не писать и ни перед кем не оправдываться, дабы не выдать свое местонахождение и тайный замысел Эвмара, цель которого мне самому едва ли понятна.

Не могу судить о том, сколь близки твои отношения с Эвмаром. Может статься, он уже рассказал тебе о моей судьбе, и в таком случае мое письмо окажется излишней, запоздалой вестью. Я ценю твою дружбу с Эвмаром. Не сомневаюсь в его благородстве, силе духа и искреннем желании спасти Город. Однако меня всегда пугали его глаза: в них огонь некоего грандиозного и таинственного замысла, размах которого не постичь земному уму. В его долгих странствиях и близких отношениях с сарматами я вижу тень, одну лишь тень великой тайны. Итак, я не уверен в том, что ты знаешь правду о моем бегстве из Города, и потому моя душа неспокойна. У тебя самое чистое сердце из всех, кого я встречал в Танаисе и за его пределами, а чистое сердце должно быть алтарем, к которому подносят правду, всю правду.

Мое первое признание таково: своим исчезновением, своим бегством я обязан Эвмару, сыну Бисальта. Он спас меня и мою дочь. Ныне я нахожусь в чужом городе за двумя морями и большего раскрыть тебе не могу, ибо, если письмо перехватят, я нашлю погибель на свою голову и голову дочери.

Я, архитектор Деметрий, - единственный человек в Танаисе, знавший правду об Аполлодоре, и это знание стоило мне дома и спокойной старости. Враги Аполлодора, покончив с ним, искусно замели следы, но им удалось узнать, что остался еще один опасный свидетель истинной судьбы убитого. Если бы не Эвмар, нож наемного злодея без особого труда сделал бы свое дело. Это едва не случилось на закате первого дня горпиэя у невольничьего рынка.

Я стар, Аминт, цена моей жизни уже невелика. Изношенные сапоги жаль выбрасывать, но домроги они хозяину только памятью о пройденном пути, а не своей настоящей пользой. Короче говоря, я был готов остаться и, быть может, успел бы сказать правду в полный голос, прежде чем мне выпустили бы наружу кишки, - пусть даже никто не поверил бы моим словам. Нет ничего труднее для старика, чем прижиться на чужбине. Но у меня есть дочь. Она молода, и я в ответе за ее жизнь. Эвмар поторопил меня и снабдил деньгами.

В ту же ночь, после того как меня едва не убили у невольничьего рынка, мы, оставив дом, налегке ушли из Города. Меоты из числа друзей Эвмара отвезли нас на лодке на безопасное расстояние, утром же в условленном месте нас подобрал торговый корабль. Сдается мне, что у Эвмара верных людей больше, чем верных солдат у Августа.

Вот главная правда, Аминт: храм Аполлона Простата был подожжен не Аполлодором, сыном Демокла, а людьми Аннахарсиса. Паутина для Аполлодора плелась долго и весьма усердно. Несчастье в том, что и сам он поддался гнусному шепоту фиасотов Высочайшего. Присутствие римлян в Танаисе раздражало его. Думаю, рассудок удержал бы его от опрометчивых решений, и он не встал бы на сторону противников твоего отца. Однако он был слишком горд и самолюбив, и Аннахарсис умело воспользовался этой его слабостью. Однажды двое легионариев задержали его у причала и оскорбили. С того дня, к радости Аннахарсиса, Аполлодор не высказал ни одного доброго слова о твоем отце. Римляне же, в том я не сомневаюсь, заработали на роскошную пирушку.

Оценив все эти обстоятельства, ты, наверно, не станешь недоумевать, почему связей и усилий Эвмара не хватило, чтобы спасти Аполлодора и уберечь его от гибельной паутины. Гордость подвела Аполлодора, под личиной оскорбленного достоинства он не разглядел правды, и в решающий миг, который не побоюсь назвать мигом исполнения судьбы, он сделал неверный выбор.

В фиасе Бога Высочайшего вызревал замысел поджечь храм Аполлона Простата и выдать за поджигателя именно эллина, образованного эллина. Уверен, что знали о замысле только высшие фиасоты. Аннахарсис жаждет полной власти над Танаисом и хочет использовать для своей цели смуту.

Чтобы осудить невинного человека, мало одних только вещественных доказательств: нужно заранее подготовить причины преступления. Трудно поверить в то, чтобы человек, всю жизнь отличавшийся благородством, образованностью и почитанием эллинской славы, сделался вдруг злодеем, поджигателем эллинского храма. Народ легко заподозрит коварный навет.

Аннахарсис позаботился и об этом. Здесь моих пояснений не потребуется: ты сам прекрасно помнишь внезапные слухи о том, что Аполлодор начал страдать лунной болезнью, порой бродит спящим по Городу, пугая ночную стражу, и однажды, зайдя в беспамятстве в храм Аполлона, повалил новую стелу, которая раскололась надвое. Стражу подкупили, стелу раскололи. "Плохая примета", - шептали потом по углам приспешники жреца. В фиасе Аполлодора усердно убеждали, что слухи раздувают люди твоего отца.

Я не могу раскрыть перед тобой, Аминт, все тайные ходы, предпринятые "отцом" фиаса с целью очернить имя моего друга, и объяснить тебе все тонкости тайного замысла: они остались мне не известны.

Меня погубило письмо Аполлодора, которое он передал мне накануне пожара.

В конце концов Аполлодор все же почуял неладное. Опасения стали терзать его душу. Он пришел ко мне и рассказал о своих отношениях с фиасом Высочайшего. Уходя, он оставил заранее написанное им письмо в городской совет с изложением того же рассказа. Оно кончалось такими словами: "Может статься, я совершил роковую ошибку и оказался игрушкой в руках врагов Города. Сегодня "отец" фиаса Бога Высочайшего сообщил мне, что пресбевт готовит поджог храма Аполлона Простата с тем, чтобы обвинить своих противников в распространении смуты и паники в Городе, а вслед за обвинением ужесточить тиранию и, устранив всю охрану Города, заменить ее многочисленными римскими постами. Это известие, по требованию Аннахарсиса, я должен хранить в строжайшей тайне. "Отец" фиаса призвал меня возглавить отряд верных людей и схватить поджигателей на месте преступления. Я дал ему слово не допустить поджога эллинской святыни. Однако никаких ясных доказательств кощунственного замысла пресбевта я не имею, и моими действиями будет руководить лишь данная совету фиаса Бога Высочайшего клятва исполнить все взятые на себя поручения "отца".

Сам Аполлодор взял с меня клятву бережно хранить письмо и обнародовать его только в том случае, если он при неясных обстоятельствах лишится жизни, а имя его будет очернено.

Письмо исчезло из моего дома в ночь поджога. Вероятно, за Аполлодором следили, и, когда мы с дочерью, услышав шум огня и крики, выскочили вместе со слугами на площадь, люди Аннахарсиса проникли в мой дом и сделали тайный обыск.

Подробности роковой ночи тебе известны. Люди фиаса умело обставили поджог и, заманив Аполлодора в храм, весьма искусно изобразили его в роли поджигателя. Хворост, пропитанный нефтью, занялся в одно мгновение. "Отряд верных людей" оказался сбором "случайных прохожих", среди которых, конечно же, нашелся германец Гуллаф, бывший гладиатор, а ныне расхваленный фиасом гений-хранитель Города. "Прохожие" в ярости не сдержали себя и побили "поджигателя" камнями. Можно лишь удивляться, откуда столько крупных камней попалось в сумраке посреди чистой мостовой. Думаю, Аполлодор был убит первым же камнем, брошенным рукой умелого метателя и размозжившим ему затылок. Слух родился мгновенно. Еще до рассвета им, как сквозняком, продуло уши перепуганных танаисцев: после нескольких пасмурных ночей Аполлодор впервые увидел ясную нарастающую луну, и рассудок его помутился.

Слух - слишком удивительный и зловещий, чтобы ему не поддаться. У наших торговцев скучная жизнь, и они падки на любое, самое невероятное известие, только бы от него захватило дух.

Фиас Бога Высочайшего приложил все усилия, чтобы оправдать "невольных убийц".

Знай правду, Аминт. Небеса подсказывают мне, что ты - ее избранник. Семя правды прорастет в твоем сердце и даст колос, которым, быть может, насытится целый народ.

В последние ночи мой сон тяжел. Меня терзают видения: охваченные огнем храмы и магистраты. Из века в век протянется цепь пожаров, возвещающих смуту, предательство и, может статься, падение целых народов и империй.

С той роковой ночи еще одно имя всегда приходит мне на память в паре с именем Аполлодора. Словно Диоскуры, всегда вместе восходят они в моей памяти. Первое имя: Аполлодор. Второе: Герострат. Герострат - поджигатель храма Артемиды во веки веков проклятый всей Элладой эллин из Эфеса. Он ли был действительным злодеем и поджигателем? Кто ныне не удивится моему сомнению, кто не ответит мне обидным упреком на мой вопрос? Но я, знающий судьбу Аполлодора, я сомневаюсь в том, что мы знаем правду о Герострате. Уже пять веков его имя служит в царстве живых живым именем позора и бесчестья. Вполне допускаю, что он заслужил позор по праву, но если его судьба повторена ныне судьбой Аполлодора, кто сумеет раскрыть людям глаза, кто возместит в Аиде душе Герострата все ее страдания? Кто восстановит справедливость?

Вот какая мысль, подобно червю, точит мое сердце. Мучительно мне сознавать свою слабость, мучительно понимать, что оказался в стороне и, боясь за жизнь дочери, не рискую постоять за имя убитого друга.

Одна надежда утешает меня: я уповаю на честность и решительность Эвмара и на это письмо к тебе. Молюсь богам, чтобы письмо достигло тебя и помогло делу. Молюсь за счастье и здоровье твое и твоих детей. Ты один в Танаисе, к кому тянется от моего сердца нить, подобная той, что владела Ариадна. Будь достоин славы и замыслов своего отца. И, прошу тебя, вспоминай изредка старика Деметрия. Твоя память облегчит тяжкие странствия его души.

ХАОС

Издали словно прозрачные, словно из воска, крепостные стены Города трепетали в жарком, полуденном безветрии. Казалось, в один миг растечется нагретый воск - и Города вдруг не станет. Вместе со стенами трепетали вдали вереницы малых курганов к востоку от Города, сбившиеся в кучу повозки у торга, скот в загонах и - на всю широту взгляда - мутная белесая пелена между степью и небом. Трепетало все, что видел перед собой дальше одного стадия одинокий всадник на высоком, аравийской крови, жеребце.

От сильного встречного света всадник щурился, напрягая запыленные брови и веки, и вместе с конем отчаянно встряхивал головой, отгоняя бьющих прямо в глаза слепней.

Наконец, не вытерпев укусов, конь подался назад и, злобно фыркнув, ударил копытом. Всадник ощутил резкую, тревожную перемену вокруг и настороженно огляделся, не сообразив сразу, что конь лишь вспугнул кузнечиков, и стрекот их разом осекся. Он тронул коня, и тот, чуя нерешительность хозяина, потянулся осторожной рысью в сторону от Северной дороги, в объезд невольничьего рынка и козьих загонов.

Среди крытых стойл, почти примыкавших к Западному мосту, всадник наконец поймал глазами старика в персидском кафтане - и резко свернул по направлению к стойлам.

Старик, нечаянно оборотясь, тоже заметил вдали высокого чужестранного скакуна соловой масти и всадника в ясно-белом тюрбане. Сделав два невольных шага навстречу, старик замер и, судорожно вскинув голову, поднес к бровям руку.

- Это он, Посланник, - прошептал старик и следом уже крикнул: - Это он! Хадимй! Живо!

Один из коновязов, крепкий малый с рябым лицом, подскочил к старику.

- К нам Посланник Чистых! Вот он! - сделав страшные глаза, прокричал старик.

Коновяз перевел испуганный и недоуменный взгляд на приближающегося ездока.

- Не таращись, дурень! - взмахнул руками старик. - Воды. Живо!

Сам он поспешил навстречу и схватил коня под уздцы, не дав ему встать, отчего, завалившись назад, едва не повис на узде. Конь дернул головой, и старик не устоял на ногах.

- Не суетись, - усмехнулся всадник.

- О Агурамазда, велика твоя милость! - С этим восклицанием старик припал к сапогу всадника. - Счастье принять Посланника Чистых...

- Задерживаешь, - оборвал старика всадник, легким усилием ноги оттолкнув его голову.

У стойл он спустился с коня и коротким, насмешливым взглядом проводил коновяза, который опрометью пронесся мимо него в жилое помещение, держа большой таз с водой.

- Гитрез, - отрывисто позвал Посланник, и старик выскочил из-под его руки с полупоклоном.

- Повинуюсь, господин.

- Я иду в Город. Коня оставлю тебе.

Старик сделал растерянное лицо:

- Господин не желает омыть ноги и принять пищу?

- Я спешу, - ответил Посланник. - Конь остается у тебя. Завтра здесь будут римские купцы. Продашь коня им. Запомнил?

- Да, да, господин, - непонимающе закивал старик.

- Продашь коня римлянам. Только им. Бери дорого. Конь редкий, легкой крови. Деньги возьмешь себе. Вот тебе охранная печать, что конь не краденый.

Старик робко взял листок пергамента.

- Обратно не жди. Я ухожу. Прощай.

Посланник, отвернувшись, направился быстрым шагом к мосту.

- Господин, господин... - Старик, задохнувшись, едва перегнал Посланника и упал перед ним ниц, взбив клубы пыли. - Милость твоя...

- Задерживаешь. - В голосе Посланника блеснуло раздражение, и старик в один миг скрылся позади.

- Да хранит твой путь Агурамазда! - прокричал он вслед.

У ворот Посланник показал страже печать фиаса Бога Высочайшего и небрежно принял поклоны.

- Господина проводить? - спросил старший стражник.

- Нет, - усмехнулся перс. - Я знаю, куда иду.

Войдя в устье Алтарной, он свернул на улицу Золотой Сети и на мгновение задержался у еще одних массивных врат.

- Да освятит порог стопа Посланника, - торопливо проговорил новый стражник, приложившись губами к высшему знаку тайной иерархии на браслете пришельца - свастике, увитой виноградными лозами.

Во внутреннем дворе Посланник чуть замедлил шаг, позволив другому слуге фиаса выскочить вперед с докладом.

Несколькими шагами позже этот слуга вновь появился на ступенях и с приветствием "Да освятит порог..." замер, склонив голову. Посланник поднялся мимо него в дом.

После яркого света он на мгновение потерялся в сумраке покоев и в белом силуэте у дальней стены не различил поначалу, но лишь угадал черты "отца" фиаса.

Старый жрец краем взора заметил Посланника на пороге, но не повернулся к нему лицом. Край взора не расчленяет предмет на обманчивые пестрые детали, выхватывая из его бытия главное: форму и направление движения - в этих признаках таится источник движения. Встречай гостя краем взора - узнаешь, кто он и каким духом послан. Старый жрец никогда не изменял этому правилу, постигнутому еще в пору отроческого учения, - дожидаясь Посланника, он стоял неподвижно...

Он заметил, как в проем двери поднялась известково-белая фигура, как, вступив в дом, она словно обуглилась: запыленные одежды Посланника разом впитали в себя сумрак, отчего силуэт показался вдруг темнее стен, показался тенью, вызванной из глубин ночи невольным заклинанием. И в этот самый миг Посланник замер на месте.

"Это плохой знак, что он так вошел, - подумал жрец, ощутив тяжесть в груди. - Плохой знак... плохой..."

С трудом остановив старческое коловращение мысли на одном месте, жрец медленно повернулся навстречу гостю.

Тот склонил голову:

- Чистые Помыслы приветствуют тебя, отец.

- Фиас и Великий Город приветствуют тебя, Посланник Чистых Помыслов.

Перс поднял голову. Лицо его было широким и почти до самых глаз заросшим коротко стриженной курчавой щетиной. Глаза перса были мелки, но ровный их, стойкий взгляд выдавал человека, живущего решительным замыслом, хищного и спокойного.

"Старик знает, как бальзамироваться живьем, - с беззлобной усмешкой подумал Посланник. - Духу смерти он уже сводный брат".

"Мне испортили ученика, - вспомнив юность Посланника, подумал без всякой досады старый жрец. - Привычка "освящать пороги" и принимать поклоны привратников взрастила в нем не силу духа, но тщеславие".

- Сондарзий, твои труды не проходят для тебя даром, - сказал старый жрец. - Ты, вестник, уже заслужил собственного вестника.

Перс постарался сдержать удивление и улыбнулся, выказывая почтительное внимание.

- За час до твоего прихода во дворе, у самых врат, поднялся вихрь в человеческий рост и побежал через двор к ступеням.