Потерянная рукопись Глинки

Едва войдя, еще в прихожей, Потапов начал опять извиняться.

– Извините, Елена Семеновна, что беспокою… – Он даже руку к сердцу приложил, кланяясь, так неловко ему было.

– Да что вы, Порфирий Петрович, я вам очень рада, вы пришли кстати, как всегда! – прервала Шварц. – Проходите на кухню. Я как раз кофе пью. Сейчас и вам сварю… И даже более чем всегда, – добавила она загадочно, когда гость уже уселся, рассеянно погладил подошедшего кота и воззрился на ее спину: она в это время ставила джезву на конфорку. Он еще не видел ее лица при ярком свете (в прихожей было темновато) и потому не обратил внимания на несколько странное заявление: почему «более чем всегда»?

Поэтому он еще раз погладил вьющегося возле его ног Сэнсэя и, стараясь быть деловым и не отнимать у хозяйки время, сразу взял быка за рога, стал рассказывать, зачем пришел. Смотрел, правда, когда говорил, вниз, на кота, – стеснялся немного, а кот смущение снимал: энергетика у котов такая.

– Вы, может, еще не в курсе, но тут у вас в доме вчера девушка погибла. Возможно, убийство, а может, и случай. Но обвиняют соседа. А этого соседа, Станислава Зайцева, компьютерщика, мой внук по работе знает. И пришел ко мне утром (внук, конечно), рассказывает, что не верит в его виновность – мол, не мог он… Ну, мог – не мог, тут вопрос сложный. Все могут, я так считаю. Внуку он не то чтобы друг… А все ж попросил меня к Полуэктову сходить – Полуэктов расследует, ты его, дед, знаешь, так, мол, попроси, чтоб разобрался. А что я к Полуэктову пойду – это ж глупо просить, это только непонимающий человек так сказать может… Вот я и решил – самому разобраться вначале, потом уж, если надо, к Анатолию идти. А вы женщина наблюдательная, в доме многих знаете – и про парня этого, Славу Зайцева, может, слышали что, а девушки, что умерла, фамилия Леонова. Леонова Дарья. Не знали такую?

Он поднял глаза от кота на Елену Семеновну.

Она уже стояла к нему лицом, и лицо это было изумленное. Кофе зашипел, выливаясь черным пенистым водопадиком из джезвы на конфорку. Потапов раньше, чем хозяйка повернулась, подскочил, газ выключил.

А Елена Семеновна, вместо того чтобы плиту вытирать, села к столу и заплакала.

Глава 7. Разочарование

Разочарование в семейной жизни началось весной 1837-го, через два года после женитьбы. Оказывается, Марья Петровна не понимала его! Сама-то она была плохая музыкантша и не понимала, что ему требуется вдохновение. Еще год назад она заболела. До того болел только он. А тут заболела тяжело воспалением легких… Доставила ему много волнений. После болезни стала нервной, он ее очень жалел, в письмах называл «бедная моя Машенька». Однако дома начались ссоры. Впервые безобразная сцена разыгралась весной 1837-го. Мари вместе со своей матерью захотела съездить навестить старшую сестру – Софью Стунееву.

Теща Глинки, Луиза Карловна, жила с ними, в его съемной квартире. Таково было желание Мари, и Михаил, в ту пору еще очарованный женой, не стал возражать. В период ссор совместное проживание немало им способствовало: теща принимала в них активнейшее участие.

В тот раз, заботясь о здоровье Мари, Мишель возразил: не стоит ехать – погода ветреная, легко простудиться. Ведь Мари была еще слаба! Но она стала нервно возражать, мать горячо поддержала ее, у Мари началась истерика, было много слез… Пустяковая причина вызвала крупную ссору, которая и после не забылась.

Впрочем, в ту пору они еще сохраняли внешние приличия, Марья Петровна еще хотела угодить мужу, поддержать его. Побывав на светских балах, она решила, что положение ее мужа обязывает организовывать званые светские вечера у себя на квартире. Они стали собирать по четвергам большое общество. Кроме приятелей и родных, приходили артисты и литераторы. Угощали чаем с сухариками, крендельками, десертами. Вечера были интеллектуально-художественные: в карты не играли, не танцевали, а только пели. Это был исключительно музыкальный салон, отражавший вкусы и пристрастия композитора. Часто он составлял, импровизируя, новые ансамбли из присутствующих: выбирал какую-нибудь песню, делал переложения на несколько голосов, раздавал гостям партии – и сразу пение шло отлично, потому что и гости обладали хорошими музыкальными способностями.

Однако друзьям Глинки по литературным салонам «четверги» казались скучными. Они отмечали красоту Марии Петровны на этих приемах, но даже в похвалах звучало осуждение: «Хозяйка миловидная, но в обществе не было связи» (Соллогуб); «Разряжена, расчесана блистательно» (Кукольник). Друзья считали, что Глинка напрасно тратит деньги на музыкальные вечера. Им не нравились его жена и его дом.

Внешне все оставалось в рамках приличий, они вместе выезжали на балы. Однако, как позже признавался Глинка, «дома было гадко», и он стал реже там бывать. Много времени он проводил в салонах своих друзей. Композитор находил вдохновение в мимолетных увлечениях, которым он предавался, по-видимому, без всякого чувства вины. Так поступали многие его знакомые. В свете не порицалось внимание женатых мужчин к красивым женщинам, за ними дозволялось «волочиться». Мари до поры до времени относилась к этому терпеливо, но недовольство мужем зрело.

Разладу между супругами сильно способствовала постоянная нехватка денег. И это при том, что получаемое содержание было значительно выше среднего для дворян, проживающих в Петербурге! Как и надеялась Луиза Карловна, Глинка устроился на службу. В течение двух лет он занимал должность капельмейстера в придворной капелле. Ему полагалась бесплатная квартира с оплаченными государством дровами и хорошее жалованье. Мать ежегодно присылала из доходов от имения семь тысяч – более чем достаточная сумма для проживания. Но им не хватало!

Глинка постоянно упрекал жену в неумении вести хозяйство. Она и впрямь любила наряды, любила покупать дорогие вещицы для дома… Но пример этому подавал сам Мишель! Современники вспоминают, что он постоянно «сорил» деньгами, любил делать подарки понравившимся девушкам… О нет, композитор не являлся далеким от жизни гением! Несмотря на романтическое мироощущение, Глинка хорошо знал цену деньгам. Он, например, всегда находил удобные и бюджетные квартиры, не делал долгов… Но одежда, экипаж, украшения, подарки – все это покупалось самого высшего качества, все должно было свидетельствовать об аристократизме.

Настоящий дворянин обязан был «потреблять напоказ». Глинка любил красивые и дорогие вещи. Многие запомнили его театральный лорнет: золотой, с инкрустацией из черепаховой кости в виде виолончели, с виньеткой – безумно красивый и дорогой. Жена, значительно младшая по возрасту, брала пример с мужа, не хотела отставать от него – ей тоже требовалось выглядеть аристократично, а для этого нужны были деньги.

Их не хватало! Очень скоро супруги стали упрекать в их отсутствии друг друга. Злоба и обида поселились в их сердцах. Поговорить откровенно, объясниться они не хотели. Прошлое тоже подверглось пересмотру. То, что казалось милой бережливостью, теперь воспринималось как результат необразованности и просто глупости. Показательный случай: на заре их совместной жизни Мари как-то раз посетовала, что Мишель тратит слишком много денег на нотную бумагу. Он тогда был умилен ее бережливостью. По прошествии полутора лет бережливость жены, прежде возводимая в добродетель, казалась уже пороком, и об этом наивном замечании он теперь вспоминал в ссорах, с издевкой и злобой.

К избранницам гениев общество всегда выставляет завышенные требования. Еще до женитьбы многие говорили ему, что будущая жена недостаточно образованна и даже недостаточно красива, что она недостойна его. Теперь он вспоминал с радостью эти отрицательные отзывы о Мари. Одна известная в свете и уважаемая дама высказалась так: «Мишель Глинка женился на некоей барышне Ивановой, молодой особе без состояния и без образования, совсем не хорошенькой, и которая, в довершение всего, ненавидит музыку». Некогда очарованный Глинка теперь со всем этим соглашался: и необразованная-то у него жена, и не слишком красивая, и музыкантша плохая. «Наше семейное счастье невозможно», – решил он. И, спасаясь от домашних неурядиц, очень много времени стал проводить у поэта, литератора и издателя Нестора Кукольника, подружился с ним. Друг встречал его всегда радостно, жалел.

– Нет тебе семейного счастья. Тебя надо беречь и лелеять. А она – Марья Петровна – злит и поминутно раздражает. Пушкин погиб тоже из-за жены…

И другие, собиравшиеся в салоне Кукольника, видя поникший вид Глинки, советовали разъехаться с женой.

Нестор Кукольник с самого начала знакомства с Глинкой горячо им восторгался.

– Ты будешь у нас музыкальным Рафаэлем! Кто еще знает музыку, как ты?!

Как многие творческие люди, композитор чувствовал потребность в похвале. Кукольник был тоже чувствителен, эмоционален, они хорошо понимали друг друга. К тому же Нестор отличался веселым нравом и обширными познаниями не только в литературе, но и в музыке (он и сам сочинять пробовал). Нередко он давал дельные советы.

В литературно-музыкальном салоне Кукольника по средам собиралось до пятидесяти человек. К нему приходили литераторы, живописцы, издатели, критики разных уровней и сословий, разных литературных течений и пристрастий. Его кружок называли кружком «артистической богемы». Нравы царили легкие. Под влиянием друзей Глинка удвоил свое внимание к хорошеньким девушкам. Дома он теперь появлялся редко. Не порицались в кружке и возлияния. В свете закрепился образ Глинки – «гуляки праздного». А для слабого, разочаровавшегося человека это был способ сохранить уверенность в себе, чувствовать себя художником, создавать музыку.

Уже под утро Глинка в легком опьянении шел домой. Он был в эйфории от полученных похвал, ему было хорошо. По дороге обдумывал сцены из «Руслана и Людмилы» или музыку к новому романсу. Или в голове кружился вальс. В таком состоянии музыка рождалась особенно легко. Та-ра-ра-там-там! Теперь скрипки зазвучали… А там и флейты тонкий звук!

Улыбаясь и дирижируя свою новую мелодию, Глинка входит в дом. И видит недовольную жену – в его халате, неумытую и непричесанную, с заспанными глазами, в туфлях на босу ногу… «Та-ра-рам…» – тихо, все неувереннее, напевает он Его одухотворенная мелодия не слышна ей! Вместо приветствия жена начинает с ругани, громко всхлипывая и нюхая табак.

Нет, это было зрелище не для эстета, каким являлся Глинка. Что произошло с Мари за эти полтора года? Где очаровательная, ангельской внешности блондинка, приходящая в восторг от его мелодий?! Где нежный голос, где милая улыбка?

Романтическое воображение композитора рисовало образ Наины в его новой опере «Руслан и Людмила». Эта злая волшебница обманула Финна, являясь то в образе юной красавицы, то ведьмы.

Глава 8. Станислав Зайцев. Технологии будущего

Когда уже все было обговорено и кофе выпит (Шварц вместо выкипевшего новый сварила), разработали план действий – хотя бы на первое время.

Нужно было, конечно, со Славиком поговорить. Пусть расскажет подробно, что увидел в Дашиной квартире. Может, он пропустил что-то, когда его допрашивали. И почему зашел, пусть подробнее объяснит. Вообще, в каких отношениях он был с Дашей?

– Нет, у них не было романа, – покачала головой Елена Семеновна. – Я бы знала. Даша рассказывала иногда кое-что. Она со студентом из СмолГУ больше года дружила, да и то не ладилось у них что-то. Парень какой-то… выпендрежный уж больно, мне показалось. Даша меня с ним знакомила, давно еще. Не очень он мне понравился, да кому мое мнение нужно.

– Про студента тоже выяснить надо, – кивнул Потапов.

– Это у Иры, подруги ее, надо расспросить, – подхватила Шварц. – Ей она, скорей всего, больше рассказывала.

– Вот. И про Иру тоже узнать надо. – Потапов задумался, потом спросил: – Славик, наверно, сейчас на работе? Внук говорил, что он охранником работает.

– Да, охранником здесь рядом, в Белорусском посольстве. Но он в ночь занят, так что днем обычно дома.

Ключ от подъезда Славика (и Даши) у Елены Семеновны был, но все же она позвонила в домофон – хоть как-то предупредить о приходе.

Поднял трубку домофона сам Славик. Приходу Елены Семеновны (про Потапова она пока не сказала) он не очень удивился.

– Да. Свободен. Заходите, Елена Семеновна, уже открыл.

Лестницы в доме были длинные, этажи высокие. На третьем прошли мимо опечатанной квартиры Леоновых (Потапов покосился на дверь, потом на Елену Семеновну и ничего не сказал). На четвертом Славик уже открыл дверь, сам он стоял на пороге, и рядом звонко лаяла маленькая собачка.

Елена Семеновна тоже у Славика никогда не была, просто знала, что он живет на этаж выше Даши. Поэтому квартиру было легко вычислить. Славик ее приходу не удивился, а на Потапова посмотрел вопросительно.

– Это мой друг. Он тоже заинтересован в восстановлении правды. Можно он зайдет вместе со мной? – спросила Шварц. Про внука Потапова они решили пока не говорить.

– Заходите! – Хозяин пошире открыл дверь и отошел в глубь прихожей.

Квартира была, как у Леоновых, двухкомнатная, но очень захламленная, от этого казалась маленькой. В ней жили четверо: Славик с женой и две их маленькие дочки – шесть лет и четыре года, Шварц их знала с рождения. Девчонки тотчас выбежали навстречу гостям, обе в руках держали по кукле (играли с ними, видно). Маленькая собачка с громким лаем кинулась к ним.

– Катя, Наташа, забирайте Вайта и уходите!

– Папа, а куклы к нему в гости пришли, в его домик, – начала старшая.

– Вот пусть и сидят в домике, беседуют, идите к себе! Придумайте им беседу, – мрачновато ответил папа, и девочки вместе с Вайтом убежали.

– Славик, кто там пришел? – крикнула из кухни жена.

– Это соседка! Насчет Даши расспросить! – ответил так же громко Славик, и почти тотчас встревоженная жена появилась в коридоре. Увидев Елену Семеновну, она немного успокоилась. Они были знакомы.

– Здравствуйте, Олеся! – обратилась к ней Елена Семеновна. – Какое несчастье у нас в доме! А ваш муж – почти свидетель. Мы вот пришли Славу спросить о подробностях, что там в Дашиной квартире было. Знакомьтесь, это Порфирий Петрович – частный сыщик! – кивнула она в сторону своего спутника.

Потапов, услышав такую о себе новость, удивился, но ничего не сказал. А начитанная Олеся на имя обратила внимание, вскинула бровь.

– Порфирий Петрович?! Неужели это настоящее имя или сыщики псевдонимы себе берут? Вы себе выбрали из Достоевского? Или, может, вы родственник того Порфирия? Может, это фамильное имя?

Потапов сделал вид, что не заметил издевки в интонации жены подозреваемого (неудивительно, женщина ведь нервничает). От неожиданности он ответил чистую правду:

– Не псевдоним. Возможно, и впрямь родственник.

Скорее всего, Потапов действительно был прямым потомком петербургского сыщика – неужели Достоевский не выдумал? Он сам узнал об этом недавно, когда они вместе с Еленой Семеновной разыскивали дневник Гете. Бывший участковый о таком родстве никому не рассказывал – зачем хвастаться? А тут растерялся, согласился.

– Ну-ну, – ухмыльнулась умная Олеся. – Не буду вам мешать!

И она ушла в кухню. Потапов вздохнул с облегчением.

– Садитесь! – обратился к гостям Славик, проводив их в комнату. – Ох, извините, сейчас уберу.

Комната была загружена беспорядочно разбросанными вещами. Стационарный компьютер стоял в углу, раскрытый ноутбук был брошен на диван, еще один ноутбук стоял на столе. Детские вещи и игрушки лежали на кресле, на диване… Славик сгреб в кучу детские вещи с дивана (под ними обнаружился планшет) и все переложил на кресло. Потапов и Шварц уселись на диван, хозяин, развернув кресло, стоявшее возле компьютера, сел напротив.

– Расскажите Порфирию Петровичу, как вы Дашу нашли без сознания, – предложила Елена Семеновна.

И Славик повторил тот рассказ, который она уже слышала: как он вчера днем, в двенадцатом часу зашел, чтобы посмотреть по просьбе девушки компьютер, и застал ее крепко спящей на диване, в одежде. Как его смутило, что она не реагирует на громкое мяуканье Сэнсэя, поэтому он пошел за Альбиной Петровной… К удивлению Елены Семеновны, Потапов ничего не стал уточнять, не задавал наводящих вопросов, а заговорил о другом:

– Насколько близко вы знакомы с Дашей?

– Ну, знаком по-соседски… – ответил Славик. – Она младше намного, поэтому в детстве не дружили, она маленькая была. А когда выросла, компьютер завела, тут и я понадобился. Звала меня всегда, если в компьютере неисправность, и все знакомство.

– Знаете ли что-нибудь о ее друзьях? Кто к ней ходит?

Славик задумался.

– Она двоим просила с компом помочь. Девушка, подруга ее, тоже из музучилища… Фамилия интересная – как же… как картон, вроде… Ардон! Ира Ардон. И еще за парня просила… Олег, фамилию не помню.

– Работали вы с их компьютерами?

– Да. К Ире два раза ходил. Она недалеко здесь, на улице Ленина живет. У нее комп стационарный. А Олег ноутбук сюда приносил, я его дома у себя смотрел.

– Кто приходил к Даше в последние дни, не видели? С кем она в последние дни общалась?

– Нет, видеть не видел. У нее ж квартира этажом ниже. Может, Альбина Петровна видела? А вообще с кем общалась – это же легко узнать: надо телефон ее посмотреть и комп.

– Так ведь опечатано! – вставила Елена Семеновна. – А телефон, кажется, забрали полицейские, они будут смотреть, кому она звонила. Нам вряд ли дадут.

– Насчет телефона я не знаю, а в компе посмотреть могу, – ответил Славик, минуту подумав. – С кем она там общалась.

Потапов поднял на него глаза.

– Вскрывать печать я не имею права.

– Вовсе не обязательно вскрывать квартиру, чтобы посмотреть комп! – пожал плечами компьютерщик. – У нее часто неполадки были: то вирус, то сама собьет что-нибудь. А ходить к ней хоть и близко, однако не всегда удобно: и я занят, и ее часто дома нет. А просит побыстрее сделать. Я ей и поставил такую программу, с ее согласия, конечно, через которую могу к ней со своего компа залезть. Она позвонит, что сбой, мол, я в свободное время, иногда рано утром, как с дежурства приду, посмотрю быстро и исправлю. Если хотите, сейчас поглядим!

Оба гостя были чрезвычайно удивлены: вот до чего техника дошла! Вот, значит, как теперь! Скоро и секретов у людей не будет. Ну, для следствия-то хорошо, конечно.

– Ну, посмотрите… – сказал растерянно Потапов.

Пока Славик щелкал клавишами, он еще раз огляделся. В центре интересов семьи были дети и компьютеры. Детские игрушки валялись в углу, флешки, жесткие диски, еще какие-то детали лежали на полке рядом с немногочисленными книгами. Елена Семеновна тоже с интересом разглядывала творческий беспорядок в кабинете семейного компьютерщика: и она в квартире Славика была впервые.

– Ну вот. – Славик повернулся к ним на вертящемся кресле. – Зашел в ее почту. Тут в основном переписка с матерью. Больше ничего нет. А, вот еще, это десять дней назад, от Олега письмо. Это тот самый парень, которому я ноут чинил… – Он внимательно вгляделся в экран и усмехнулся. – Ну, разошлись, как в море корабли. Посмотрите сами.

Потапов и Шварц уставились в экран – действительно разошлись, как видно. Письмо от Олега было короткое, но интересное: «Я любил немногих. Однако сильно. Что ж, прощай, Даша. Еще вспомнишь ты обо мне, думаю».

– А от нее ничего нет, никакого ответа? – Потапов вопросительно смотрел на компьютерщика.

– Нет, ответа нет. Стерла, может быть, – произнес тот. – А может, не стала отвечать.

– А к нему в комп ты залезть не можешь, Славик? – спросила Елена Семеновна, поверившая в безграничные возможности техники.

– Нет, что вы! – Компьютерщик даже обиделся. – Я эту программу только с согласия хозяина ставлю. А Олегу этому и не предлагал даже. Зачем? Я ему всего один раз и чинил, ему больше не надо. С какой стати я к постороннему человеку в комп буду проникать без особой надобности? Это и неэтично, и неинтересно мне совсем. Я хакерством не занимаюсь!

– Извини, Славик! – Шварц уже поняла свою бестактность и теперь ее заглаживала. – Я увлеклась! Просто, если они поссорились, интересно было бы узнать причину.

Славик молча и неодобрительно пожал плечами. Все еще обижался. Минуты две посидели молча. Хозяин вопросительно смотрел на гостей. Елена Семеновна тоже поглядела на Потапова вопросительно. «Ну что, пойдем?» – говорил ее взгляд.

Потапов же не спешил вставать, он задумался. И вдруг поднял глаза на Славика.

– А зачем вы вчера к Даше пришли?

Глава 9. Вальс-фантазия: Екатерина Керн

Недовольство композитора женой усиливалось. И с ее стороны тоже зрело недовольство. Мари знала о похождениях мужа. Она предпочитала не выяснять отношения прямо, но злость прорывалась, постоянно возникали мелкие скандалы по всяким ничтожным поводам. В сознании Глинки недостатки Марьи Петровны теперь тоже гипертрофировались.

– Жена моя принадлежит к числу женщин, для которых наряды, балы, экипажи, лошади, ливреи и прочее – это все. Музыку понимает она плохо или, лучше сказать, за исключением мелких романсов, вовсе не разумеет – все высокое и поэтическое также ей недоступно, – так говорил он Кукольнику.

Нестор поддерживал его недовольство женой.

– Она тебе не пара. Очень уж она простовата и ни по образованию, ни по уму нисколько тебе не подходит. Пустенькая девушка. Тебе нужна жена такая, как муза, которая бы согревала и вдохновляла ум, ласкала сердце.

И такая нашлась! Очень скоро, не решив еще проблему отношений с Марьей Петровной, Глинка встретил необыкновенную девушку, которая могла его понять и составить его счастье. Встретился он с ней случайно, у своей сестры Маши. Маша была замужем за Дмитрием Стунеевым, кстати, дальним родственником жены композитора (это в семье его брата, Алексея Стунеева, развивался четыре года назад роман Марьи Петровны и Мишеля).

Маша с Дмитрием теперь тоже жили в Петербурге: Дмитрий получил повышение – был назначен на службу в Смольный институт благородных девиц, дающую право жить на квартире при институте. Семья с радостью переехала из Смоленской губернии в столицу. Глинка, которому, по его словам, «гадко было у себя в доме», часто гостил у них. Чувствовал он себя у сестры много лучше, чем дома. У Дмитрия Стунеева часто бывали званые вечера, в которых участвовали воспитанницы и служащие института.

При всей увлеченности салонной жизнью Глинка продолжал работать; помимо мелких музыкальных пьес, он писал оперу «Руслан и Людмила», с которой связывал большие надежды. Работа, однако, шла медленно, урывками. Он не мог писать в тяжелой атмосфере ссоры. Отдушиной стали посещения Стунеевых.

В доме сестры все увлекались музыкой. Днем Глинка занимался на фортепьяно с юной племянницей Юлией (Жюли), а вечерами, когда собирались гости, нередко садился к роялю сам – импровизировал, пел.

Там и произошла его встреча с Екатериной Ермолаевной Керн, дочерью той самой Анны Петровны, которая когда-то вдохновила Пушкина на стихотворение «Я помню чудное мгновенье». Глинка тоже был близко знаком с Анной, в годы своей молодости, помнил и ее дочь. Однако теперь встреча стала неожиданностью. Эту встречу он рассматривал как послание судьбы.