Сверху корявыми буквами было написано:
Н.Д.? Кто он?.. Сеня озадаченно теребил нос: ни одного знакомого с такими инициалами он вспомнить не мог. Может быть, «неизвестный доброжелатель»?.. Ну конечно! Доброжелатель, и обязательно неизвестный, ведь истинное добро всегда анонимно, иначе о нем бы так быстро не забывали.
Пенкин развернул лист, и… у него подкосились ноги. План! Настоящий, желанный, который снился ему ночами, о котором грезил наяву!..
На кривом квадратике стоял жирный красный крест и подписи: «погреб» и чуть мельче: «левый угол за ларем».
У Сени захватило дух — наконец! В подлинности чертежа он не сомневался. Мама всегда верила в его звезду, а Сеня верил маме. Но вот так, сразу, в самом начале трудового пути?!..
Пенкин, опасливо оглянувшись, спрятал пакет за пазуху и через три ступеньки помчался домой, готовиться к ночной операции.
6
Счастливый прораб, крадучись и поминутно озираясь, добрался до цели незадолго до полуночи. Улица не освещалась, а фонарик включать кладоискатель предусмотрительно не стал. Повозившись немного со щеколдой у калитки, обливаясь холодным потом, он бесшумно скользнул во двор.
Дверь в доме оказалась незапертой. Внутри, уже подсвечивая себе фонариком, Пенкин благополучно миновал сенцы и вошел в комнату.
Всюду царило запустение. Пыль серым казенным одеялом покрывала пол и немногие, брошенные хозяевами при переезде вещи: стол, комод, два стула-инвалида да в углу массивный сундук с крышкой, узорчато окованной железом.
Но тишины в доме не было. Где-то потрескивало, по углам шуршало, скрипели половицы на кухне. Вдруг за спиной присевшего от страха Сени раздался мягкий, быстрый топоток. Крыса, пытался успокоить себя Пенкин. Сердце выбивало дробь где-то в левой пятке, фонарик прыгал в руке, словно пытался грохнуться об пол и тем покончить счеты с жизнью.
Прошло несколько томительных минут, прежде чем бледное пятно света выхватило толстое железное кольцо под столом. Обхватив столешницу, Пенкин пытался его приподнять — пустые хлопоты! «Да, это тебе не прессованная стружка!» — усмехнулся Сеня и налег на стол всем телом. Гр-рум! — древнее сооружение вздрогнуло и нехотя двинулось с места.
Пристроив фонарик на комоде, кладоискатель, замирая от восторга и ужаса одновременно, поднял тяжелую крышку. Из холодной и вязкой темноты, наполнившей пространство внизу, пахнуло плесенью и болотом. Сене даже почудилось приглушенное кваканье. Он посветил фонариком — на дне тускло мерцала вода, лестница явно отсырела, но выглядела вполне крепкой, и Пенкин рискнул. Зажав в зубах фонарик, он уперся руками в края и поставил обе ноги сразу на вторую ступеньку. В тот же миг гнилое дерево охнуло, и незадачливый кладоискатель полетел в расколовшуюся хохотом тьму…
— Ну как, внучек, не расшибся? — Голос был тих и участлив.
Сеня осторожно открыл глаза. Он сидел в той же комнате на шатком стуле и жмурился от яркого солнечного света, лившегося сквозь чисто вымытые окна. Перед ним на другом колченогом чудище удобно устроился махонький благообразный старичок, почему-то показавшийся знакомым…
— Ты покамест очухивайся, Семен Иваныч, а я тебе кой-чего расскажу, — ласково продолжал дед. — Зовут меня Кузьмой Васильевичем, профессия моя — домовой, а проживаю — в энтом доме, который ты со своей дружиной ломать надумал.
Пенкин начал медленно сползать со стула.
— Э-э, парень, ну чо ты, как девка, сразу — в обморок!.. Домовых не видел? — Кузька нагнулся и легонько дунул ему в лицо.
— Где я? — едва размыкая губы, спросил Сеня.
— Да здеся ты, на Береговой, куда и пришел! — обрадовался Кузька. — Да ты, никак, не признал меня?.. Я вчера вам малость сакаватор покурочил, — несколько смущенно напомнил он.
— А, так вы — хозяин? — в свою очередь обрадовался Пенкин. Неизвестный доброжелатель — вы? Письмо вы подкинули? Про клад?
— Подкинул, — сознался домовой. — Прям в ящик сунул, для скорости. Больно поговорить надо.
— Уф-ф! — облегченно вздохнул Сеня. — А я-то вообразил!.. — Он хохотнул. — Но давайте о деле. Велик ли клад? Золото, камни, валюта?.. Сколько процентов дадите? — Пенкин вытащил записную книжку и «Мицубиси», готовясь произвести необходимые расчеты.
Кузька запустил пятерню в кудлатую бороденку и начал яростно ее расчесывать.
— Уж не обессудь, Семен Иваныч, с кладом-то я тебя того… надул…
— Позвольте! — Сеня почти физически ощутил, как Синяя птица, кружившая над головой, снова начала набирать высоту. — Вы хозяин дома?
— Не, хозяев нету, все, считай, уже съехали. Таперича тут коммуналка.
— И что вы от меня хотите? — догадываясь о цели свидания, спросил Пенкин.
— Вот ты кто? — начал издалека Кузька. — Построитель! Значит, первое твое дело — строить, а не рушить. А ты с чего начинаешь? Еще и на пятак не сделал, а уж портишь на гривенник.
— Кузьма Васильевич, здесь вы не правы! — перебил Сеня, внутренне ликуя, что разговор поворачивает в нужное русло. — Философия жизни: ненужное, старое снести, чтобы освободить место для нового. И мне непонятно, почему вы так нервничаете? Дадут вам квартиру со всеми удобствами: тепло, светло и мухи не кусают. А тут… — он презрительно обвел глазами стены, — пыль да гниль, было бы по чему убиваться!
— Э, мил человек, своя земля и в горсти мила! А в энтих, железобетонных, куда ты собрался меня отселить, лишь ревматизм наживать. Не климат нам тама: печи нету, о батареи только задницу обжигать. Опять же ставенок нету, от земли далеко… Да только дело посерьезней, потому и вызвал тебя сюды.
— Так в чем же состоит дело? — задал наводящий вопрос Пенкин, явственно ощущая легкое хлопанье синих крыльев возвращающейся из поднебесья птицы счастья.
— Я про память поколений толкую. Сохранить ее надоть! В целости да сохранности — в образе нашего дома. Семнадцатый век! Не кот чихнул. Опять же Елизар Матвеевич ставил, заговорил дом от огня, от воды, от людской хулы, да вот от сакаватора — не сообразил. И то сказать, где ему было догадаться! Этих тупорылых тогда в наличии не было.
— Все памятники архитектуры, Кузьма Васильевич, в Горске давно взяты на учет, под охрану государства. А если вашего дома в списках нет, значит, он никакой ценности не представляет и подлежит сносу, веско добавил Сеня, прикидывая, сколь же удастся содрать с деда за отсрочку.
— Охо-хо! — страдальчески закатил глаза Кузька. — Память людская!.. Ума много, да разума нет. Век-от человеческий коротюсенький, чего накопишь, чего упомнишь? А вота нас бы кто спросил — порассказали бы, по пять, по шесть сотен векуем, кой-чего и в головенках имеется, да!
У молодого прораба снова ёкнуло под ложечкой:
— Как вы сказали?.. Человеческий — коротюсенький, а…
— Объединяться, говорю, надоть! Вашей обчественности — с нами, коренными домовыми, и вместе бороться против лихоимцев и бюрократов.
— Так в-вы что?.. Настоящий д-домовой?!
— От те на, приехали! — хлопнул себя по коленям Кузька. — Я ж тебе полчаса долдоню об энтом! Чо, психушку побежишь вызывать? прищурившись, поинтересовался он.
Пенкин попятился к выходу.
— Я… я, пожалуй, пойду. Д-домой, мама во-волнуется…
Оказавшись на пороге, Сеня рванул дверь и опрометью бросился вон. Прораб мчался по улице, не замечая прохожих и машин, пока перед глазами не поплыли красные круги. Он перешел на шаг и попытался сориентироваться. Это была старая часть города и, вроде бы, знакомая. Сеня подошел к ближайшему дому, пристально вглядываясь в проржавевшую, косо прибитую над самой калиткой табличку: «Ул. Береговая, 13…»
Ватные ноги больше не держали Пенкина — он сел наземь, привалившись спиной к столбу. «Не может быть!.. Я бежал минут пятнадцать! По кругу?.. Я прекрасно знаю город, как же так?.. Мама, я боюсь! — Мысли метались, страх — настоящий, липкий — спеленывал тело — Бежать! Немедленно!..» — Сеня вскочил.
— Передумали, Семен Иваныч? Вернулись? — раздался насмешливый голос.
— Опять вы? — Пенкин затравленно оглянулся.
— Конешно. Думаю, пущай немного проветрится парень, душно, небось, у нас-от. А таперича можно и беседу продолжить. — Кузька гостеприимно распахнул взвизгнувшую калитку.
— Насчет дома? — жалобно спросил Сеня.
— Насчет совести. Заходи, мил человек.
И Пенкин вошел.
7
В реставрационной мастерской было безлюдно: обеденный перерыв время святое, лишь в конце коридора кузнечиком потрескивала пищущая машинка. Заперев дверь кабинета, Фатьянов сел и расслабился.
«Вся эта чертовщина с голосами и подмигивающими фотографиями, конечно, галлюцинация. План застройки — это Сашка Хмелев сработал, больше некому. Ну, родной, погоди! Ты, по-моему, еще макет не сдал, а сроки все прошли. Так что, друг, не обессудь, ответный ход Е-2, Е-4! Сейчас найду заключение и — порядок, получи и распишись, как говорится!»
Игорь несколько раз глубоко вздохнул и открыл глаза. Не глядя, достал из нижнего ящика папку «Акты и заключения» и решительно шлепнул ее на стол. В комнате заметно потемнело — собиралась гроза. Фатьянов щелкнул несколько раз выключателем — настольная лампа перегорела. Чертыхнувшись, он вывинтил лампочку и полез за новой в шкаф. Достав запасную, Игорь вздрогнул. Перед ним, как и в прошлый раз, чинно сидел давешний «чокнутый» старик. Или другой?.. Этот вроде и постарше, и посолидней, и лысина более обширная, и лишь борода, пожалуй, такая же седая и клочкастая.
— Доброго вам здоровья, Игорь Евгеньевич! — часто закивал гость. — Не гадайте, я по тому же делу, что и. сотоварищ мой, Кузьма Васильевич.
Фатьянов судорожно сглотнул и начал шарить по карманам, ища сигареты.
— Да вы не волнуйтесь, Игорь Евгеньевич, я располагаю некоторым временем. Вы ведь собирались найти какое-то заключение? Я охотно подожду. — Посетитель опустил тяжелые веки и мелодично засвистел что-то себе под нос.
Фатьянов дрожащими пальцами развязал тесемки и заставил себя опустить глаза. Нужная бумага, как показалось Игорю, сама выскользнула из стопки и послушно легла на стол.
— П-прошу, — протянул ее почему-то гостю Фатьянов.
— Благодарствую, — отвел руку Игоря старик. — Мне известно, что там начертано, а вы — почитайте, почитайте!
Фатьянов пробежал глазами текст и машинально вытер галстуком холодный пот. «…Дом Елизара Матвеевича Бастрыгина представляет архитектурную и историческую ценность и подлежит полной реставрации и охране как памятник старины…»
— Бывает, Игорь Евгеньевич, по себе знаю, — утвердительно и ласково, как сквозь вату, доносилось до Фатьянова. — Понервничаешь, закрутишься — и вон из головы, перепутаешь чего-нибудь. Склероз называется. Сухие сороконожки пополам с кваском, натощак, по столовой ложке три раза в день — и как рукой!
— Вот что, товарищ домовой, — Игорь усилием воли сбросил оцепенение, — как вас величать?
— Архип Захарыч, с вашего позволения.
— Прекрасно! Архип Захарович, рад вам сообщить, что со мною подобные номера не проходят!
— Но ведь документ-с подписали вы-с, — вкрадчиво напомнил домовой.
— Ничего подобного! — с отчаянной решимостью Фатьянов разорвал пополам злополучный акт и бросил в корзину. — Гипнозу не поддаюсь, в мистику не верю, фокусы разоблачаю!
Он достал бланк, подложил копирку и вставил в каретку.
— Сейчас составлю новый акт и завтра подпишу у всех членов комиссии!.. — приговаривал Игорь, с чувством лупя по клавишам.
Машинка возмущенно всхлипывала, чихала, шипела и, наконец, совсем остановилась.
— Саботаж?.. — Фатьянов мрачно усмехнулся, — Ничего, мы и от руки можем написать! — И он принялся лихорадочно строчить. — За нос водить вздумали! Домовых нам еще не хватало! Посоветоваться с ними забыли!.. Все, готово! Можете убедиться! — Игорь сунул гостю одну из копий: — И оставьте ее себе на память.
— Весьма признателен, — Архип Захарович аккуратно сложил вчетверо лист и спрятал в карман. — То, что надо! Благодарю от имени всей нашей колонии и от себя лично! Вы — настоящий человек. Ваш дом будет отныне под нашей охраной, перекроем все щели — ни одна беда не просочится, лихо отведем, напасти заговорим!
— Вы что там бормочете? — встревожился Фатьянов, мельком взглянув на текст: — «…подлежит полной реставрации и охране…»
Он был близок к обмороку, лицо посерело, тошнота волной подкатила к горлу.
— Но ведь это не я решаю, — наконец устало произнес Игорь. — Есть постановление исполкома: построить на месте вашего дома гостиницу. Более удобной площадки нет поблизости.
— Есть! — развеселился Архип Захарович. — И бумажки все уж выправлены, в папочке у вас лежат-полеживают…
Фатьянов, ничему уже не удивляясь, начал перебирать документы, ничуть не сомневаясь, что обнаружит необходимый.
— Гениально! — Игорь неожиданно расхохотался. — Как вам это удается, Архип Захарович? Откройте секрет!.. Мы год бились, ходили, доказывали, митинговали — все тщетно! А тут… доверьте тайну, никому не скажу, слово!
— А нету секретов, — гость обескураженно развел руками. Профессия такая. Да и учимся оной не пять лет, — домовой лихо подморгнул, — а за пятьсот-от годков и печной научится. Это вроде начальной грамотки вашей. Другое худо — учить некого становится. Деревенские — печные да банные — совсем отделились, и за родню нас не признают, а молодежь вконец обленилась — ей бы чего послаще да попроще. Вот „пряталки“, „пугалки“, „перевертыши“ — это они еще осилят. А как чего посерьезней, так и норовят схалтурить. А в последнее время повадились тайком на шабашки к ведьмам лесопарковским мотаться. В рабочее время!.. — Архип Захарович даже поперхнулся от возмущения. — День спят, ночь гуляют. Да еще пристрастились к муравьиной кислоте, бр-р!.. Налакаются, а после язвами да гастритами маются — беда!
— Да, смотрю, и у вас проблемы не легче, — посочувствовал Игорь.
— И-их, — тяжело вздохнул Архип Захарович. — А с другой стороны, чего от них требовать?.. Ребятня десятого да тридцатого года рождения и домов-то путевых не видела: панель да шлакоблок, шлакоблок да времянка, да вагончик с палаткой. Какие-такие традиции передашь в них? Веришь, Евгеньич, как посвящение проводить, с ног сбиваемся. Не во Дворце же спорта собирать народ — и скользко, сквозняки гуляют, вместо нормального пола — лед, а огонь где-то под потолком, мертвый, холодный — рук не согреешь, не то что спину… С появлением реставрации вашей маленько воспряли, — Архип Захарович посветлел лицом и едва заметно улыбнулся. — Никак за ум люди взялись! Хотя бы малое спасти от тлена, где бы душа могла притулиться.
— Послушайте, Архип Захарович! — загорелся Игорь. — Есть конкретное предложение — давайте заключим союз! Вы находите дома, где душе человеческой, как говорится, будет уютно, и оформляете таким вот макаром, — он кивнул на распухшую от документов папку, — необходимые бумаги. Наше дело — быстро привести жилище в порядок, ну а дальше владейте, охраняйте очаг, наполняйте теплом, помогайте людям окончательно не озвереть, — добавил Фатьянов шутливо, явно пытаясь скрыть смущение.
— С превеликим удовольствием! — пылко откликнулся домовой. — Нам это не в тягость, а в радость!
— Значит, договорились, — Игорь крепко пожал детски-сухонькую руку деда. — А все-таки признайтесь, Архип Захарович, заставили меня акт нужный подписать? Вынудили?
— Неужто, Евгеньич, ты до сих пор не уразумел?.. Совесть твоей рукой водила, что в душе живет. А я токо помог ей наружу выкарабкаться, щелочку махонькую проковырял. На это вся надежда, а ты — заставить…
— Архип Захарович, переселяйтесь ко мне, а? Один ведь как перст.
Голубенькие глазки домового подозрительно заблестели.
— Не могу, — отказался он. — Обчество бросить не могу, сотоварищей. Да и дома у тебя нет, куда зовешь? Хрущоба твоя — не дом, а так, крыша общая.
— Ну что ж, — излишне бодро начал Фатьянов, — на нет — и суда нет. Будем сейчас туннель прокладывать к душе одного матерого… Работа долгая, приготовься, Захарыч: там жиром все заплыло.
Игорь несколько раз настойчиво крутил диск, набирая нужный номер, пока на другом конце провода не сняли трубку.
— Фатьянов, ты? — зарокотал Толстопятов так, что все сказанное отчетливо было слышно в комнате. — Что хочешь сообщить?
— Антон Кириллович, я должен извиниться. Затмение нашло перепутал бумаги. Гостиница — на Неточной, вместо гаражей, а дом на Береговой, действительно, семнадцатый век. Поразительно, но факт. Что будем делать? Включать в план?
— Как что делать? Реставрировать! — Трубка гаркнула так, что Фатьянов невольно отпрянул. — У меня тут делегация целая! Строители пришли с прорабом, требует разрешения отремонтировать дом бесплатно! Что молчишь?.. Ступор напал?.. Ха-ха-ха! — грохотал Толстопятое. Новое мышление — в действии! Привыкай, начальник!.. — И уже серьезным тоном зампредисполкома приказал: — Так что давай, подключайся. В реставрации они — ни уха, ни рыла. Руководи, Фатьянов, а я прессу подключу. Такой почин нужно осветить, раструбить по всей стране поднять общественность на ноги! — В трубке запикали короткие гудки.
— Слышали? — Игорь повернулся к Архипу Захаровичу, но… того уже не было: домовой исчез.
Фатьянов подошел к окну, вытащил сигарету, бросил в урну смятую пачку.
За окном все замерло в ожидании дождя. Сизые тучи, казалось, задевают своими лохмами антенны на крышах новеньких девятиэтажек. Ни машин, ни прохожих, ни птиц — все попряталось, затаилось. Игорь размял сигарету и щелкнул зажигалкой. В ту же секунду ослепительно блеснуло, и в этом фантастическом свете ему вдруг почудилось…
Исчез типовой микрорайон, и на его месте, вознося к яркому синему своду иглы шпилей с легкими крыльями крестов на вершинах, встал красавец собор, словно облеченный в камень гигантский водяной вал с застывшими на гребне его пенными шапками сияющих куполов. А от собора вниз, к реке, по крутому склону холма, сбегали тремя ручейками однои двухэтажные дома, окутанные легкими облачками затейливой резьбы…
Поделиться книгой: