Публикации на портале Rara Avis 2015-2017

Человек из современности попадает в прошлое и налаживает там жизнь. Если герой «Янки при дворе короля Артура», в общем, кончил неважно, то современные отечественные романы о попаданцах обычно имеют счастливое завершение.

Аляску не продали, Николай II спасён вместе с семьёй, Сталину накануне войны подарили чертежи баллистической ракеты на промокашке, и история пошла иначе.

Лучше она пошла.

Исторические знания авторов оставляют желать лучшего, да и литературные свойства этих романов нехороши — но они обслуживают смутное желание обывателя. Вот я, простой человек, должен обладать каким-то преимуществом по праву рождения. И современность представляется такому человеку легко конвертируемой при перемещении в прошлое. То есть этот человек отсюда знает, «как было надо».

Ровно тоже происходит и с выборами куда менее крупными, чем исторические.

И в связи с этим Нобелевская тема до сих пор не отпускает соотечественников.

Дело в том, что сейчас Нобелевский комитет опубликовал документы по поводу присуждения высокой премии родом из 1965 года.

Ничего в этом нет удивительного, такие публикации происходят регулярно — срок конфиденциальности определён в пятьдесят лет, и вот как раз пришло время.

Но особенность 1965 года в том, что Нобелевскую премию получил коммунист, член ЦК КПСС, депутат Верховного Совета, лауреат Сталинской и Ленинской премий, академик Академии Наук СССР. Полковник, наконец. Это потом он будет ещё дважды Героем Социалистического труда. Одним словом, Нобелевскую премию тогда получил Михаил Шолохов.

И в дипломе ему написали: «За художественную силу и цельность эпоса о донском казачестве в переломное для России время».

А сейчас мы разглядываем списки представленных к награде, как некую альтернативную историю.

Там есть Владимир Набоков и Анна Ахматова (которые ни тогда, ни потом этой премии не получили).

Есть и Хорхе Борхес, которого выдвигали много раз, но, в конце концов, он поехал в гости к Пиночету, похвалил его за борьбу с коммунизмом, и сравнительно левые шведы окончательно на Борхесе поставили крест.

Были выдвинуты в 1965-м Эзра Паунд, Уинстен Хью Оден, Юкио Мисима.

Этим тоже не перепало.

Были выдвинуты Луи Арагон, Мартин Бубер, Лоренс Даррелл, Фридрих Дюрренматт, Макс Фриш, Эрнст Юнгер, Андрэ Мальро, Сомерсет Моэм, Альберто Моравиа, Пабло Неруда, Константин Паустовский, Жорж Сименон (детективщиков, как и фантастов, кстати, традиционно отвергают), Эптон Синклер и Торнтон Уайлдер.

Это я не всех перечислил — в списке девяносто писателей, а три-четыре имени я не разобрал из-за плохого качества машинописной копии.

Причём там есть такие экзотические писатели, которых не сыскать в лучших поисковых системах.

Впрочем, Шмуэль Агнон, что был отвергнут в том году, получил премию в следующем, вместе с Нелли Закс, которая тоже присутствует в списке 1965 года. Самуэлю Беккету дали в 1969-м.

Итак, из девяноста номинантов выбрали Шолохова.

И тут интересны три обстоятельства.

Первое заключается в том, что во всей этой истории с Шолоховым вылезает некоторая обида — вот неприятный человек, а написал знаменитый роман.

Поэтому до сих пор горят споры «А он ли его написал?»

Это чрезвычайно интересный предмет для анализа — вот наш внутренний мир, состоящий из представлений о мире внешнем, опыта, вкусов и убеждений — и вдруг появляется неудобное обстоятельство.

Его нужно как-то встроить во внутренний мир, во все эти этические и эстетические системы.

Право, мы помним про то, что Шолохов годом спустя скажет про попавших в лагеря Синявского и Даниэля: «Попадись эти молодчики с чёрной совестью в памятные 20-е годы, когда судили, не опираясь на строго разграниченные статьи уголовного кодекса, а руководствуясь революционным правосознанием… (бурные аплодисменты)… Ох, не ту бы меру наказания получили бы эти оборотни!»[13], что переводится на бытовой язык как «Скажите спасибо, что не расстреляли».

Не милость к падшим призывал, одним словом.

Ну, знаем мы и много ещё чего о Шолохове.

То есть другое авторство решило бы массу психологических проблем, поскольку человек этический стремится к какому-нибудь неразрушающему его мир объяснению.

Все аргументы против авторства не очень убедительны, на них существуют контраргументы, но говорить об этих спорах неловко — они окончательно перешли в сферу, где обсуждают, были ли американцы на Луне. Тут главное, не раздражать собеседника.

Другие говорят, что «Тихий Дон» — плох сам по себе, а его успех — лишь результат советской пропаганды.

Но, конечно, это была чрезвычайно популярная с момента написания книга. И не только на родине, а именно во всём мире — её переводили до Второй мировой войны (и, разумеется, после) в самых неожиданных странах. Многие иностранные литераторы признавались в том, что на них повлиял Шолохов. Недаром Сартр, отказавшийся от премии, говорил, что не возьмёт, пока не дали Шолохову (в его письме по этому поводу можно усмотреть много позы и чужой эстетики, но, как ни крути, это был красивый жест).

«Тихий Дон» — книга Нобелевского канона.

Второе обстоятельство в том, что эти споры закручены вокруг темы справедливости.

Надо было вот как — а вышло несправедливо.

А справедливости вовсе нет.

Мир так устроен, и не только мир литературного признания.

Просто то, что хорошо встраивается в наш внутренний мир — справедливо, а прочее нет. Это с некоторой издёвкой формулировал математический академик Колмогоров: «Если из высказывания P следует Q, и Q приятно, то P истинно»[14].

Единственное, что мы знаем о мире, так это то, что он причудлив. Пит Сигер читает «Тихий Дон» и по мотивам приведённой там песни в 1955-м сочиняет свою — «Где цветы». Марлен Дитрих в 1962-м поёт «Sagmir, wodie Blumensind», а через год приезжает в СССР и встречается с Паустовским: «Я была так потрясена его присутствием, что, будучи не в состоянии вымолвить по-русски ни слова, не нашла иного способа высказать ему своё восхищение, кроме как опуститься перед ним на колени»[15].

Это, однако, известная история.

Но если бы в 1965-м Нобелевскую премию дали номинированному на неё Паустовскому, то вот это был бы куда более интересный казус.

Наконец, случай Шолохова помогает понять, за что мы любим какую-нибудь книгу. Как и что влияет на эту любовь (или нелюбовь).

Все эти списки полезны не тем, что вызывают у кого-то раздражение, а тем, что показывают, как устроено общественное мнение (хорошо, некоторая малая часть общественного мнения, формализующаяся в конце каждого года на протяжении целого века — за вычетом мировых войн).

А вот тревожное отношение к упущенным возможностям выглядит будто история про попаданцев, которые отправляются в прошлое для ревизии списка, ревизской сказки, шиндлеровской вписки. Только предупреждают не Сталина о нападении, а сообщают Нобелевскому комитету о том, что хорошо бы дать премию Набокову, а то он помрёт скоро. Ну, или Мисиме дайте, а то он уже примеривается ко всякому колюще-режущему.

Мы из будущего, мы знаем, что почём.

11.01.2016

​Подлинность арбы (о встрече Пушкина и Грибоедова)

Только что случился юбилей поэта Грибоедова. Его можно называть поэтом, дипломатом, музыкантом или как-то иначе. Человек это был синтетический — в том смысле этого слова, который означает соединение занятий и умений.

Но к несчастью, Грибоедов ещё и символ страшной смерти молодого талантливого человека.

Однако детали образа всё время ускользают.

Раньше был такой канон рассказа о поэте — его убила не толпа в чужой стране, а царь.

Юрий Белинков в своей книге о Тынянове, который тоже умирал мучительно, нестарым ещё человеком, но — от болезни, писал:

«Император Николай Павлович был недоволен поэтами.

Поэты писали про дожди, туманы и холодный северный ветер. Они были в оппозиции к господствующему мнению о том, что все на свете прекрасно.

Император приказал цензорам, чтобы смотрели за погодой в стихах.

— Разве у меня плохой климат? — строго спрашивал император.

Он подозревал, что поэты только делают вид, будто они недовольны климатом.

Поэты были недовольны тем, что не могли писать то, что хотели. Северным ветром, бореем, они называли казни, ссылки, гонения, запреты и резко повысившуюся роль жандарма в судьбах русской культуры.

Некоторые писали о том, что они недовольны.

Их убивали.

Писатель — это гонец, который приносит вести о времени. В средние века гонцов, которые приносили плохие вести, убивали.

Самые верные вести о своем времени принесли Пушкин и Грибоедов.

Вести были плохими, гонцов убили.

Юрий Тынянов писал о поэтах, которые принесли самые верные вести о своем времени, о поэтах, которые были недовольны и которых за это убили»[16].

В романе Тынянова описаны последний год Грибоедова, и подробно — его гибель.

Мученическая смерть страшна и для неочевидцев. 7 апреля 1829 г. Вяземский писал И. И. Дмитриеву: «…Я так себе живо представляю пылкого Грибоедова, защищающегося от исступленных убийц, изнемогающего под их ударами. И тут есть что-то похожее на сказочный бред, ужасный и тяготительный».

Роман Тынянова кончается тем, что мёртвый Грибоедов на простой арбе, между двумя мешками соломы, медленно и терпеливо едет к Тифлису.

Это одна из самых знаменитых сцен русской литературы, потому что «Путешествие в Арзрум», которое Тынянов почти дословно переписывает, при этом пересказывая как очевидец, оказавшийся между Пушкиным и Грибоедовым на горной дороге.

Пушкин писал так:

«Я стал подыматься на Безобдал, гору, отделяющую Грузию от древней Армении. Широкая дорога, осененная деревьями, извивается около горы. На вершине Безобдала я проехал сквозь малое ущелие, называемое, кажется, Волчьими Воротами, и очутился на естественной границе Грузии. Мне представились новые горы, новый горизонт; подо мною расстилались злачные зелёные нивы. Я взглянул ещё раз на опалённую Грузию и стал спускаться по отлогому склонению горы к свежим равнинам Армении. С неописанным удовольствием заметил я, что зной вдруг уменьшился: климат был уже другой.

Человек мой со вьючными лошадьми от меня отстал. Я ехал один в цветущей пустыне, окруженной издали горами. В рассеянности проехал я мимо поста, где должен был переменить лошадей. Прошло более шести часов, и я начал удивляться пространству перехода. Я увидел в стороне груды камней, похожие на сакли, и отправился к ним. В самом деле я приехал в армянскую деревню. Несколько женщин в пестрых лохмотьях сидели на плоской кровле подземной сакли. Я изъяснился кое-как. Одна из них сошла в саклю и вынесла мне сыру и молока. Отдохнув несколько минут, я пустился далее и на высоком берегу реки увидел против себя крепость Гергеры. Три потока с шумом и пеной низвергались с высокого берега. Я переехал через реку. Два вола, впряженные в арбу, подымались по крутой дороге. Несколько грузин сопровождали арбу. «Откуда вы?» — спросил я их. — «Из Тегерана». — «Что вы везёте?» — «Грибоеда». Это было тело убитого Грибоедова, которое препровождали в Тифлис»[17].

Пушкин рассуждает о Грибоедове — фактически, это запоздалый некролог, оставшийся, впрочем, единственным некрологом — и заканчивает:

«Не знаю ничего завиднее последних годов бурной его жизни. Самая смерть, постигшая его посреди смелого, неровного боя, не имела для Грибоедова ничего ужасного, ничего томительного. Она была мгновенна и прекрасна.

Как жаль, что Грибоедов не оставил своих записок! Написать его биографию было бы делом его друзей; но замечательные люди исчезают у нас, не оставляя по себе следов. Мы ленивы и нелюбопытны…»[18].

У Тынянова это выглядит так: волы поднимаются в гору. Грибоед между двумя мешками приближается к мосту. Только что переехавший мост верховой в чёрной бурке спрашивает по-русски, откуда они. Опознавший Грибоеда в Тегеране купец Аветис Кузинянне охотно говорит, что из Тегерана, а что везут, так — «Грибоеда».[19]

Вот с этой арбой и простым деревянным ящиком в русской литературе — целая история.

Видел ли Пушкин этот ящик?

Об этом спорят до сих пор.

Долгое время это не обсуждалось, потому что Пушкин оставался богом.

Его суждения считались божественными, то есть — непререкаемыми.

Оттого Сальери был убийцей, а Годунов — убийцей ребёнка.

Потом наступила закономерная эпоха сомнений.

В нашем случае, говорили, что странна арба и несколько грузин на пустой дороге.

Действительно, мёртвого посла встречали пышно. Империи была нанесена обида, и империя, не то чтобы очень любившая живого, оказывала особые почести мёртвому.[20]

«Как так?» — недоумевает современный читатель. И куда потом делась эта пышность?

Но Василий Потто продолжает: «Народ провожал покойного до второго источника по эриванской дороге. Здесь отслужена была последняя лития, гроб сняли с колесницы и повезли дальше уже на простой грузинской арбе, так как горная дорога не допускала торжественного шествия. Поручик Макаров с несколькими солдатами Тифлисского полка назначен был сопровождать гроб до Тифлиса»[21].

Но как у Пушкина поручик с несколькими солдатами превратился в грузин — непонятно. В рукописи Пушкин меняет количество волов, это вообще не прямая запись, а поздняя вставка.

Происходит путаница и с географией.

Перевал зачем-то назван теперь Пушкинским.

На нём поставлен памятник. Памятник этот переставляли.

Место его произвольно.

Но деревья, ущелья и перевалы у Пушкина тоже поменяны местами.

Про это писали многие пушкинисты[22], пишут и сейчас краеведы — ничего в этом удивительного нет. Пушкин печатал «Путешествие в Арзрум» через несколько лет после событий, чужие названия наслаивались одно на другое, даты были сложно высчитаны.

Даты путешествия, что смыкаются на 11 июня, и вовсе сбиты чумными карантинами.

Неравномерность движения Пушкина и Грибоедова придаёт событию особую мистику.

Писали также, что: «Карантины на эриванской дороге замедлили прибытие тела Грибоедова в Тифлис до последних чисел июня. С того времени и по 18 июля, день, назначенный для погребения, оно простояло также в карантине, в трех верстах от города»[23].