Потерянная рукопись Глинки

Осторожная Марья Петровна на письмо не ответила. Тогда Глинка приказал слугам вывезти его вещи из квартиры. Они забрали лошадей (присланных матушкой из Новоспасского), подарки друзей, фортепьяно, книги, ноты и одежду композитора. Бывшая жена рыдала и падала в обморок. Теща рассказывала знакомым, что Глинка обобрал жену и выгнал ее на улицу чуть ли не в одном платье. Многие верили – даже те, кого он считал друзьями, были склонны сочувствовать страдающей женщине.

Семья Глинки – мать, приехавшая в Петербург, чтобы поддержать сына, и сестры – была на его стороне; они полностью одобряли его действия. Скромная, прекрасно воспитанная Екатерина Керн очень нравилась всем Глинкам. Мать, однако, советовала композитору не спешить с совместным отъездом за границу. Возможно, хорошо зная своего талантливого, слишком чувствительного ребенка, она не была уверена, что его чувства к Екатерине продержатся долго? Не менее этого, однако, страшило ее мнение света. Она была искренна, когда предупреждала сына:

– Свет осудит тебя, если ты станешь жить невенчанным браком, не получив еще развод.

Глинка и сам это понимал – он и сейчас сталкивался с осуждением окружающих почти каждый день. Положение композитора в свете и без открытого сближения с Екатериной было теперь шатким. Хватало прошлых его грехов, как действительных, так и мнимых. Его осуждали, укоряли иногда и в глаза – припоминали былые веселые загулы с друзьями в компании Кукольника.

«Сам виноват. С девками по целым неделям проживал, не показывался к жене. Нестор Кукольник его привозил. Он даже сам идти не мог после ночных похождений. Наконец она, бедненькая, устала терпеть. Глинка рассердился и ее бросил» – так пересказывал историю Глинки в частном письме некогда хорошо принимавший композитора человек. Другие знакомые – возможно, искренне – хотели примирить его с женой и тем спасти репутацию обоих. Но Глинка рассматривал такие попытки как интриги Марьи Петровны.

Даже слуги были не на его стороне! Его камердинер Яков, крепостной из Новоспасского, выговаривал ему:

– Что же вы, барин, делаете губление своей души и таланту.

Горничная жены, тоже глинковская крепостная, шпионила для нее!

Близкие опасались дуэли, однако сказанные когда-то в запальчивости слова: «Хотя я не думаю быть умнее Пушкина, но из-за жены лба под пулю не подставлю» – оказались не случайными. Он и в сравнении с тургеневским Лаврецким, сознательно принявшим все испытания и тяготы на себя, оказался более расчетлив. Ненависть к жене была сильна, он не собирался страдать ради ее счастья. Возникшая еще в Новоспасском идея добыть доказательство виновности Марьи Петровны не оставляла его. Это сделало бы вероятным развод на условиях его полного оправдания: он приобретал возможность жениться вновь, а она получала наказание в виде запрета вступать вторично в официальный брак.

Застать супругу с любовником у него не получилось. Подслушанный разговор тещи с горничной не давал ничего – кроме собственной уверенности в ее вине (а доказательств, пригодных для суда, не было).

Разыгрывался глубоко ранящий эстетическое чувство и самую душу композитора, отвратительный ему и почти детективный сюжет – с вовлечением слуг, с тщательно выстроенными интригами. Но остановиться он уже не мог. Он чувствовал себя плотно зажатым в лапах дьявола.

Глава 12. Телефон и другое: у полиции возможности больше

«Как бы не ушел он уже… – думал Потапов, быстро шагая в сторону Управления внутренних дел. – Загляну все ж. Если ушел, вечером с ним созвонюсь».

Пока по Блонью шел, было еще ничего – деревья от солнца прикрывали. А вышел на асфальт – жарко стало. Повырубили в Смоленске деревья, а какой зеленый раньше был город!

«Понасадили тую, – зло думал Потапов. – Как на кладбище. Ни тени от нее, ничего. Одна печаль. И зачем они это делают? Стóит это дерево денег больших, а толку от него никакого».

Не то чтобы бывший участковый милиционер был ретроград, но сейчас, шагая под нещадно палящим солнцем, он злился. Вот наконец и здание Управления полиции. Пропуска у бывшего участкового, ныне пенсионера, не имелось, сержант на вахте был ему не знаком.

– Полуэктов здесь? – спросил он. И получив утвердительный ответ, добавил: – Скажите, Потапов пришел, поговорить надо по важному делу. Пусть пропуск выпишет.

Полуэктова он помнил совсем молоденьким пареньком – тот у него на участке практику проходил, когда только начинал работать. Давно, конечно, в милиции еще.

Пока улаживалось с пропуском, глядел на кипящую в вестибюле управления жизнь.

– Проходите, гражданин. Майор вас ждет! – наконец обратился к нему сержант.

Майор был в кабинете один.

– Присаживайся, Петрович! – пригласил он. – Что-нибудь случилось у тебя или ты просто так зашел?

Потапов изредка заходил к нему, и, конечно, всегда не просто так.

– У меня, слава богу, ничего не случилось, Анатолий, – ответил он. – А пришел я спросить тебя, что там по делу Дарьи Леоновой. И сам тебе сообщить хочу кое-что по этому делу – возможно, и новое. Как ты считаешь: был там состав преступления? Прояснилось что-нибудь за день?

– А ты почему этим делом заинтересовался? Знакомая, что ли? Через внука, наверно?

– Через внука, – не стал финтить Петрович. – Только девушку-то саму он не знал, а знает немного по работе Станислава Зайцева.

– А-а-а, – протянул Полуэктов. – Ну, успокою тебя, что Зайцев виновен очень маловероятно. Подписку взяли, потому что он потерпевшую нашел. Обнаружилось к тому же, что он фигурирует среди звонивших ей – не вчера, правда, а за день до ее гибели: мы телефон Леоновой посмотрели. Но тут понятно – позвонил, что зайдет.

– Так ведь он сказал, что мысль зайти возникла спонтанно, утром только… – задумался Потапов. – Насчет компа это она раньше, за несколько дней до того просила, так он говорил. Он якобы пробовал поправить ей комп через программу удаленного доступа. Не вышло – он решил зайти, без предупреждения.

– А-а-а, – опять удивился майор. – Узнаю советского участкового Потапова! Старые кадры! Въедливый ты, Петрович… Но если не предупреждать о визите звонил, о чем же он с ней по телефону говорил?

– Я у него был, что-то он финтит, мне показалось, – кивнул собеседник, не улыбаясь. – И с ним, и с Ириной Ардон разговаривал. Это подруга потерпевшей. Она, кстати, утверждает, что у Дарьи было серьезное сердечное заболевание. Надо бы проверить. Если подтвердится, это может быть естественная смерть.

Майор с интересом посмотрел на него.

– Вряд ли естественная. Следы клофелина нашли. Вот, прислали только что результат экспертизы… – он кивнул на какую-то бумажку. – То есть сердечное заболевание здесь, конечно, лыко в строку. Из-за болезни клофелин так и подействовал.

– Анатолий, может, она им как раз и лечится? Может, сама выпила?

– Может, сама. Завтра в поликлинику пойду, карточку читать – назначали ли ей клофелин. Его редко назначают: опасен. Кстати, ей не один Зайцев звонил. Звонила, причем именно вчера, Ирина – та самая подруга, с которой ты уже познакомился, а раньше, накануне, еще один друг – ну, этот по работе, видно. Музыкант он, ей звонил не так часто… – Полуэктов заглянул в бумажку, что перед ним лежала: Денис Борисов, концертмейстер.

– А компьютер полиция смотрела? – спросил Потапов.

– Ходил Демин сегодня утром. Там, кстати, письмо одно подозрительное есть. На угрозу похоже.

Потапов про письмо решил пропустить мимо ушей. Он знал, что угрожающее письмо написал студент Олег Левченко за десять дней до Дашиной смерти. Но что они лазили в компьютер через программу удаленного доступа, рассказывать не стал. Зачем полицию лишний раз дразнить? Полуэктов и так не любит, когда он вмешивается в расследование.

– Если что-то насчет клофелина узнаешь в поликлинике, позвони мне, – попросил пенсионер.

– Да зачем тебе ввязываться? – Полуэктов недовольно пожал плечами. – Делать тебе не хрен, Петрович. Ловил бы рыбу… Чего тебе не в свое дело лезть?

Потапов вздохнул и отвечать на вопрос не стал. Хороший человек Анатолий, а не поймет.

Вышел на улицу и все думал. Что ж все-таки Ирина эта утаила? И Зайцев Станислав неужели на уши лапшу вешает? А насчет письма Полуэктов сам разберется, раз компьютер они смотрели.

Еще не дойдя до дома, когда по дамбе шел, услышал звонок. Внук Леха звонил. Это было кстати!

– Все нормально, – произнес в трубку Петрович. – Был я у Полуэктова, потом расскажу. А ответь ты мне, Алексей, на такой вопрос: если есть программа для работы с удаленным компьютером и два компа соединены этой программой… – Он изложил ситуацию, которую наблюдал сегодня у Зайцева, и задал свой вопрос: – Может ли быть так, что я, имея связь с этим удаленным компом и будучи в состоянии в него залезть со своего компа, не могу какую-то программу в нем исправить?

– Только если железо повреждено, – ответил внук. – Но если ты в него можешь проникнуть из удаленного, значит, железо в порядке. И ты можешь любую программу изменить.

Глава 13. «Рок сулил нам счастье»

От нервного напряжения Глинка заболел. Ночью он не спал, ему мерещились черти, они кружились в хороводе, а он не понимал – реальность это или бред. Он постоянно размышлял, как поступить с женой, сохраняя при этом честь и благородство. Да, его планы не раз менялись. Подумав и слегка остыв, преодолев первоначальную вспыльчивость, он решил идти путем благородства. Он оставил Мари все, что было нажито за прошедшие четыре с лишним года – от бриллиантов и столового серебра до пуховых подушек, присланных из Новоспасского.

Глинка стал выплачивать ей половину своих доходов (и делал это регулярно в течение нескольких лет). Он собирался завещать ей свое имение.

Но пока что он более всего хотел уехать с Екатериной за границу. А если на заграницу не хватит денег, то хотя бы в Малороссию. Катя только об этом и мечтала. «Поселиться вдвоем в маленьком домике, в теплом климате, вдали от света – что может быть лучше? И денег там меньше надо…» – соглашался с любимой Михаил.

У Кати были в Малороссии родственники, а у него хорошие знакомые. Однако без благословения матушки он ехать опасался, а она, хотя и полюбила Екатерину, была осторожна: совместная поездка вызовет новые сплетни – нужно ли это сейчас? Ее чувствительный мальчик и так страдает от осуждения света. Лучше переждать – а что там дальше будет? Как поведет себя Марья Петровна?

– Съезди лучше в Новоспасское, – говорила она. – Тебе нужно отдохнуть, подлечиться, прийти в себя. Нельзя решать сгоряча.

Он поехал в Новоспасское и прожил в имении с февраля по апрель 1840 года, однако легче не стало. Тяжелые заботы давили на него, он страдал и чувствовал себя одиноким. Лишь письма из Петербурга от Екатерины скрашивали его жизнь. Он опять начал просить матушку дать ему благословение на поездку с Керн за границу, но она по-прежнему опасалась за него и не советовала демонстративно соединять судьбу с другой женщиной, не дождавшись развода.

В апреле забрезжил выход: он получил письмо от жены. Марья Петровна весьма прозрачно намекала ему, что согласна на развод, если получит хороший денежный выкуп. Она уйдет в монастырь, ибо это тот случай, когда разводят без осуждения и позора. А Михаил будет свободен и сможет жениться. Только пусть заплатит: деньги ей и в монастыре пригодятся.

Получив от матушки пять тысяч золотом и еще чек на пять тысяч для себя и сестры, Глинка отправился в Петербург.

Он был по-прежнему влюблен. Вскоре после встречи с Екатериной он написал музыку на стихи Пушкина «Я помню чудное мгновенье…». Гениальное пушкинское стихотворение, созданное под впечатлением встречи с Анной Керн, обернулось романсом, обращенным к ее дочери. И теперь они всегда вместе – стихотворение Пушкина и музыка Глинки.

Однако в жизни все складывалось плохо. Наметившаяся было договоренность с женой разладилась, ее обещания обернулись фикцией. Марья Петровна больше не говорила о монастыре. Для чего она его выдумала? Может, она надеялась, что ее желание стать монахиней умилит мужа? Он расчувствуется, вернется любовь… Эта романтически настроенная, читавшая, по всей видимости, романы, не очень умная женщина сама не знала, чего она хочет. То есть хотела она, конечно, много внимания, много денег для роскошной жизни, и все это непременно с налетом романтизма. Ничего этого Глинка дать ей уже не мог: он теперь ее ненавидел.

Екатерина на фоне всех переживаний подхватила тяжелую легочную болезнь: кашляла, стала слабой, ей грозила чахотка. Из-за болезни она вынуждена была уйти со службы в Институте благородных девиц и, переселившись в квартиру матери, жила на пенсию в 63 рубля, которую ей назначил недавно умерший отец. Мать, Анна Керн, не могла ей помочь материально, она сама страдала без денег: ее отец, малороссийский помещик, лишил дочь содержания, обвинив в легкомыслии (основания имелись). И Анна тоже в это лето начала кашлять – сырой петербургский климат не подходил обеим.

Речь о загранице уже не шла (у Глинки тоже было не так много денег), но выходом казалась Малороссия, откуда была родом мать Екатерины, где жили родственники. Жизнь в Малороссии была недорога, а климат очень хорош для легочных больных. Напомним, что Глинка тоже был подвержен простудным заболеваниям, так что теплый сухой климат был бы полезен всем.

Композитор уже серьезно обижался на свою мать и сестер, противящихся его отъезду с Керн. Вместе с тем он не решался соединить судьбу с Екатериной, не получив материнского благословения. Ему было тридцать шесть лет, он был вполне самостоятельным человеком, имеющим приличный доход (напомним, что мать управляла имением с его согласия). Возможно, он сомневался сам, а предупреждения матери просто падали на благодатную почву…

Мать прислала еще семь тысяч, но ехать не советовала. Аргумент был тот же: он непоправимо навредит себе в глазах света. Нужно дождаться развода и тогда, получив возможность обвенчаться, строить новую семью. «А если появятся у вас, невенчанных, дети, какова будет их судьба?» – вопрошала она.

Екатерина чувствовала себя несчастной. Генерал Керн, который всегда резко возражал против невенчанного брака, к этому времени умер – одно препятствие отпало. Однако Анна Керн, ранее поддерживавшая влюбленных, тоже стала сомневаться в целесообразности проживания дочери с композитором в Малороссии. На что они будут жить? «Вам самому едва хватает содержания, что присылает ваша добрейшая матушка… Сможете ли вы прожить на эти деньги вдвоем?» – спрашивала она.

В конце концов было решено, что Екатерина пока поедет к родственникам в Малороссию с матерью (тоже нуждающейся в лечении климатом), а Глинка приедет к ним позже. Денег у женщин не было, композитор купил им удобную карету для поездки (так всегда его родители поступали, отправляя его в путешествие), отдал им большую часть присланных матерью денег.

Сам он до последнего находился в растерянности. Из Петербурга и ему тоже следовало уезжать. Но какой путь выбрать? В Новоспасское к матушке, за границу одному или в Малороссию с Екатериной? Как витязь, стоял он на развилке трех дорог: направо пойдешь… налево пойдешь… прямо пойдешь…

«Я был не то чтобы болен, не то чтобы здоров: на сердце была тяжелая осадка от огорчений, и мрачные неопределенные мысли невольно теснились в уме», – вспоминал он позже.

Не в силах принять решение, Глинка выбрал уже опробованную четвертую дорогу: он стал вновь посещать компанию Кукольника – проще говоря, загулял. В этой веселой и творческой компании ему хорошо работалось. Он вновь обратился к опере, писал и другое.

Его друг Нестор Кукольник страстно увлекся железной дорогой. Она была построена к этому времени от Петербурга до Царского Села и Павловска. С бешеной скоростью – тридцать километров в час – по ней мчались поезда! Чтобы привлечь публику к небывалому техническому достижению, «воксал» в Павловске стал выполнять роль не только техническую, но и развлекательную. Там хорошо угощали, там постоянно играла музыка – в том числе произведения Глинки.

Глинка с друзьями часто ездили на поезде в Павловский воксал. Под этим впечатлением он написал автобиографический цикл «Прощание с Петербургом» – наиболее известна из него «Попутная песня».

О, этот Павловский вокзал! Через сто лет он – с его музыкой, дымом паровозов, мельтешащей толпой – привлечет другого гения. И странно – настроения столетней давности, мучившие Глинку, его трагические стихи тоже выразят как нельзя лучше:

Нельзя дышать, и твердь кишит червями, И ни одна звезда не говорит… Но видит Бог: есть музыка над нами, Дрожит вокзал от пенья аонид…

Счастье творчества и трагизм жизни смешались для Глинки в то лето. Он не был властен в своей судьбе, он слышал одну музыку, а не страстный голос жизни. Он прощался, прощался… Понимала ли его Екатерина?

В последние дни перед отъездом она часто плакала и умоляла его поехать с ними. Глинка приходил к ней от Кукольника, как когда-то приходил к жене – в легком опьянении: оно позволяло уйти от проблем. К своему удивлению, он опять слышал упреки, некоторые из них даже повторялись! Кати и без того была обижена, злилась на его нерешительность, а тут еще еженощные попойки с друзьями. Упреки продолжались до самого отъезда.

Видимо, именно в этот период между ними впервые пробежала черная кошка: упреки такого рода были Глинке слишком хорошо знакомы. От Екатерины он подобного не ожидал. Утонченная, хорошо образованная, прекрасно воспитанная, она теперь некрасиво, с всхлипываниями плакала и не слышала звучащую в его душе трагическую музыку отказа от счастья. Нет, она не понимала его сомнений, его неверия в себя. Невозможности для него пожертвовать музыкальной карьерой, в конце концов.

Он был вторично «поражен» ею. «Милая Кати, я поражен», – сказал он после первой беседы с Екатериной. И теперь поразился вновь. Именно в этот период их отношения надломились – хотя еще не вступили в новую фазу.

«Идеал мой разрушился – свойства, коих я столь долгое время и подозревать не мог, высказались неоднократно и столь резко, что я благодарю провидение за своевременное их открытие», – написал он одному из своих друзей через месяц после отъезда Катрин: новые впечатления требовали осмысления и вылились в осуждение возлюбленной не сразу.

10 августа друзья его проводили – до последнего дня они думали, что Глинка едет за границу. А он… доехав до Гатчины, встретился с обеими Керн. Он проехал с Екатериной и Анной часть пути в одной карете. В дороге по большей части молчали. Всем троим было грустно. Что будет дальше, не навсегда ли они расстаются? Такие мысли одолевали и Кати, и Мишеля. После Пскова композитор пересел в собственную коляску и направился своей дорогой, в Новоспасское.

Расставание получилось тяжелым, мрачным и немногословным, дорожные впечатления – изнуряюще-унылыми.

Стояла редкая для августа жара. Лошади едва тащились. На каждой станции его держали по три-четыре часа в ожидании новых лошадей. Он добирался до Новоспасского две недели. Глядел в окно на посохшую траву, на опустевшие, ощетинившиеся темной на срезе соломой ржаные поля. Пытался сочинять, но все выплывал найденный в день отъезда мотив из оперы «Руслан и Людмила»:

«О, Людмила, рок сулил нам счастье…»

Глава 14. То ли Бим, то ли Бом

Расставшись с Потаповым, Леля пошла домой. Однако возле своего подъезда не остановилась, а двинулась дальше, обошла разросшийся Пентагон и вышла с другой стороны здания. Ноги принесли ее к Дашиному подъезду. Нужен был ей, конечно, Слава Зайцев.

Открыв подъезд своим ключом, она прошла мимо опечатанной квартиры Леоновых и поднялась на четвертый этаж. Дверь Зайцевых была закрыта неплотно, оттуда слышался лай собаки Заперто не было, однако Леля нажала на звонок. Вскоре выглянул Славик. Выражение лица у него было недоуменное.

– А, это вы, Елена Семеновна! Забыли что-нибудь? Очки?

– Нет, не беспокойтесь, Слава, не забыла. Вернее, забыла не вещь… Вопрос задать забыла! Можно зайти?

Поведение Славика ее смутило; какой-то он напряженный. При чем тут очки? Почему именно очки? Явно болтал заведомые глупости, чтобы успокоиться, что ли? А чего волновался?

– Проходите, конечно! Вопрос – это легче!

Славик балагурил, а сам обдумывал ответ на возможный вопрос: сказать ли правду? Он уже догадывался, о чем она спросит.

Дальше повторилась знакомая Шварц по утреннему посещению этой квартиры процедура: Славик проводил ее в комнату, освободил место на диване: прогнал собаку, переложил на этажерку какие-то компьютерные детали и детские игрушки, усадил на диван гостью.

Сам он уселся в кресло перед включенным компьютером, улыбнулся.

– Олеся с девчонками гулять пошла, так что тихо пока. Спрашивайте, покамест обстановка спокойная.

– Славик, вопрос по вашей специальности. Я в компьютерах мало понимаю, а тут захотелось разобраться. Не люблю чего-нибудь не понимать. Мне стало интересно узнать про программу, что вы поставили в Дашин компьютер. Никогда про такую не слышала, а ваши объяснения показались мне противоречивыми – не поняла я. Что же за неисправность была у Даши в компе? Вы при нас так ловко при помощи вашей программы в него проникли, почту посмотрели – все работало. И тут же сказали, что сложная в том компе поломка, на расстоянии нельзя исправить, затем и к Даше пошли. Но ведь комп работал исправно, мы видели!

Славик слегка покраснел.

– Елена Семеновна, я вам и сам хотел сказать, позвонил бы сегодня. И Олеся меня ругала: «Чего ты врал? Все равно ж докопаются. Хоть Елене Семеновне скажи – может, посоветует что-нибудь». Хорошо, что вы пришли. Программа такая есть, да. Я Дашке давно ее установил – по ее просьбе и чтобы самому удобнее: часто у нее неполадки, все я исправляю. Она мне доверяет… доверяла. Но вчера я к Даше не из-за компа зашел. С ним вообще все нормально, не просила она меня его исправлять.

Он помолчал немного. Шварц тоже молчала, ждала. Славик вздохнул и выпалил:

– Я из-за нот к ней шел! Я ее ноты, кажется, потерял, найти не могу. Может, я сразу не взял их, у нее забыл – я уже так думаю… Чтоб посмотрела получше, я ей говорил уже. Куда ж они делись иначе?

Шварц растерялась.

– А что за секрет такой – «ноты потерял»? Почему вы сразу не сказали? И зачем вы у нее брали ноты? У вас играет кто-нибудь в семье на музыкальных инструментах?

– Нет, никто не играет! Девчонок тоже решили не учить музыке – слуха у них особого нет, а шума и так много производят. Пусть в обычной школе хорошо учатся – старшая в сентябре пойдет. А говорить я не хотел полиции и сыщику этому, потому что они сразу придираться начнут. Скажут – это мотив преступления. Мол, ноты дорогие потерял и возвращать не хочу. Они и так меня подозревают, подписку о невыезде взяли… А с этими нотами вообще посадить могут. Я и не хотел говорить.

– А почему вы решили, что ноты дорогие? – удивилась Шварц. – Ну, сколько там могут стоить ноты? Двести рублей, триста…

– Они старые. Дашка сказала, тысяч тридцать стоят. На них автограф композитора, малоизвестного, правда. Композитор тот в девятнадцатом веке еще жил, то ли Бим, то ли Бом – забыл, как его звали, Дашка говорила…

Елена Семеновна еще больше удивилась и уставилась на компьютерщика. Подумав, она сказала:

– Тридцать тысяч для нот немало, конечно, но все ж это не такая сумма, из-за которой убивают. Никто б вас и не заподозрил. А зачем она вам ноты дала?